Баллада о борьбе

Сложно было сказать, что не так, потому что «не так» — было все. Стас смотрел по сторонам и словно бы не узнавал мир, потому что никогда (он поклясться был готов, кровью и родом поклясться), никогда прежде не были осень и зима столь холодными и мерзкими, никогда не бродило по лесам и дорогам столько темных тварей, никогда люди не отворачивали от него лица будто в брезгливых гримасах. Так много «никогда», столько всего «не так». Постоянно шмыгающий носом в слабой, а оттого неисцелимой простуде Лара, меланхолично-задумчивый Илай и ненормально веселый Гай — были, право, лишь засахаренными украшениями сего «десерта». От которого, Стас подозревал, ждет его несварение. Впрочем, задумываясь, он и сам не понимал, чего, собственно, ожидал. Казалось, следовало предвидеть. Вот в тот момент, когда закончился не бой, но бойня, когда князь вампирский, улыбаясь широко и удовлетворенно, начал обсуждать с Гаем дальнейшие их планы, когда в диалоге проскользнули слова «лес» и «деревни» — вот тогда следовало осознать и убояться. Но нет. Тогда — нет. Тогда Стас не понял, потому что не понял бы ничего. Даже если б волей Богов явился бы ему тогда он сам из воплотившегося уже грядущего и предупредил, он бы не понял, потому что раны, едва поджившие, болели, в носу стоял дикий смрад, живот сводило от ужаса и отвращения, а в памяти был еще так жив сам бой, ближе к концу которого и появился из Тьмы и теней князь со своими воинами и орком-менестрелем. Едва ли кто из орденцев мог еще сопротивляться к их приходу, но князь тому не расстроился, посмеялся только, и смех его звенел у Стаса в ушах, пока вампиры бросали мертвых и недобитых на кострища, пока князь те костры запаливал, пока орк смотрел молча, стоя почти торжественно подле Илая и той самой девки, что продолжали резать, продолжали жечь, продолжали смеяться. Тела от их ног оттаскивали вампиры, они же подносили следующих и следующих жертв, и Стас готов был признать: сие выглядело менее жутко, чем когда Илай притягивал их чистой силой, но и более — тоже. Поэтому — когда князь заговорил с Гаем, Стас слышал все, но ничего не понимал. Поэтому последовал за ними без вопросов и возражений, уповая лишь, что милосердием Богов Лара останется бессознательным довольно, чтоб они деревню эту — бойню эту — покинуть успели. Тут повезло: целитель пребывал в полной бессознательности на протяжении всего действа и очнулся лишь многим позже, почти сутками позже, уже на тракте, уже укутанный парой вампирских плащей (князь лишь посмотрел на своих воинов со значением, и те отдали, не говоря ни слова). Очнулся и глазами захлопал, безмолвно спрашивая «что я пропустил». Стас не мог ему рассказать. Не мог — и не смог. Радовался еще, что на ночлег не останавливались и не планировали, потому что сие позволяло натянуть на лицо ворот плаща и не говорить вовсе, радовался, что скакали и скакали, поддерживаемые чужой силой, щедро льющейся откуда-то из головы их причудливой кавалькады, силой, что обтекала Лару (и слава Богам, слишком чернильно-черной она была), но доставалась всем остальным, снимала усталость, притупляла боль, помогала держать открытыми глаза. А Стас хотел. Хотел держать их открытыми. Казалось, если прикрыть, если моргнуть даже, он снова окажется там, и светлые, орденцы, воины и маги, подобные им с Гаем пару лет тому, снова будут кричать надрывно и страшно, кричать и умирать, а Илай будет смеяться. Так что Стас не моргал. Дышал-то через раз. Отряд, более напоминавший караван или бродячий цирк, встретил их на полдороге, и Стас, право, не знал смеяться или плакать. К тому моменту уже нещадно ныла растревоженная скачкой нога, перед глазами все стояли столбы посреди кострищ, восставшие мертвецы, рвущие людей на части, Илай и полураздетая девка рядом с ним, вырезающие сердца из чужих грудей, жгущие их темным пламенем, улыбающиеся блаженно и умиротворенно. Стас встряхнул головой, силясь избавиться от сонного оцепенения и порожденных воспаленным сознанием образов, Лара повернулся к нему, губы шевелились, но не получалось разобрать ни слова, и он был болезненно близок к тому, чтобы закричать, когда из-за поворота широкой дороги показалась дивная процессия. Пешие и конные вперемешку, да и то, конные — верхом на пахотных лошадях, на тягловых. Одетые как крестьяне, но при оружии. Голосящие песни, но с серьезными, едва ли не мрачными лицами. В иной день Стас бы засмеялся или потянул из ножен меч, но: болела распоротая тварью, не долеченная Ларой и растревоженная скачкой нога, перед глазами мелькали кровь и тела, мертвые и еще — еще — живые, а горло сжимало животным каким-то ужасом. Поэтому он не засмеялся. Поэтому он и к мечу не потянулся. Смотрел просто, как дурак, на приближающихся к ним людей и думал, что если это и есть Дикая Охота из страшных сказок, если она вот такая, нелепая и пугающая, то он отдаст им свою жизнь без спора и без драки. Просто потому что. Но нет. Оказалось, не Охота. Оказалось, темные из тех самых деревень, о которых он уже и позабыть напрочь успел. Вампирский князь хохотал до слез, орк, Сирин, качал головой неодобрительно, отчитывал даже предводителя этого «балагана», как он выразился, когда они съехались, а Стас слушал не прислушиваясь, крепче удерживал в седле сбледнувшего от обилия Тьмы Лару и думал, что устал бояться. Думал, что все лучше — чем вот так. Ошибался. До леса скакали без привалов тоже, в какой-то момент Стас не выдержал уже, содрогнулся от боли, потер бедро и ощутил почти в тот же миг растекающуюся по телу вспышку светлой, чистой, согревающей и снимающей боль силы. Но лишь вспышку, потому что Лара вдруг остановился, отдернул руку и отдернулся всем телом с хриплым: — Прости! — перешедшим в приступ жестокого кашля. Едва получилось удержать его в седле, так сильно он трясся. Стас дождался окончания приступа, дождался, пока тот отдышится, и лишь потом отпустил, позволив, как прежде, улечься на грудь, спрятать лицо в складках плаща. Дышал Лара неровно, с присвистом. Пришло в голову попросить Илая о помощи (тот, если помнилось верно, исцелять в серой грани умел), но Стас поднял голову и встретил насмешливый, холодный, презрительный почти взгляд. — Не Светом рядом со мной, — бросил Илай, прежде чем ударить кобылку пятками и нагнать князя с Гаем. — Разве я неясно объяснял? Ответа он не ждал и — казалось — не хотел. Лара дрожал в его руках и ничего не говорил, Стас молчал тоже, дорогу вскоре сменили поля, потом редкий еще лесок — начало перелеска, где стояли они лагерем с вампирами, где орк учил их бою на мечах. Стас думал, тут они и остановятся, но Илай, Гай, князь вампирский гнали коней дальше, словно не боялись совсем, что те переломают ноги о выступающие из земли