Баллада о борьбе

На самом деле сказки обычно не западали Ларе Линну в душу, но, как выяснилось, темные сказки и сказания были сущностью совершенно особенной, привычным правилам не поддающейся и не подчиняющейся. Давно уж отгорели костры и отзвучали голоса рассказчиков, а образы все еще клубились в сознании, все еще оживали во снах, наполняя их тревожным ощущением чего-то грядущего, хоть Лара и не мог понять — чего. Не мог и не понимал, но окровавленный олень все одно шел сквозь лес гордой поступью, шел и нес с собой, за собой смерть, пока не выходил к спрятанному в ущельях дому-замку, где черноволосая женщина трепала его меж рогов, чтобы вырвать сердце из собственной груди и тому же оленю и скормить, а после — обернуться беловолосой и бледной, зависшей в потоках густой, клубящейся Тьмы, протягивающей руки к коленопреклоненному мужчине, что в этой Тьме в итоге и растворялся. В первый раз Лара Линн проснулся с криком еще на олене. Во второй и последующие — не просыпался вовсе, нет, пока не начинали кричать петухи, он спал и смотрел на них всех, зачаровывающих, ужасающих и убийственно прекрасных. Казалось, они смотрели на него в ответ, но Лара надеялся, лишь казалось. Право, люди живые и настоящие, его окружающие, впечатляли менее сонных грез. Даже вампиры, даже тот самый орк-менестрель. Завернутые в плащи или даже в Тьму, колдующие над чьим-то плетнем или прохудившимися стенами, перебирающие припасы и горячо спорящие, где добывать больше, они совершенно не вызывали ни ужаса, ни — о, Лара признавал, что прежде случалось! — восторга. Скорее какое-то смешливое недоумение, почти умиление. Возились-то с этими людьми, как со своими. Заботились даже будто. Ларе сперва не верилось, но вот ведь. Вот чем занимались, как оказалось, те самые, пугавшие прежде и фонящие кровавым безумием во все стороны, вампиры, пока они ходили по прочим — не темным — деревням. Тоже помогали, тоже спасали. Быть может, приходило иногда в голову, сие было в природе не только Света, но и Тьмы. Быть может, в природе всех рас разумных. — Обожаю твои вопросы, — Илай рядом хлопнул по стволу ни в чем не повинного дерева не зло, но раздраженно, Лара вздрогнул и погнал мысли прочь от страшных сказок к суровой действительности, что окружала переполненными любопытством лицами юных, болезных преизрядно темных и их куда менее болезного, но куда как более виновато глядящего наставника, памятного по первому пути в лес. Тогда сей наставник, правда, не был еще наставником, а для Лары и вовсе даже имени не имел, оставаясь лишь одним из спасенных темных, что мог идти своими ногами, не требуя ни особого лечения ни присмотра. — Как я должен сказать, что ты делаешь не так, коль вовсе не понимаю, что ты пытаешься сделать? — Пробудить в них силу? — попробовал было наставник, но Илай на то лишь фыркнул и скривился так, что один из детей неуверенно хихикнул. — Как это надо делать, господин? — Он ответит тебе: «После пробуждения силы», — Лара не слышал, как подошел орк, но Илай вздрогнул тоже. Вздрогнул и опустил глаза. — И будет прав, Давор. По-своему, но прав. Как одновременно прав и не прав ты. Лорд Гай рассказывал мне, как Орден учит своих послушников, позволишь ли попробовать в иной грани? — Да, мастер, — наставник склонился, дети затихли, прислушиваясь, хотя едва ли понимали хоть слово. Смешные они были, эти человеческие дети. Дикие, но смешные. Похожие и не похожие на ребятню из прочих деревень, вроде бы столь же переполненные жизнью и смешливые, но и иные совсем в то же время. Лара видел на днях, как кто-то крикнул о волках и видел, как прятались эти дети, как