переплетающиеся корни. Переломают ноги, переломают шеи себе и всадникам. Ни одна из лошадей даже не оступилась. В следующий раз Стас подумал, что они пришли, когда коней вели уже в поводу, а из-за деревьев виднелись дома. Ну, как дома. Наскоро выстроенные прямо посреди леса времянки — вернее было б. Но они были, и Стас снова решил, что сие и есть конечная точка их пути. Снова решил — и снова ошибся, потому что опять не остановились, потому что троица темных побратимов вела их дальше, дальше и дальше в чащу. И все шли — вот что удивительно. И никто не спорил. Наверное, был и второй момент, когда следовало проникнуться и осознать, что ничего уже не станет хорошо, ничего не станет, как прежде. Вот когда процессия, поименованная Сирином балаганом, подошла к ним вплотную, и один из возглавлявших ее, темный, маг, знакомый по Обители не-Ордена, спасенный оттуда, спешился и склонился не перед князем, не перед орком, но перед Гаем и Илаем. Склонился и сказал: — Долг наш перед принцем Тьмы и лордом Тьмы велик и неизбывен. Мы не смогли послужить вам в этот раз, но будут и иные битвы. Он сказал, а Илай не засмеялся, не отмахнулся, не отшутился. Улыбнулся холодно и кивнул принимая. Будто — не был на самом деле рабом. Будто — так было должно. Следовало догадаться тогда, но стерлось, позабылось за болью, за хохотом князя и руганью орка, за общим безумием явления этих темных и всего происходящего. Стерлось. Позабылось. Выросло, окрепло и вернулось втрое. Они шли через этот проклятый лес, и Стас тащил Лару на себе, вел коня, стараясь не шататься и не трястись самому, и никто — никто — не думал даже помочь. Никто, казалось, и не замечал. А шли долго. Руки успели занеметь от холода и усталости, Принц начал спотыкаться, Лара давно уж висел на его руках и даже ногами сам не перебирал, когда они вышли наконец к селу в десяток дворов, к селу, где встречали их люди, встречали хлебом, солью, радостными и изумленными возгласами и — взглядами. На вампиров глядели, как на давних друзей, на орка — с опаской и уважением, на Гая и Илая — с плохо скрытым восторгом и отчаянным любопытством. На Стаса — никак. Сельчане скользили по нему глазами равнодушно и почти недоуменно, едва ли не презрительно. Вскидывали брови, переглядывались и перешептывались, чтобы секундой спустя зацепиться взглядом за иных пришедших и онеметь, заулыбаться широко, стать совсем иными, словно Стасу все показалось. Но ему не казалось. Нет. Потому что времени с тех пор прошло уже преизрядно, а ничего не изменилось. Иногда вертелось на языке, на самом деле, хотелось рассказать, пожаловаться, потребовать своей доли не восторгов, но уважения хотя бы, но он смотрел на спутников своих и молчал. Ведь оно как: он скажет, а что после? Лара начнет дергаться ночами и шарахаться от каждой тени, Гай тяжко вздохнет и закатит глаза, а Илай и вовсе, не сдерживаясь, покрутит пальцем у виска. Иногда еще думалось, что дальше будет лучше, но дальше — наступало, а лучше не становилось. Они смотрели на него равнодушно и презрительно, эти сельчане, эти крестьяне, и темные, и даже — даже! — лишенные сил вовсе, избегали и отворачивались. Им выделили избу, потеснившись, на две комнаты (невиданная, это даже Стас понимал, роскошь), но изба и печь не помогали, и он мерз, он постоянно мерз, а Илай не грел его ночами, исчезая с закатом, невзирая на сколь угодно неодобрительные взгляды. Плащ, отжалованный Гаем, не помогал. Заклятья Лары — не помогали тоже. Казалось, промораживал не ветер даже, не природа — Тьма. Будто против них восстала сама ночь, сама стихия. Вот поэтому Стас и не знал, что думать. Вот поэтому все и было настолько «не так». Илаевская девка, та самая, из той деревни, жила с ними, словно четверых на одну избу мало. Еще — и к девке, и к Илаю, и к Гаю постоянно шастали то вампиры, то орк, то местные крестьяне. Чаще прочих приходил тот темный, что склонился на тракте — Аскольд, если Стас верно запомнил — и ладно бы просто душеспасительные разговоры вел да о Тьме расспрашивал. Нет ведь, приходил и заводил шарманку о неурожае, о небывало холодной зиме («разве бывало так раньше?» и спокойное «да много чего раньше не бывало» от Гая), о детях, что требовали обучения, о людях, недостатке исцеляющих зелий и провианта. Хотя слов таких темных крестьянин, конечно, не знал. В его устах звучало так, что уши резало от попыток подражать в речи Илаю, Гаю и князю. Стас одернул раз, другой. На третий — одернули его. — Не прав тот, кто не желает учиться, а не тот, кто пытается, но совершает ошибки, — припечатал Гай почти лениво, грея руки вокруг кружки отвара на душистых травах, и темный, Аскольд, воззрился восторженно и влюбленно, даже Лара согласно покивал, словно не прав был Стас. Это всегда так заканчивалось теперь. Он всегда оставался виноват. Лишним оставался. Паршивое это было ощущение. Полузабытое за давностью лет и все же неуловимо иное: во дворце Стас был господином, не неуклюжим придатком к другим, всем нужным и всем важным людям. Пусть даже отец оставлял его за скобками, пусть даже не доставалось ему ни внимания, ни настоящих дел и свершений — там он мог придумать их сам, приказать, устроить. Здесь — нет. Здесь оставалось точить меч, лежать, глядя в низкий, покрытый копотью и пылью потолок, переговариваться с Ларой, пока тот не начинал хрипеть, так и не долечившийся толком, а после просто идти по соседним избам собирать ужин. Для принца. Для лорда. Для «бедной девочки». Не для себя. Скрипнула дверь, но Стас даже не повернулся к ней, погруженный в свои горькие раздумья-воспоминания. Неправильность бытия давила, потрясала. Заставляла желать вернуться в прошлое — пусть даже в Измир вернуться — и помириться с Илаем прямо там, уговорить остаться еще и еще. Так, чтобы села те перемерли от болезни. Так, чтобы нажравшаяся дармовых жизней и силы тварь вышла на отряд Ордена, схлестнулась с ними и пала от их руки. Так, чтобы не оказаться здесь в итоге. Кто-то кашлянул осторожно, привлекая к себе внимание, и Стас все-таки поднялся рывком, сел. В дверях, едва притворив за собой и впуская в избу прохладный воздух из сеней, стоял тот самый темный, Аскольд. Стоял и смотрел, неуверенно как-то, с сомнением смотрел. С сомнением, но без презрения. — Чего тебе? — неласково вышло, Лара поморщился даже, а девка поднялась из-за стола, где штопала чью-то рубаху, налила воды и поднесла незваному гостю. Крестьянка, еще и порченая. Что с нее взять? — Прощения прошу за беспокойство, — подбор слов заставил скривиться, как и всегда, но Стас не стал поправлять, милостиво кивнул и рукой махнул, продолжай, мол. — Праздник сегодня, воины княжича набили дичи, костры разожгли уже. Не побрезгуйте и вы нашей трапезой. Приказывал будто — не просил. Отказаться, вот о чем он думал. Стас огляделся даже в поисках поддержки, но Лара уже наматывал на шею широкий отрез шерстяного полотна, а девка торопливо убирала свое рукоделие. Коротать вечер — и ночь — в одиночестве хотелось еще менее, чем идти. Стас нерадостно кивнул и поднялся с постели, снова махнув темному рукой, чтоб ушел уже. Тот намека не понял, так и стоял в дверях, пока они собирались, а потом и в сенях нависал, торопя безмолвно. И не вызвать даже. Не поединок получится — убийство. Еще и виноватым, как всегда, останется. К кострам Стас подходил, тяжело вздыхая и пропустив всех впереди себя. Илай с Гаем уже были там, сидели у самого большого, рядом с князем и орком, в окружении вампирских воинов, к которым затесались пара крестьян, по виду (если Стас помнил верно) из тех, кого спасли из Обители. Илай засмеялся над шуткой, что Стас не слышал, прижал пальцы ко лбу, запрокинул голову, обнажая линию шеи, подчеркивая распущенный ворот рубахи. Словно не мерз, словно мороз не трогал его даже краем. Стас помнил, как он дрожал от холода и кутался в одеяло, жался ближе, грел руки под его рубахой. Стас видел его теперь. Где была правда? Один из воинов добавил что-то на их языке, Илай засмеялся снова, швырнул в говорившего искрой Тьмы, которую тот поймал, как раскаленный уголек, перекидывая из руки в руку, и засмеялись все остальные. Лара тоже фыркнул, не удержался, Илай обернулся на звук, широко улыбнулся. — Raedran tos kire, — непонятно сказал он, растерянно моргнул и тряхнул головой. — Боги, Алэ, все из-за тебя! — Чем я тебе виноват? — откликнулся князь, требовательно протягивая к воинам руку, в которой в тот же миг оказалась фляга. — Наш язык не забыл, и их не забудешь. — Главное — это взаимопонимание, — глаза орка смеялись. — Идите к нам, друзья, что и пытался сказать вам юный принц, но, увы, ошибся со стилем изложения. — Adat, — улыбка Илая напоминала оскал, но орк вторил ему такой же. — Ошибся я с выбором родни. — Dare kiure, — лениво протянул Гай, и вампиры во главе с князем расхохотались. — Научил на свою голову, — Илай беззлобно пихнул Гая в плечо и похлопал по месту рядом с собой. — Идите уже сюда, у огня теплее. Стас замешкался, а вот девка — нет. Прошла, почти пробежала даже, и умостилась к Илаю вплотную, преданно заглядывая в глаза. Кто-то из вампиров хлопнул по лицу рукой, от избытка чувств разбив нос в кровь, прочие захохотали, а Стас чувствовал себя, как тот вампир. Нос разбивать не стал разве что. К костру он шел следом за Ларой, тихо и спокойно, и место им тоже досталось тихое и спокойное, меж вампирскими воинами и улыбающимся Сирином. Ободряюще улыбающимся, успокаивающе даже. — Нам обещали ужин, — влез Лара, глядя не на орка, но на Илая с Гаем, те переглянулись, окликнули князя, что лишь рукой махнул куда-то в сторону иных костров. — Скоро поспеет, — объяснил-перевел Сирин и улыбнулся лишь шире. — Вина? Лара замотал головой, а вот Стас согласился. Вино смиряло. Если и не в полной мере, то все равно смиряло. С реальностью, с играющим с языком Тьмы так, словно и не был никогда светлым, Гаем, со смеющимся Илаем, на спор бьющимся с одним из вампирских воинов, с медленными и слезливыми балладами под ухом в исполнении орка-менестреля. Они действительно пробирали до нутра, эти баллады, и Лара действительно уже плакал, а Стас пил и пил, пока лютню не отобрал князь, не заиграл что-то веселое на самой грани пристойности. Воины хохотали, кто-то из крестьян обносил всех жареным, подкопченным — только с костра — мясом. Специй было едва, да и жестко слишком, но Стас все равно ел, потому что ели все. Ел и пил, тоскуя по былым временам. Он не знал даже по каким именно: бытию своему в отцовском доме или пути их по селам и весям — но тоска от того не становилась меньше, не становилась незначительнее. — Darine istair, — словно бы в воздух бросил князь между песнями. Илай ухмыльнулся ему, глотком опустошил флягу, что гуляла меж ними по рукам, утер губы. — Плохо стараешься, значит, — в голосе его было веселье, был покой. Было что-то, чего Стас не мог припомнить, не когда они оставались наедине. — Ты, — влез памятный по обритию бороды воин, ткнул пальцем в плечо так и сидящей подле Илая девки, та вздрогнула всем телом. — Он играть, — вампир указал на своего князя, — ты танцевать. — Лоркан, — одернул князь, но воин упрямо мотнул головой. — Самый длинный ночь, — он потер рукой подбородок. — Нельзя чувствовать плохо, не будет удача. Вот, значит, что они праздновали. — Diri alir istair men, — со смешком вдруг и так же непонятно, так же в воздух произнес князь, пока Илай подталкивал девку в спину, уговаривая встать. — Adan ire alir, — откликнулся Илай, и улыбка князя стала шире. — Adat. — Что это значит? — не выдержал Лара, справившийся и с ужином своим и со слезами. — Что брату моему юному известна разница меж преходящим и вечным, юноша, — князь улыбнулся, провел пальцами по струнам. — Темная леди станцует для меня? Девка прошептала что-то себе под нос, Стас не разобрал ни слова, мыслями застряв лишь на «темная». Следовало понять. После той бойни еще понять. Темная. — Люди, — бросил Лоркан, видно, отвечая на то самое, Стасом прослушанное, и все засмеялись снова. — Я бросил спорить, — Гай усмехнулся, отнял у одного из воинов бурдюк с вином. — Она тоже научится. — Научится ли? — Сирин мягко улыбнулся, сидя изобразил полупоклон. — Не в обиду вам, прекрасная леди, но не всем людям дано учиться, как не всем дано учить. — Только ли про людей ты говоришь? — Илай встал, потянулся выгибаясь. — Не отвечай, Сирин-песнопевец, это спор для другого вечера. Играй, брат, — он хлопнул Алефа по плечу и вошел в костер, заставив Лару задохнуться от ужаса, но пламя окрашивалось Тьмой, отступало с его пути. Шаг, другой, и он вдруг оказался совсем рядом, смотрел сверху, заглядывая в глаза, ищуще, задумчиво. — Твой воин все еще плох в людской речи, но он прав, негоже грустить в такую ночь. — Мне не грустно, — Стас потянул его к себе на колени, и он пошел, податливо, послушно. Пальцы обжигало холодом Тьмы, искрами опадающей с его одежды. Так много силы. Что он делал все эти дни? Что все они делали? — Как празднуют самую длинную ночь темные? — Будто ты не один из нас, — князь, так и не прикоснувшийся ко струнам, усмехнулся в бороду, склонил голову набок. — Как бы ты отпраздновал эту ночь, Анастас темный, любовник Тьмы? Стас не успел ответить, лишь в голове промелькнули образы, что он озвучивать не стал бы и не смог бы, но князь уже смеялся, и прочие смеялись, и смеялся Илай, громче всех, смеялся, прежде чем прижаться к губам в коротком, дразнящем поцелуе. — Что ж, — Илай улыбнулся прямо в губы. Стас сомневался, что шепот его слышал кто-то, кроме