помогали товарищам своим убегать, хватали то, чем, как думали, могли защититься. Словно выросли с опасностью за плечом. Словно — подумалось тогда — не имели детства. Но тревога оказалась пустой (или воины князя справились с хищниками раньше), и часом спустя те же не по возрасту серьезные дети увлеченно гонялись друг за другом и вопили так, что перебудили бы не только волков, но и медведей в глубокой спячке. Ничто не выдавало в них той, виденной стороны, ничто. Может, это тоже — Тьма? — Закройте глаза, — потребовал орк тем временем, и дети послушались. Наставник их послушался тоже, как осознал Лара, оглядевшись. И наставник, и Илай. — Хорошо. Дышите медленно, почувствуйте воздух, почувствуйте холод, ощутите, как расходится он по вашему телу. — И без того чувствуем, — пробурчал кто-то из ребятишек постарше. Илай фыркнул, орк улыбнулся, а наставник отвесил говорливому подзатыльник. — Так прочувствуй сполна, — откликнулся орк уже совершенно без веселья. — Как он омывает тебя, как втекает в твое тело, как расходится по нему, прорастая и укореняясь, как становится тобой, а ты становишься им. Дыши и чувствуй, а когда в теле твоем не останется ничего, кроме холода, когда не найдешь ты ни единой искры тепла в своих венах, загляни глубже внутрь себя, в собственную душу, — размеренный голос убаюкивал, погружал в странный полусон. Даже с открытыми глазами, даже глядя на орка, Лара чувствовал, как выравнивается дыхание, словно повинуясь чьему-то приказу, как медленней и медленней бьется сердце. Интересно, что чувствовали они? — И когда ты увидишь Тьму, — произнес вдруг Илай, напевно и неожиданно, ибо даже глаз не открыл, — отдай ей себя. Пусть на твоей жертве и в твоей душе разгорится ее пламя, пусть холод обратиться им, пусть не останется в тебе ничего, кроме Тьмы, ибо она есть суть твоя, мать твоя и госпожа… — орк коротко, без замаха ударил его по губам, Илай замолчал на полуслове, распахнул глаза, заморгал недоуменно и почти обиженно. — За что? — «Ничего, кроме Тьмы»? — со странным значением выговорил орк. Илай сперва моргнул снова, а после поморщился и потер затылок: — Моя вина, — он вздохнул, толкнул наставника юных темных в плечо. — Давор, спроси Сирина лучше. Я не смогу научить. — Сможешь, но не этих, — поправил Сирин, орк, имя которого Лара постоянно забывал, улыбнувшись почти примирительно. — Учись у него сам, коль хочешь, юный темный. Аскольд пусть учится тоже и иные, что делают не первые шаги во Тьме, но не дети, — орк покачал головой. — Не дети. «Отчего?» — читалось во взгляде наставника, но тот только кивнул, ничего не спрашивая вслух. Он кивнул, и Сирин кивнул тоже, и Илай кивнул, вздохнул еще раз, не менее тяжко, чем в прошлый, и со вторым кивком развернулся на каблуках и устремился прочь, не прощаясь. Лара кивнул тоже, набросил на так и не открывших глаза детей пару общих исцеляющих серых плетений и заторопился следом. Ходил Илай быстро, словно снег не мешал совсем. Или помогала Тьма, коей здесь — Лара чувствовал — было пропитано все совершенно? Лара не знал, что вернее, но ходил Илай все одно быстро, так, что не поспеть, а отставать не хотелось. Первый день же, когда ни вампиров вокруг, ни просителей из деревенских. Лара надеялся, конечно, что не последний, но, по правде, он скучал по их уединению и единству, что было в пути — несмотря ни на что было — и пропало бесследно, стоило только в лес прийти. Прийти или вернуться, как посмотреть. А, как ни смотри — все одно выходило печально. Лара Линн любил людей, и в Черном лесу, в деревнях за оным лесом, тоже были люди, не менее прочих достойные его любви. Но, Боги