него. — Значит, на удачу. Пойдем, — он вдруг поднялся, схватил за руку, потянул за собой. — Стесняешься, принц? — крикнули в спину. Илай не ответил, не обернулся даже, но обернулся Стас, и они смотрели на них двоих, все, сидящие у костров смотрели, только теперь в их взглядах не было ни презрения, ни равнодушия. Теперь они смотрели, как должно. Стас улыбнулся им всем — победно и радостно улыбнулся — и отвернулся, следуя за тянущим его прочь темным магом, бывшим рабом, человеком, за которым он был готов и желал идти. *** Стас целовал жарко и пьяно, касался везде и всюду, словно не мог оторвать от него руки, словно сходил — сошел — с ума, а Илай отвечал на поцелуи, возвращал ласки и старался не думать о доске, углом впивающейся в спину даже сквозь набитую травами перину, о вкусе вина и подгорелого мяса на чужих губах, о хрустальном смехе Тьмы, что слышался до сих пор. Будто госпожа его и мать смотрела. Смотрела — и смеялась. По спине поднималась волна дрожи, ничего общего не имеющая с тлеющим внутри возбуждением. Стас — как почувствовал — оторвался от его губ, заглянул в глаза своими, невозможно синими, сосредоточенными на нем. Только на нем. Потому что Илай был единственным. Потому что он хотел Илая. Беда была в том, что Илай — нет. Илай не хотел. Ночь, самая длинная в году, близилась уж изрядно. Они с братьями и Сирином головы сломали, как бы с учетом зимы и плачевного откровенно состояния темных деревень и их жителей отдарить Тьму, как должно, воздать все почести и заработать благое расположение равнодушной и холодной стихии. Придумали же, пусть и не без труда. Заручились поддержкой здешних старейшин (возраст этих «старейшин» заставлял Илая содрогаться), набили дичи, сложили костры, добыли потребное вино и намешали его с кровью, щедро жертвуя собственной. Лишь Илаю вскрывать вену никто не позволил, но он и не спорил, соглашаясь едва ли не с каждым словом. Мнилось — будет как в иные ночи: живое пламя, танцы и смех, кровь на импровизированном алтаре и бой или свальный грех после. Илай планировал участвовать в первом — не в последнем. Илай планировал призвать Тьму и отдаться ей, подарить деревням за лесом истинную силу и истинную защиту, пропитать эту землю своей кровью и умереть на миг, чтобы раскрыть глаза иным, обновленным, благословленным матерью. Вместо этого он получил обидный смех князя и пьяного возлюбленного — любовника — что жаждал близости и не понимал даже, что сия близость в эту ночь означает. Не мог понять, не мог разделить, не мог ответить. Проклятие. Стас стянул с него штаны, Илай порадовался лишь, что тело — помнящее жидкую страсть и испытанное наслаждение тело — откликнулось на чужие прикосновения. Как объяснил бы он и без того накрутившему себя до крайности магу собственное безразличие к его ласкам, его близости? Ревность Стаса, отчаянье Стаса, глухая обида и жаркая злость пьянили почище вина, Илай пил их захлебываясь, и не один Илай. Алеф облизывался всякий раз, едва завидев, еще и Гая научил, и Маи, а после долго вышучивал, что, мол, живут они с собственным завтраком, обедом и ужином в одном доме. Гай сказал: «Предпочитаю ночные перекусы», — и Маи поперхнулась от неожиданности, а Илай, который каждую ночь посвящал тренировкам с Сирином или воинами княжича, от души расхохотался, представив. Алеф смеялся тоже, и Сирин смеялся, и урок, плавно перешедший в разговор, вновь вернулся к уроку, но уже иному. Чувствовать друг друга, раздувать сие пламя Тьмы, чтобы забрать и вернуть вдвое больше. Илай не возвращал, не мог. Были вещи, недоступные для а’эйнн, Сирин объяснил умнее, чем смог бы он сам, и все вроде поняли, и никто не обиделся. — Ты ощущаешь все? — спросил Гай после. Отчаянно хотелось отчего-то ответить «да», но Илай не стал лгать: — Ты постоянно под щитами. Лара, я понимаю, — он махнул рукой. — Я вроде как привык, но Алеф — это приятно освежает. Брат рассмеялся и не ответил. Зачем только спрашивал? Сейчас не было ни ревности, ни обиды. Только страсть, только гордость, только болезненное почти желание обладать. Ягодная сладость, отвратительная, что переслащенный медом отвар. Хотелось не пить, но сплюнуть. Пальцы скользнули по пояснице ниже, и Илай вздрогнул, вдруг вспоминая, где он и с кем он, болезненно остро ощущая жмущееся к себе, влажное от пота, разгоряченное тело, каждое прикосновение губ. Обжигало всегда: слишком много Света оставалось в Стасе, но сегодня — иначе. Сегодня не сводило с ума, не раздувало пожар негасимого желания внутри. Просто обжигало. Илай застонал Стасу в плечо, зажмурившись, силясь оживить чувства, что бушевали внутри тогда, в деревне, или до даже, но не в силах вспомнить. Ничего не изменилось, ничего. Стас смотрел все так же, со страстью, влюбленно, Стас хотел так, что сжималось в груди, но сжималось — неуловимо иначе тоже. Илай развел колени, приглашая, но глаз не открыл. Стас скользнул губами по шее, оставляя мокрый след, накрыл губами сосок, прикусил, но отчего-то в этот раз укус ни принес ничего, кроме боли. Илай вскрикнул жалобно. Поднес кулак ко рту и вцепился в него зубами, чтобы больше не кричать. Прикосновения исчезли. Глаз он все равно не открыл. Просто лежал, прислушиваясь к шорохам, к звуку сбитого и неровного дыхания, к едва доносящимся издалека голосам и смеху тех, кто у костров остался. Перина рядом просела под чужим весом, руки Стаса вернулись, легли на бедра — горячечно-сухая и влажно-скользкая — потянули к себе, на себя. Илай поддался послушно, опустился сверху, обхватил чужую шею, пряча лицо в плече. Стас целовал, касался губами уха, шеи, прихватывал кожу зубами, а стонать отчего-то не хотелось, все было совсем не как раньше. Может, сила схлынула, хоть и ночь Тьмы, самая длинная ночь. Может, жидкая страсть тогда выжгла его до дна и нужно просто время, чуть больше времени. Смазанный палец толкнулся внутрь, и Илай стиснул зубы, глотая странное разочарование, силясь разжечь в себе хоть искру страсти, на которую, он знал, был способен. Больно не было, нет. Быстро странно. Непривычно. Ощутимо. Никак. Он попытался вызвать в памяти образы их последней ночи, но приходила лишь Тьма, укутавшая тогда их своим покрывалом. Он попытался вспомнить Гая с Лауром, но в голову отчего-то лезла растянувшаяся на земле плачущая девочка-рабыня. Она, наверное, тоже не могла отказать. Это думал о нем Гай? Второй палец он ощутил нарастающим дискомфортом и саднящим ожогом. Илай поморщился, ногтями впился в чужую спину, но не отстранился, толкнулся навстречу, погружая его в себя, чтобы не длить изощренное подобие пытки. Когда пальцы вошли целиком, стон вырвался непроизвольно, бессознательно. И у него, и у Стаса, только у Стаса в этом звуке слышалось не облегчение, но жар. Знать бы, отчего? Как