пресветлые, как он мог не печалиться от того, что в заботе об этих людях друзья его оказались совершенно для него потеряны? Как мог смириться с невозможностью просто посидеть молча или обсудить волнующее? Как мог не замечать обиду и печаль Стаса, словно бы брошенного возлюбленным? В общем-то оттого Лара с утра за Илаем и пошел. Следовало поговорить, ибо темный не был эмпатом, не впитал устои Ордена о сочувствии и поддержке братьев, даже в любящей семье — ярко вспоминалась клеть и работорговец — не рос. Илай мог не замечать, не знать, что делать. Лара не мог. И оставить как есть, Лара не мог тоже, ибо друзей своих, обратившихся почти семьей, любил превыше всех прочих людей. Как заговорить о волнующем, правда, не знал. И вот от этого таскался он следом за Илаем, что хвост, след в след, но все больше молча и все больше наблюдая, не пытаясь даже подобрать слов, ибо любые — казались не к месту, казались лишними, казались бессмысленными. Не помогали и страшные сказки, у костра отзвучавшие, ибо сказки и сны заполняли мысли иными, не относящимися к делу вещами, о которых тоже хотелось расспросить. Слишком много всего Ларе хотелось. Илай остановился у домика на отшибе, окруженного невысоким забором, кликнул хозяйку, что вышла, смеясь, с ковшом в руках, над которым клубился пар. Илай пригубил, провел языком по губам, засмеялся тоже. — Я сбор с Найдом пришлю, — пообещала хозяйка, едва темный допил и рассыпался в многословных благодарностях. — Лорду Гаю передайте, что прав он был насчет той коры. Порченная, и впрямь. — Передам, — Илай улыбнулся. — Тленом кору попробуйте. — Так не продать же, принц, — женщина развела руками. — Да и держать отдельно придется, чтоб не спутать. Илай кивнул задумчиво и рукой махнул, прощаясь. О чем говорили только? Смутная надежда, что дела закончатся, и Илай заговорит о чем-то отвлеченном сам, становилась все более эфемерной, но Лара все равно продолжал шагать следом, останавливаться вместе с ним и вместе же продолжать путь. Угомонился темный долгими часами спустя, когда ноги уже заплетались и разве что не дрожали, и Лара в целом ощущал себя обессилившим, хотя арканов сплел в разы меньше и силу тратил с умом. С умом, а не как Илай, даже печь старухе прочистивший цепью знаков. Безумец, как есть. Одна мысль тянула за собой другую, та — третью, и в памяти всплывали пляшущее на дровах пламя и образы из снов, образы, что Лара Линн не мог и не желал забывать. Князь вампирский рассказывал тогда страшнее, чем Илай после, страшнее, чем Сирин, хотя безысходностью какой-то и жестокостью, ничем не оправданной, были пропитаны все три истории. На первую, меж тем, Лара напросился сам, быть может, оттого и запомнилось так ярко, оттого и не задевал даже описанный князем кошмар. Олень о девяти кровавых рогах, несущий смерть. Орочья песнь, как сказал вампир, на что сидящий близ него орк лишь скривился, наиграл что-то тревожное, отстукивая ритм по дереву лютни, когда не касался струн, но петь отказался напрочь. «Не в эту ночь», — еще добавил. Может, действительно было для темных в той ночи нечто особенное. За раздумьями о сакральности самой длинной и самой темной ночи для темных же (Боги, да что, что сакрального могло быть в явлении, обусловленном лишь движением небесных светил?), Лара пропустил как-то момент, когда из деревень они углубились в чащу, не заметил даже, как прошли мимо вампирьих времянок к речке, где на фоне присыпанного снегом льда зияла чернотой полынья, протопленная темными и поддерживаемая их же силой, что щедро вливали в висящее плетение день за днем все по очереди. Илай плеснул тоже, не