это — для него? Как чувствовалось? За мыслями жжение отступило, и, наверное, стало менее неудобно. В чем-то хорошо даже. Ну, местами. Растяжка казалась почти приятной, но вот движение пальцев внутри, особенно когда они сгибались… Странное. Илай поежился, приподнимаясь, толкнулся навстречу, почти как — помнилось — тогда, в деревне, постели, одурманенный зельем. Скольжение пальцем обрело ритм, и так и впрямь было лучше. Терпимее. Стас прижался губами к шее, глухо застонал, толкаясь в него резче, грубее, словно это были уже не пальцы, словно он больше не мог сдерживаться. Гай, вроде бы говорил, что и двух довольно. Илай зажмурился, закусывая щеку изнутри до крови. Хотелось — уйти. Встать и уйти, но он согласился — сам. Он привел его сюда — сам. Разве он не знал, чего хочет Стас, не слизывал его желание с губ, ягодное и хмельнее вина. Разве не знал, на что соглашался? «Значит, на удачу». Разве нет? — Давай, — выдавил он, поднимаясь, ощущая, как выскальзывают кончики пальцев из его тела. — Давай, я готов. Это ли хотел Стас от него услышать? Думалось — догадается. Думалось — заглянет в глаза и все поймет. Много что думалось, много на что он наивно надеялся, но нет, Стас лишь скользнул поцелуями по шее к губам, замер на миг, а потом ладонь знакомо легла на бедро, удерживая и подталкивая. Илай облизнул губы, скользнул ладонью по собственному члену, слава Богам и Стихиям, полутвердому. Будет хорошо. Должно быть хорошо. Было же? Было. Стас словно бы колебался, глядя на него, удерживая, но не продолжая, не двигаясь дальше. Не хотел? Илай поднял голову и тут же захотел опустить ее обратно, спрятаться от этого напряженного, полного жара и обещания взгляда. Захотел, но не стал. Завел только руку за спину, помогая, и попытался насадиться сам. Стас не помогал — хоть в этом повезло. И впрямь было больно, Гай не шутил. Хотелось жмуриться, и он жмурился, скулил, кусал губы, надеясь, что это сойдет за страсть — не за боль. Растяжение на миг показалось почти невыносимым, но после, необъяснимо, стало легче. Илай выдохнул, подался вперед, ловя губы Стаса в поцелуе. Отвлекало. Тот ответил, провел скользкой рукой по спине, потом потянул к себе, но не вниз, наоборот скорее, прижался губами к виску. — Больно? — спросил он, и Илай вдруг осознал, что плачет. Стоило бы солгать, но он не смог. Кивнул, морщась, позволяя себе прижаться совсем тесно к чужой груди, и закрыл глаза в ожидании чего-то. Он сам не знал — чего, но отчаянно этого неизвестного страшился. Думалось, не взглянет больше Стас, как раньше. Не будет любить, не будет желать. Разве этого он хотел? — Хочешь еще? — Стас погладил по спине, пожал плечами (Илай не видел, но ощутил, как дернулось под щекой). — Ну, пальцами, — Илай мотнул головой. Нет, этого он точно не хотел. — А как тогда? Никак. Илай вздохнул, облизал губы и поерзал, силясь найти хоть сколько-нибудь удобную позу. Удалось, хоть и с трудом. Следующим — он попытался нащупать Тьму, но сила ускользала, вилась вокруг, струилась сквозь пальцы и, казалось, смеялась, казалось, ждала чего-то, Илай только не знал, чего. Ожидание и нетерпение в глазах Стаса вторили силе. Надо было решаться, и Илай решил. Прижался снова в поцелуе, приласкал, наскоро огладил себя и медленно, плавно опустился на член, преодолевая боль. В этот раз Стас не помогал тоже, но и не мешал, не торопился сам и не торопил его. Только глаза сверкали. Восхищением, желанием, любовью. Илай позволил себе привыкнуть к давящему, распирающему ощущению, остро сожалея, что после того, первого, раза, флакончики с зельями из орденских сторожек больше не таскал. Нелишним бы сейчас было. Но жидкой страсти не было, а он — был, и Стас был, под ним, напряженный, ожидающий. Илай улыбнулся, лизнул чужие губы, вызывая на них ответную улыбку и неуверенно качнулся, ожидая боли. Нельзя сказать, что ее не было вовсе, но теперь — иначе как-то. Это он мог терпеть, мог даже — горячая волна прокатилась по позвоночнику — найти в этом немного радости и для себя. Лишь бы не стало больнее, лишь бы Стас продолжал смотреть, будто любовался, даже обнаженным, раскрасневшимся, позорно заплаканным и напряженным. Им любовался, им. Его любил, его хотел. Первые движения вышли медленными, почти неуклюжими. Илай опирался на грудь Стаса, пытаясь не соскользнуть полностью, нечаянно и резко, но после — боль отступила еще, сменяясь странным, но не отвратительным ощущением раскрывающегося, поддающегося, неуверенно привыкающего к происходящему тела. Трение казалось приятным, и он скорее раскачивался, чем поднимался и опускался, гладил, куда доставал, целовал, когда мог. В какой-то момент Стас толкнулся снизу, раз, другой, Илай не запомнил — когда, потерялся в волнах накатывающего, щекочущего наслаждения, застонал, уткнувшись тому в шею, замирая, позволяя просто использовать себя, как иногда позволял Тали в его объятьях. Пожалуй, сейчас Илай лорда Ветра понимал, понимал, как никогда раньше. А потом Стас потянул его на себя, настойчиво, обеими руками, толкнулся сильнее, чем раньше, глухо вскрикнул — и Тьма наконец-то пришла, накрыла, жадно выпивая подношение себе, вычерпывая его нечаянного любовника едва ли не до дна вместо обещанной жертвы. По губам Стаса расплылась совершенно блаженная улыбка, дыхание выровнялось — вмиг — выдавая глубокий, навеянный силой и ее отсутствием, сон, а Илай остался сидеть сверху, ощущая, как обмякает внутри, как подтекает наружу семя, ощущая собственное, почти болезненное возбуждение, коему не суждено было найти выхода. Проклятье. Вытирал себя он почти брезгливо и торопливо, сбегал тоже, только вот тут — торопливо не вышло. Поясницу нещадно ломило, дрожали и дергались бедра. Илай ругался под нос и ругал себя мысленно всю дорогу до костров, топая по лесу, что олень в гоне, сшибающий все на своем пути. Деревья, благо, не пострадали, но приход его — сквозь шелестящие и потрескивающие ветви, частью обломавшиеся и полетевшие на землю с громким шорохом — Алеф встретил взглядом столь выразительным, что Илай почти устыдился. Почти. Потому что впечатляющая выразительность мигом после сменилась злым весельем, а уж когда Илай опустился на скатку у костра и поморщился, не удержался, ибо сидеть было… ммм, не вполне приятно, брат и вовсе заржал. Да чтоб его и правда орки сотней! Сирин будто почувствовал неозвученное пожелание, тонко улыбнулся, протянул флягу с вином, щедрее обычного разбавленным кровью. Илай приложился, подумал и приложился снова, перекатывал во рту, сглатывал и повторял, пока в голове не зашумело, а голоса тех, кто продолжали свои разговоры, словно бы он и не возвращался, не слились в единый, почти не различимый шум. Ничего не получилось, как хотелось. Ничего. Ни кровь этой земле в полночь не отдал, ни силы не досталось, ни веселья. Право, лучше бы плюнул на все Стаса обиды и желания и остался танцевать с Маи. Да что угодно было бы лучше. — Все хорошо? — Ларрэ прикоснулся к плечу едва ощутимо, а Илай все равно вздрогнул и обернулся, растерянно моргая. — Ты… — полуэльда неопределенно пожал плечами. — Выглядишь грустным. — Нельзя грустить в такую ночь, — ответил Илай, натягивая на лицо улыбку, что, он знал, вышла вполне пристойной. Опыт. Не такой опыт мечталось ему иметь, но уж какой был. — Так не сиди опечаленным сычом, юный брат мой, — Алеф оскалился, перебросил ему над костром новую флягу взамен опустевшей. — Друзья наши желают сказок, чтоб кровь леденела, и легенд, где рассекают небеса драконы, а кровь льется рекой. Я рассказал, что знал, что расскажешь ты? — Я дурно помню сказки, — сознался Илай, зубами вытягивая пробку. — Ты рассказывал им про Ткачиху? — Ткачиху? — Алеф вздернул бровь. — Пряльщицу? — неуверенно попробовал Илай. — Прядильщицу? — А! — Сирин рассмеялся, и пальцами повел по струнам, перебирая. — Шади Мэй? — Илай кивнул, и тот засмеялся снова. — Правда твоя, юный принц, как мы могли забыть. Рассказывай ты, я помню лишь песнь, но ее не перевести. — A’li’danne… — Илай стукнул пальцами по лбу, засмеялся. И впрямь, не перевести. — Боги, если я опять собьюсь, швырни в меня чем-то, — Сирин согласно и весело кивнул. — Итак. В далеком краю среди горных хребтов, жарких пустынь, неба без облаков, палящего солнца, бескрайних морей жила дева судьбы Шади Мэй, — орк наигрывал и дурной перевод почти ложился на мелодию, выбиваясь лишь краем. В голову лезли слова на а’эйнни, слова, что сложно было перевести, потому что никто не переводил язык а’эйнн, где одно могло значить многое, а могло не значить ничего. — Холодные вьюги, дожди и ветра от начала времен, — Илай запнулся, потер затылок. — От века ее не касались костра? — предложил с улыбкой Алеф. — Это не век, — Илай глотнул, скривился. — Il’laril — больше времени, не принадлежащий времени, предвечный, от начала времен и навсегда. Sa’i’ren — огонь отданный в дар, но там дальше, что это ей подарили, это не костер, костер не может принадлежать. — Очаг, например. И, Боги, расскажите уже без рифмы, — Гай засмеялся. — Дева судьбы в доме там, где вокруг все бушует, но ее дома это не касается, я верно понял? — Да, — Илай кивнул даже, прикрыл глаза, силясь перевести верно. — В общем, этот огонь у нее в доме, очаг, не гас ни на миг, и никто к ней не приходил, и так было вечность, потому что не было для Шади Мэй ни врага, ни друга, и жила она в своем доме и ткала нити чужих судеб. — Пряла, — влез брат, но Гай зажал ему рот ладонью и махнул второй рукой, продолжай, мол. — Пряла, — послушно поправился Илай. — Но однажды дух гор отвернулся, и к дому Шади Мэй пришел путник и попросил о помощи. «Я проклят от века, — сказал путник Шади Мэй, — твоя в том вина, позволь мне не пить эту чашу до дна, позволь мне иной, доброй доли испить и жизнь эту с честью прожить». Но Шади Мэй сказала ему, что она лишь ткачиха, и решать не ей, и тогда путник призвал на ее голову камнепад, но дух гор почувствовал и остановил камни, и забрал путника, и лишь жилы его и кости стали разбросаны по тем горам. Скорбя, Шади Мэй корила себя, что не подрезала нить и не спасла путника от злой судьбы, но над домом ее вдруг соткались облака, из которых ступил на землю иной гость с ветром в голове… — Алеф засмеялся вдруг невозможно громко даже сквозь ладонь Гая, и тот хихикал тоже. — Что? — Илай глотнул, бросил флягу обратно Сирину. — Нескладно? — Ветра в голове — это свежо, брат мой, — Алеф отпихнул Гая, получил кулаком в плечо, но лишь миролюбиво протянул в ответ мешочек с вяленым мясом. — Если мне не изменяет память, ветер там был в сердце, и путник этот хотел увидеть, как творит Шади Мэй чужие судьбы. — Да, — Сирин улыбнулся и напел. — «Я только ткачиха, свиваю я нить, а как она ляжет»… — Да прядильщица она! — оскорбленно почти перебил Алеф. — Не в ритм твоя прядильщица, княже, — откликнулся Сирин, накрывая струны рукой. — Путник ей не поверил, ветер ударил в дверь дома Шади Мэй, но, поняв на чью голову призвали его, обратился против путника и утянул его в небеса. Тогда дева судьбы обратилась к матери своей, вскричала, вопрошая, зачем та приводит к ее дверям тех, чья участь жестоко у этих дверей умереть, коль обречена Шади Мэй ее словом на одиночество до конца времен, но мать не ответила ей. Время шло, явился к дверям Шади Мэй путник из пустыни, что силился сжечь ее дом, но сгорел сам, явился путник из морей, но вода поглотила его, а дождь оплакал. — Шади Мэй перестала говорить с ними, перестала смотреть на них, но с рассветом и прекрасный, как рассвет, шагнул к ней во двор путник, что сел на траву и не произнес ни слова, смотрел лишь на Шади Мэй и улыбался. Думала она заговорить с ним, но с последним лучом закатного солнца путник умер, вонзив кинжал в собственное сердце. Шади Мэй вновь воззвала к матери своей, сказала ей, что верно служила, что честно жила, и что… — «Не я обрывала его жизни нить, зачем заставляешь его хоронить?» — Сложи уже балладу, песнопевец, или не перебивай! — окрысился Илай. Сирин негромко и мелодично рассмеялся, вновь приглушая струны: — Прости, принц. Продолжай же, ты дошел до самой любопытной части. — Да, — Илай прикусил губу, вспоминая. Дальше шли сплошь фразы многозначительные, почти непереводимые. — Мать не ответила ей, но ответила ночь. Ночь уговаривала Шади Мэй сплести нить для себя, решить за себя свою судьбу и вернуть себе покой, но Шади Мэй отвечала ей, что просто ткачиха, что дом ее сокрыт среди гор и морей, укрыт волей матери и по воле ее не будет для Шади Мэй ни судьбы, ни врага, ни друга. Отвечала, что не ей решать, что есть нити и бусины, должно ей ткать нити, а гобелен судьбы собирать не ей. Молила замолчать и оставить ее прежде, чем слова ночи обратятся для Шади Мэй погибелью, но ночь лишь смеялась над ее мольбами. Словно в шутку ночь стала приносить к ее порогу не путников, но прелые листья из иных мест, диковинных птиц и зверей, обрывки бумаги с рисунками и сожженные книги, в которых Шади Мэй ночами же читала об иных судьбах, а в снах видела свой дом иным тоже, наполненным жизнью. Твердила Шади Мэй, что лишь ткачиха, кричала Шади Мэй, что лишь ткачиха, плакала, стонала, взывала к матери своей, но — тщетно, — Илай улыбнулся. — Никто не отвечал деве судьбы, кроме ночи, ночи, что смеялась лишь громче, больше ничего не предлагая, — он замолчал, глядя в пламя. — Это конец? — дернул за рукав Ларрэ мгновением спустя, и Илай вздохнул. — Нет, конечно же. Шади Мэй ждала, когда ночь сдастся, а ночь ждала, когда сдастся Шади Мэй. Дева судьбы забросила нити и