тонкой струйкой — потоком, это и вырвало Лару из плена собственных мыслей. Порыв пронизывающего до костей ветра и липнущая, казалось, к коже мерзкая, отдающая болью и кровью сила. Дурноты та больше не вызывала, не физической, но и приятнее не становилось. Иногда Лара Линн сам себе дивился, как мог только терпеть? Такое — и годами? Потом вспоминал, сколько эта сила людям принесла добра, и переставал о подобном думать. На секунду отвлекся вроде бы, но в ладони Илая уже соткалось из пустоты и Тьмы узкое лезвие, что безжалостно — Лара содрогнулся — взрезало плоть, словно темный не ощущал боли. Кровь плеснула на снег, растеклась по нему алой кляксой, впиталась — и снег исчез, словно бы и не было, обнажая пожухлую траву и палые, перегнившие листья. — Арканом не проще разве? — не выдержал Лара, глядя на затягивающийся порез, а пальцы подрагивали от желания исцелить самому, помочь хоть так. Илай в ответ лишь улыбнулся. Склонился на миг, коснулся земли, удовлетворенно прикрыл глаза. — Растопить снег? — наконец отозвался он, усаживаясь прямо в эту грязь, будто не была земля насквозь промерзшей и стылой. — Определенно, да. Но это в некотором роде лишь побочный эффект, а не цель. — Видят Боги, — Лара не кривил душой, не подбирал слов, говорил, как чувствовал, — если бы я оказался темным, магом бы не стал! — Илай только бровь вскинул заинтересованно. — Вы постоянно причиняете себе боль! — вышло почти обвиняюще. — Ну, правда, — добавил Лара быстро, надеясь лишь, что друг не обидится, — ты, князь вампирский. Ваша сила словно того требует. — Не только боль, но мнится мне, ты говоришь о плате за силу, а не о самом ее применении, Ларрэ, — Илай улыбнулся снова, рассеянно почти скользя ладонью по земле, пачкая пальцы и словно того не замечая. — Не скажу за брата, но я могу звать Тьму и без крови. Но… — он облизал губы, приоткрыл рот и в задумчивости прикусил даже кончик языка, будто подбирая слова. — Это жертва? Плата за силу, благодарность Стихии. Возможно, Сирин объяснит понятнее, он лучше в словах, чем я. — И вы еще зовете Тьму матерью! — Лара дернул головой, почти желая отвернуться и уйти, но вместо этого лишь высушил кусок земли серой силой и уселся сам. — Что за мать будет жаждать страданий собственного дитя? — Жестокая, — почти мечтательным казалось его лицо. — Справедливая. Великая. Мы отдаем ей себя, полностью или частями, мы дарим ей чужие жизни, чужую боль или чужое наслаждение, и она воздает сторицей, — Илай пожал плечами, небрежно обтер ладонь о штаны. — Как мне объяснить тебе, если ты до сих пор не понял? Помнишь темную в лесу, с детьми? — Лара кивнул, внутренне содрогаясь. — По-твоему, я тогда напрасно платил? Нет, так Лара не думал. — Нет, — озвучил он вслух, ясно и откровенно. — Но, Илай, я слышал те сказки. Они же все про жертвы, жертвы огромные, и разве хоть одна из них закончилась хорошо? Шаман обратился оленем и принес смерть даже тем, кого хотел спасти. Шади Мэй потеряла собственное сердце, но не вернула сыновей. Охота — это же вообще… — Ты слушал, но не слышал, — Илай склонил голову набок, глядя не на него, но в землю, в пустоту, во Тьму словно бы. — Разве о том они? — А о чем? — Мой наставник говорил мне: «Не смей ни о чем просить», — наставник? Лара даже вперед подался, заинтригованный всецело, но Илай того не заметил или не желал замечать. — Жертва должна быть жертвой, а не торгом. Когда ты платишь за силу, за право свое быть ее сыном и господином, ты не назначаешь цену, Ларрэ, и не сбиваешь ее. Ты отдаешь все, что можешь отдать, а получаешь то, на что Тьма сочтет тебя достойным. Плата неверное слово, все же, — Илай улыбнулся. — Дар? Может быть, — он кивнул, похоже, собственным мыслям. — И все же, — Лара скривился, содрогнулся даже, — добровольно резать себя или других даже ради… — Жертва не обязательно должна быть добровольной, — Илай пожал плечами и лег, вытягиваясь на земле, устало прикрывая глаза. — Добровольная лишь дает больше силы. Растянутая боль дает больше силы. Страдание душевное дает больше силы. В грани Света так же, если мне не изменяет память. Замершая тонкая фигура в красных лучах закатного солнца — почти красиво, но слишком мрачно из-за темных одежд и волос цвета воронова крыла. Лара даже не знал, что более: пугающе или прекрасно. Хотя и не задумывался особенно, и без того было о чем подумать. Жертвенность и Свет? Что за странное сочетание? Он почти спросил даже, но решил подождать продолжения. Молча и ничем не проявляя своего нетерпения, пока Илай не повернул к нему голову с тяжелым, усталым вздохом. — Принцип прост, Ларрэ. Добровольная жертва открывает путь силе сама. Если есть ей, что терять — она дольше будет жить, дольше пропускать силу через себя. Если испытывает она боль — сила будет более насыщена. Для темной грани значение имеет боль физическая, пролитая кровь. Для светлой — страдание душевное. Физическое принуждение портит силу для светлых. Жалость, сочувствие — для темных. Как-то так. Худшее, конечно, это озвученные желания. — Я не знал, что Свет приемлет жертвенность, — Лара удивленно округлил глаза, действительно не понимая, о чем сейчас говорил его друг. Во-первых, спрашивал-то не о том, а во-вторых, жертвы — и Свету? Тот опять тяжело вздохнул и сел, обхватив руками колени. — Тебя совсем у отца не учили? — тихо спросил Илай. — Ты… — Лара замер. Это было невозможно, просто невозможно. Не бывает иллюзий, кои можно держать годы, не отпуская даже во сне, даже в болезни. Не мог темный, бывший раб, друг и брат скрывать эльфийские уши, не мог скрывать и оливковую кожу, да и на Алефа похож не был ни капли. Невозможно, но откуда ему было знать, какие науки преподают наставники эльдар? Откуда? — Темный, да, что давно и хорошо тебе известно. Ну, серьезно, Ларрэ, тебя будто у людей учили! — Илай махнул рукой, скривился. — Даже высшие Света режут учеников, чтобы показать, как меняется полярность силы. — Ты… — кое-как выдавил Лара, почти испуганно глядя на него, устало прикрывшего глаза. — Знаю, как это делать? — Илай вздернул бровь, взглянул искоса, насмешливо, а Лара все никак не мог решиться, не мог открыто спросить. Не мог. Не эльда, невозможно. Не орк, не вампир, не человек — Лара Линн мог по пальцам пересчитать и поименно назвать людей, удостоившихся чести обучаться у мастеров эльдар. Но драконы ушли навек, а последний вариант отдавался в душе юного полуэльды липким ужасом и отчаянным восторгом. Невероятно. Не может быть. Боги пресветлые, невозможно! — Ты не… — он сделал какой-то непонятный жест рукой, видимо призванный обозначить людей, как расу, и Илая к ним отношение. Сам Лара нипочем бы себя не понял, но Илай сощурился, закатил глаза, вздохнул и приподнялся на локтях. — А я думал, ты давно понял. Открытую кожу ожгло холодом, но это — это была не зима. И не сила даже, что призывал Илай раньше, потому что тогда — тогда была просто сила, пусть и темного окраса, а сейчас от него, полулежащего на земле, кольцом расходилась Тьма. Чистая, непроницаемая, выстужающая. И, казалось, все тот же друг, тот же молодой совсем парень оставался подле него, но в залитых Тьмой глазах мерцали звезды, а за спиной плащом стелилась сама стихия, льдистая и непроницаемая, текучая и недвижная, вечная. И