неустанно молила мать свою ответить ей, защитить, спасти, но та оставалась глуха к ее мольбам. Тогда ночь устала слушать ее стоны и принесла к порогу Шади Мэй последний свой дар, двух детей, двух братьев. Шади Мэй опасалась подходить к ним, но те плакали, и она не смогла не подойти. Опасалась она, что нити их жизней оборвутся и сгорят, подобно нитям путников, что приходили к ее дому, но дни сменяли друг друга, дети росли, и ничего не происходило. Шади Мэй вернулась к нитям, дети ее уходили гулять поутру и возвращались с закатом, и Стихии не трогали их, словно были они, подобно самой Шади Мэй, благословлены самой судьбой. Годами спустя пришел к ней один из сыновей, и Шади Мэй отвлеклась от своего дела, от нитей, и подняла голову, чтобы отпрянуть с ужасом и вскричать, обратиться к матери своей вдесятеро громче и требовательней, чем раньше, потому что лицом и статью сын ее был в точности тем путником, что умер, вонзив лезвие в собственное сердце. Долго плакала Шади Мэй и долго кричала, но никто не отвечал ей, лишь сыновья заботились и силились успокоить, и тогда Шади Мэй почти решилась, стала искать их нити среди прочих, но не могла найти. И второй сын пришел к ней, обезумевшей от горя, и сказал: «Нет для меня иного дома и иной матери, но я хочу увидеть мир, увидеть чудеса его, встретить иных людей и познать иные судьбы», — и Шади Мэй пыталась отговорить его, и брат его пытался отговорить его, но тот все равно ушел. — Он вернулся? — спросил Гай взволнованно. — Ночь принесла Шади Мэй его тело, если я помню верно, — лениво откликнулся Алеф. — Ты плохо помнишь, брат, или у вас эту легенду рассказывают по-другому, — Илай улыбнулся, потянулся так, что в спине щелкнуло, а ноющая боль в пояснице обратилась иной, почти приятной. — Он не вернулся, но ночь приносила Шади Мэй свидетельства его странствий. Короткие письма, прекрасные цветы, локоны его возлюбленных и головы его врагов. Шади Мэй плакала от счастья и истово молила ночь защитить ее сына, уберечь. «Разве он только твой сын?» — спросила ее ночь однажды, и Шади Мэй вспомнила, что ночь подарила ей этих детей, и стала молиться еще истовее и еще благодарнее. Тот сын, что остался с ней, тосковал по брату, но ухаживал за матерью. Лишь Стихиям известно сколько они прожили так, но однажды ночь разорвалась криком, однажды ночь разбудила Шади Мэй и сказала: «Спаси его, спаси». На все была готова Шади Мэй, взмолилась к матери своей, готовая стоять на коленях, пока не погибнет мир или та не ответит, но сын ее второй сказал: «Не надо, мать, не надо ждать, не надо верить в глухую мать, пойду я сам его спасать», — и ушел. Ночь, как ни странно, успокоилась на том, и к порогу Шади Мэй вскоре принесло свидетельства жизни и счастья обоих ее сыновей, и пусть даже те были счастливы без нее, Шади Мэй радовалась и танцевала, и вместе с девой судьбы радовался мир. — Добрый конец, — Аскольд просяще потянулся к фляге, Илай легко отдал, чувствуя себя слегка пьяным, но не от вина и не от крови. Тьме словно нравилась легенда, что он вспомнил, словно бы слова она сочла жертвой достаточной и подходящей для этой ночи. — И это опять не конец, — Илай улыбнулся ему и Маи, человеческой девочке, что за его отсутствием прижалась к человеческому же магу, который обнимал ее, как сестру, и кутал в колючий, но теплый плащ. — Много ли времени прошло, но ночь закричала опять. «Кто спасет их, Шади Мэй? — стонала ночь. — Кто сохранит их жизни и их души, кто переплетет и спаяет, кто не даст злой судьбе поглотить их и сжечь? Кто, если не их мать?» — Шади Мэй, подобно собственной матери, ночи не ответила? — со странным злым весельем спросил-перебил Гай, но вот в этот раз отчего-то не злило. Наверное, Илай хотел бы услышать такой вариант легенды. Наверное, вышло бы честнее. — Нет. Шади Мэй сказала ей, плача, что она лишь ткачиха. «Что я могу?» — твердила ночи Шади Мэй, рыдая, и ночь плакала в ответ, пока не перестала плакать и не сказала: «Так дай мне свою силу, Шади Мэй, дай мне свою судьбу — и я верну сторицей». И Шади Мэй согласилась. Думала она, ночь шагнет к ней на порог чудищем из легенд, но во двор дома ее вошел путник, подобный прекрасному принцу из тех, сожженных книг. Саму себя готова была отдать Шади Мэй, бросить к его ногам во имя спасения ее детей, их детей, но принц не взял, попросил лишь ее сердце, и Шади Мэй вырвала его из груди и протянула ему в ладонях, горящее, а принц накрыл ее руки своими, и глаза его были черны, как ночь, а руки холодны, как лед, и сердце Шади Мэй догорало, а сердце принца-путника, она чувствовала, билось все медленнее и медленнее. «Лети к ним птицей, — сказала Шади Мэй умирая. — Быстрее ветра, беспощадней пламени. Спаси их и подари им долгую жизнь, чтоб не знали они ни боли, ни страданий, чтоб забыли свою глупую Шади Мэй, что не решилась подарить им счастье сама». Принц ответил ей: «По слову твоему», — обратился птицей и улетел, а умирающая Шади Мэй осталась лежать на собственном пороге, и никто не касался ее, никто не говорил с ней, но она знала, знала, что принц вернется к ней поутру, иным вернется. — «А кем обратится мой принц поутру, я узнаю, когда я умру», — напел Сирин, не касаясь струн. — Да, — согласился Илай и пальцами срезал язык пламени из костра, обращая его Тьмой. — Так вернее. Шади Мэй ждала, но не дожила до утра, а когда открыла глаза, ночь больше не говорила с ней, и дом ее стоял там же, где и раньше, и никто и ничто не касалось его и не достигало, и в доме больше не было ни книг, ни цветов, ни засушенных диковинных листьев. Шади Мэй вернулась к нитям своим, прялка стучала, ветер пел вдалеке, и может, ночь спасла сыновей ее благодаря ее жертве, а может, нет, но Шади Мэй того не знала и о том не задумывалась, потому что у Шади Мэй больше не было сердца, — Илай улыбнулся, забрал у Аскольда флягу, глотнул. — Вот теперь — конец. Ларрэ печально вздохнул, Сирин усмехнулся и вновь потянулся к лютне. — А как заканчивается эта сказка у вас, князь? — негромко и неуверенно раздалось слева, и Илай даже повернул голову, ободряюще улыбаясь рискнувшей нарушить задумчивую тишину Маи. — Княжич, не князь, — брат улыбнулся тоже, клыкасто, но искренне. — Лучше вообще Алеф, темная леди, к чему нам титулы? — Как я смею? — Маи зябко повела плечами, плотнее укуталась в плащ, только тонкие пальцы виднелись в складках ткани, пальцы, что Илай помнил щедро окрашенными кровью. — Ночь принесла Шади Мэй тело сына, если я запомнила верно, княжич. Что было дальше? — Упрямая леди, — Алеф хохотнул в бороду, воины его расхохотались тоже, но не над Маи, над ним самим скорее. — Я едва помню, к моей печали. Сирин? — Шади Мэй рыдала над сыном так горько и полно, что не выдержала собственной печали, вырвала