он — Илай — был не с ней, но ей. — А’эйнн, — хрипло прошептал Лара, протягивая руку и бессильно роняя ее на землю. — Боги Пресветлые, а’эйнн… Илай улыбнулся, втягивая силу обратно, и поднял глаза к небу. Нахмурился. — Снег будет. Пошли обратно, Ларрэ, — он легко поднялся, как теперь думалось, слишком легко для человека. Слишком легко, слишком быстро, слишком много силы, слишком иная она, эта сила. Теперь казалось, как только раньше не догадался, раньше не понял? Еще — до боли жаль было, что не было в жизни Илая ни того пригорка, что Ларе виделся порой до сих пор, ни рассаженной коленки, скорее всего. А’эйнн, да еще и такой силы. Как только попал в клеть рабом? Любовь, может? К человеку, а оттого еще и запретная. Неужто предал его доверие возлюбленный, неужто продал в рабство или попытался убить? Потому и сходились с Анастасом они так долго, несмотря на взаимную симпатию? Стас ведь его выделял даже до Тьмы и темных тогда, в лесу, даже когда рабов было еще двое? — Ларрэ? — прозвучало совсем близко, и он очнулся, поднял голову, а Илай оказался совсем рядом, в паре локтей едва ли, и в глазах его уже не было ни Тьмы, ни схожего с звездами сияния, да только цвета все одно переливались так, так перетекали друг в друга, что человеческие не напоминали ничуть. Как он только раньше не понял? — Как тебя зовут? — не к месту совсем спросил Лара и смешался, опустил голову. — Я имею в виду, Илай же не… — Мое имя, — Илай не рассмеялся, но судя по голосу был к тому близок. Лара рискнул поглядеть и увидел широкую, не злую совершенно улыбку. — Иного я не желаю и не желал. Возражения застряли на кончике языка, с оного не сорвавшись. И правда, к чему долгие выяснения и расспросы. Разве хотел сам Лара вспоминать об оставленной семье, разве представлялся полным именем и поминал отца? А уж его-то история в рабской клети не заканчивалась. — Просто Илай? Без имени рода? — уточнил он наконец, послушно хватаясь за протянутую руку и поднимаясь с земли, и получил в ответ ленивое пожатие плечами. Как назло, про уклад а’эйнн ничего не вспоминалось. Были ли там у них безродные вообще? — Извини, я мало знаю про а‘эйнн, — чистосердечно покаялся Лара. — Меня действительно больше учили у людей. — Если бы я был при дворе и Королева давала мне имя, — Илай улыбнулся еще шире, — то она отказалась бы его давать. Лара не понял. — Потому что не достоин? — Потому что по правилам должен быть Наир, но имя Бога принадлежит лишь Богу, — Лара сотворил отвращающий зло знак почти рефлекторно, а Илай рассмеялся и хлопнул по плечу. — Придумай мне сам. Что подойдет? — Я не знаю ваш язык, — в голове все еще было пусто-пусто. — Илай, например, что-то значит? — Сложно перекладывать а’эйнни, — «а’эйнни» прозвучало певуче на диво, орк так баллады тянул, — на людской язык. Слишком много значений. «Больше, чем я», «родственная душа», «возлюбленный», «тот, кто не может мне принадлежать», — Илай засмеялся снова. — Какой из вариантов тебе нравится? — Ни один, — честно сознался Лара, — это не имя, а проклятие какое-то. — Одного моего знакомца, — Илай сверкнул зубами в быстрой, но злой какой-то улыбке, — звали Иллетар. «Хранитель, которому нет смерти». Вот это — проклятие. — Лайни, — почти не подумав, вдруг сказал Лара и на недоуменный взгляд темного а’эйнн (Боги, а’эйнн!) не отступил, но пояснил. — Илай Лайни. Разве не забавно звучит? — Разве для эльдар не свято это слово? Да. Нет. Лара поджал губы. Свято и проклято, как объяснить? — Оно значит больше, чем ты думаешь, — вышло, как объяснения самого Илая иногда, запутанно и непонятно. — Есть много иных слов, которыми называют возлюбленных, но лишь это — пугает. — Почему? Лара Линн не хотел об этом говорить, но темный того словно не замечал. Может, и правда не замечал, разве не слишком много слов сказал Лара для того, кто говорить не хотел? — Это любовь, ради которой ты готов умереть. Готов уничтожить мир. Это страшно, Илай, — голос надломился, все равно надломился, хоть он и пытался его удержать, но Илай лишь фыркнул, будто не понимая. Будто не зная разницы между очагом, что согревает дом, и неукротимым пожаром. — Разве можно любить иначе? — спросил он в ответ, не зная мыслей Лары, но безошибочно на них отвечая. — «Лайни», — попытался объяснить Лара снова, — это человек, в котором ты теряешь себя, — он думал было продолжить, но Илай вдруг рассмеялся, искренне, от души, словно услышав самую лучшую шутку. — Да, да! — он продолжал смеяться, даже говоря, хлопнул по плечу от избытка чувств, видимо, и согнулся в приступе неукротимого хохота снова. — «Илай Лайни» — это подходит! Понятия Лара Линн не имел, над чем тот смеется, но неуверенно улыбнулся в ответ, и Илай улыбнулся тоже, и это почти заставляло забыть, что он оказался а’эйнн, что Лара все понимал неправильно. Боги Пресветлые, а’эйнн, как же так? А’эйнн среди людей! — И ты жертвуешь ради них? — Илай поглядел недоуменно, не зная его мыслей, конечно же. — Проливаешь свою кровь ради людей? — переформулировал Лара, и Илай странно сощурился на вопрос, но уточнять не стал, лишь плечом дернул. — Ты же их исцеляешь. — Я трачу лишь силу, что вернется сама. — Кровь — та же сила, — Илай махнул рукой. — Я же не жизнь за них отдаю. — А можно и так? Илай снова посмотрел странно, словно Ларе следовало бы знать ответ, а потом вдруг хлопнул себя по лбу и скривился: — А, да! Ты же… — он махнул рукой, потом пошел вперед и махнул снова, но уже не пренебрежительно, а призывно. — Неважно, впрочем. Да, можно, легенда о Дикой Охоте была как раз о том. Но забудь ты уже про эту жертвенность, не волнуйся, мы не горим желанием резать кого-то на алтарях во славу торжества Тьмы. — Думаю, Алеф не откажется, — пробурчал Лара себе под нос, послушно следуя за другом. Перед глазами всплывала та Обитель, принадлежащая не Ордену Света, но Ордену иному, чем-то с ним схожему. Обитель, темный коридор и вампирский князь, окруженный искрами кровавой силы, забрызганный чужой кровью. Вампирский князь и алая, сияющая печать под его ногами. Илай, правда, рассмеялся лишь, высоко и чисто, хоть там и тогда едва ли не погиб. — О, построить полноценный аркан крови я бы тоже не отказался, но цена слишком высока! — Лара дорого дал бы за то, чтобы увидеть сейчас его лицо, но Илай оставался в двух шагах впереди. — Земля должна сочиться кровью, Ларрэ, должна почти стонать от впитанной боли. Вампиры сами их давно забыли, это такой же миф, как звезда вечности. — Звезда вечности? — Да, — Илай обернулся, глаза его опять были непроницаемо черными, Тьма клубилась в них, живая и ужасающе прекрасная, сочилась наружу. Илай Лайни. Возможно, ему и правда подходило. — Жизнь и сила светлого совершенно мага, добровольно отданная другому светлому магу. Абсолютное оружие, квинтэссенция силы, — он усмехнулся. — Жаль чистые светлые редкость, а плетение не работает, если жертва недостаточно чиста помыслами или стара. Заклинателя убьет. Будешь у родственников, спроси, когда ее в последний раз зажигали, я не помню, право… Дальше шли молча. Едва поредели деревья, с небес начал падать снег, противный до ужаса, напоминающий более россыпь ледышек, мелких и колких до ужаса. Темный завернулся в силу, как в плащ, Лара косился на него отчасти завистливо и