сердце из своей груди, сожгла его и развеяла пепел над морями, горами и пустынями, и ветер разнес его далеко-далеко, укрывая весь мир ее горем, — напевный голос менестреля заставлял почти видеть, только Шади Мэй получалась отчего-то Мирэ со статуй работы эльдар. — Второй сын ее покинул обезумевшую мать в поисках своего брата, а ночь сказала: «Разве не предлагала я тебе весь мир и иную судьбу, Шади Мэй, разве много просила я в плату? Живи, как знаешь, дева судьбы», — и не говорила с ней больше, как бы Шади Мэй не звала. Так кончается наша легенда, прекраснейшая, — Маи зарделась, неуверенно кивнула. — В мире этих клятых кровопийц я слышал также вариант, где Шади Мэй приносит в жертву ночи второго сына, чтобы спасти первого, и тот восстает, но обращается против собственной матери, выбирая служить ночи, а не оставаться с той, что предпочла сгубить его брата, но не изменить своей судьбе. Не знаю право, который княже не смог припомнить. — Второй, — Алеф лениво улыбнулся, облизал губы. — Первый я раньше не слышал, это скорее ваше. — Жертвенность и жертвы, как ни крути, — Илай отпустил язычок темного пламени с ладони в костер, и тот окрасился Тьмой весь, пусть и на миг. — Но я бы послушал вариант, где, как предлагал брат Гай, Шади Мэй перестала отвечать мольбам ночи. Менестрель рассмеялся вдруг и подмигнул: — Ты в нем живешь в некотором роде, юный принц, — пальцы перебрали струны тревожными созвучиями, в которых, отчего-то, слышался болезненно знакомый голос рога. — Знаешь самую страшную сказку о жертвенности и жертвах? — Не знаю, — сознался Илай, но улыбнулся, качнул головой. — Музыка твоя, однако, дает довольно подсказок. — Спорить готов, ты угадал верно, ведь тот, кто слышал их раз, никогда не забудет. Но это сказка не об Охоте, юный принц, — Сирин рассмеялся снова, но тише, глуше, печальнее. — Она о людях и о Богах, о тех, кто готовился умереть и молил истово не о спасении, но об отмщении и каре. О тех, кто звал смерть на головы своих бесчестных врагов. Звал и дозвался, но смерть, поглотив предложенные ей души не остановилась. Это, юный принц, сказка о том, как сама Госпожа-Смерть не смогла смерть обуздать. — Жутко звучит, — Гай легко улыбнулся, прикладываясь к бурдюку, что они с Алефом передавали лишь меж собой. — Но разве Охота не служит этой самой Госпоже? — Как поглядеть, лорд Гай, — менестрель перебрал струны снова, те плакали. — Она им творец, но не хозяйка, ибо история сия о жаркой мольбе и поспешных решениях — тоже. Давно и далеко, но в мире сем, не в иных мирах, шла война, одна из многих, ничем не отличная от прочих и всем на них похожая. И в этой войне, в одном из уголков этого мира должна была случиться битва, неравная, неугодная Богам, противная природе, сказал бы я даже. Битва, в которой многие должны были сойтись с жалкой горсткой и, конечно же, победить. Что могут сделать девять человек против армии, лорд Гай? — Умереть до ее прихода, — пробурчал Гай, снял наруч и начал разматывать тряпицу под ним, словно история ему не нравилась. Уже не нравилась, хотя еще и не началась толком. А Илаю — наоборот. Изумляло, что он и не слышал никогда прежде. Быть может, оттого и начал Сирин ходить по мирам, собирая легенды, быть может, тоже услышал как-то нечто совершенно для себя новое. Про Дикую охоту Илай, например, знал лишь то, что сотворила их Мирэ, Владычица, а боялись их даже Боги. — И это правда, лорд Гай, — Сирин сорвал высокую и дрожащую ноту, что тревожно зазвенела в ночи. — Так подумали и они. В ночь перед боем зажгли они костры и шагнули в них, и взмолились Владычице Смерти и судеб, в последний раз взмолились, а после вырезали собственные сердца и сожгли в ладонях своих жертвой ей и залогом исполнения просьбы их, просьбы отчаянной и единственной. И, — он улыбнулся, — Госпожа наша их услышала. Сердце ее наполнилось болью за обреченных детей, что вручили ей свои жизни во славу торжества справедливости, и решила она, поклялась она, во что бы то ни стало исполнить их желание, воздать за их последнюю жертву сторицей. Гай усмехнулся и ухмыльнулся, разбивая очарование напевного, завораживающего рассказа вдребезги: — Перестаралась? — И снова ты прав, лорд Гай. Говорят, госпожа наша и мать в стремлении своем исполнить столь жаркую мольбу своих детей обратилась не к силе своей, но к изначальным стихиям. Из Тьмы и Ветра сотворила она всадников охоты, коней их и гончих, Тьмой и Пламенем наполнила их сердца, прежде чем дать им право судить и право обрезать нити чужих жизней. Позабыла лишь второпях, что молили дети ее о возмездии, об отмщении жестоком и кровавом за себя и иные, потерянные в этой войне жизни, но ни месть, ни возмездие не подчиняются ее воле и не приносят ей славы и почета. Не ей — но брату ее, Наиру, что есть война и возмездие, битва и месть. Глупая, глупая промашка, — орк улыбнулся почти нежно, почти мечтательно. Потом ударил по струнам в суровом, почти маршевом бое. — Но вот что вышло, лорд Гай, появилась Охота — ни мертва, ни жива, создания без судеб и памяти, что живут, чтобы мстить за неправедно убиенных, за оскорбленных и слабых по слову своего Короля. И Госпожа наша, казалось, продумала все, ибо Короля серебряного творила она своим словом, своей силой, своей волей и своей властью, позабыла лишь, что она Судьба, но не Рок, что вправе предлагать выбор, но не заставлять совершать его. — Король ее ослушался? — Охота не сочла его достойным и нашла другого, как находила снова и снова, опять и опять. С сотворения их Госпожа наша силится убедить их принять ее выбор, и с сотворения же они делают собственный, неподвластные ее руке, ибо дети той же силы, что и она, неподвластные руке Наира, ибо суть их не только возмездие, но и смерть, неподвластные никому, кроме своего Короля. — Занятная легенда, — Гай лениво потянулся, отхлебнул еще вина, передал бурдюк Алефу и откинулся на землю, опираясь на локти, почти ложась. — Она еще занятнее, чем ты думаешь, — Сирин рассеянно улыбнулся, глядя в огонь. — Говорят, именно после этого решили боги не слышать и не слушать людей, ибо те слишком ярко горят и слишком быстро сгорают, а цена за порывы их оказалась непомерной. — Орочьи сказки интереснее наших, — ухмыльнулся Илай, хотя сердце сбивалось с ритма, заходилось от восторга. — Я слышал лишь, что Дикая охота страшна и непобедима, что не существует для нее ни границ миров, ни запертых дверей, но ничего об их сотворении. — Даже Богам не нравится вспоминать о собственных ошибках, юный принц, — Сирин вдруг поднял голову и взглянул прямо на него, прижав струны рукавом. Никто не говорил, и слова его раздавались в полной тишине, набатом вторили каждому удару сердца, выжигались в памяти пламенем, отраженным в его глазах. — Даже Богам.