думал, все думал, как же невозможно, невероятно повезло тем детям Света, что некогда сотворили чудо и зажгли ту самую Звезду. Подвиг их, имена их — навеки в истории, а сами они едины со стихией и отдали себя во имя торжества добра. Интересно, хватило бы в нем света для такой жертвы? Интересно, нашел бы он в себе силы принести ее? Нет, нет! Лара Линн засмеялся, запрокидывая голову, подставляя лицо снежинкам и лучам заходящего солнца. Он слишком любил жизнь. Людей Лара Линн любил тоже. *** Ничего не изменилось и изменилось все. Думалось, Илай помнил, деревенская жизнь будет похожа на муторный лихорадочный сон, что тянется и тянется, серый и никакой, без смысла и без цели. Но нет, не угадал. Ни в чем не угадал, по правде говоря. Темные деревни, конечно, оставались деревнями. Стирали здесь, и впрямь, в речке, да только за себя стирал не он, а речку ту подтапливали чистой Тьмой, чтоб стирка удалась. Огороды, и впрямь, возделывали, но сколько уходило серой силы, чтоб земля родила — ух. Илай и слов-то подобрать не мог, вспоминая более бытие ахейнского (вот ведь прицепилось!) принца, нежели путь их по иным деревням и селам мира людей. Кровью своей он землю напоил как раз по образу и подобию и — удивительно — сработало. Во всех смыслах. Казалось, теперь лес, или часть его, обходили стороной самые жестокие метели и самые свирепые морозы. Казалось, земля откликалась наконец на уход и попытки вырастить в ней не просто лишь пригодное в пищу, но и не отвратное на вкус и в достатке. Казалось, хищные звери затерялись в чаще, а к деревням все больше выходили безобидные и пушные, коих вампиры и людские охотники били в достатке, на продажу оставалось даже. Казалось — думалось — кровь а’эйнн способна благословлять и в этом мире. Способна изменить и этот мир. Подчинить и его. Илай старался не думать об этом, а оттого думал вдвое чаще. Благо, дела находились всегда, было чем отвлечься. Да, они чувствовали пробивающиеся из семян ростки, даже несмотря на полное почти несродство с стихией земли чувствовали, но ростки к весне лишь проклюнутся, летом лишь взойдут, а жрать, как ни странно, хотелось уже сейчас. Всем хотелось — не только лишь Илаю. Золото Сирина подходило к концу, кошель княжича тоже опустел изрядно, да и не справлялись, надо признать, ни пришлые (чрез горы, не со стороны имперских земель) торговцы ни окраинные, окружавшие лес деревни с их возросшими потребностями. Приросло темных здесь их стараниями, как Сирин говорил. Илай не спорил даже, ни с чем не спорил, но жалеть о том не мог. Только бы продержаться до весны. Признаться честно, весны Илай ждал не только лишь из-за урожая (все более гипотетического, нежели реального, с учетом холодной на диво зимы), но после оброненной Аскольдом словно бы ненароком правды о визитах за лес орденцев. «По весне всегда приходят», — сказал маг, не ему сказал, Гаю, но Илай все равно услышал, все равно запомнил. Аскольд говорил, Орден приходил не армией, но тройками-четверками воинов и магов, говорил, не жег все дотла, но проходился огнем и мечом по окраинным деревням, иногда уводя с собой пленных, иногда — нет. Сирин закономерно спросил тогда, Орден Света ли то был или Орден Милосердия, чью обитель выжгли, как могли, и откуда собственно Аскольда и вытащили, но тот лишь руками развел. И впрямь, ему-то откуда знать. Орден и Орден, светлые и светлые. Илай бы тоже не стал пытаться разобраться в подвидах этой мрази: кровь и у тех, и у других была одинаково красной. Умирали они одинаково тоже. Одинаково легко. Посему, весны Илай ждал со всем нетерпением засидевшегося на месте. Руки чесались призвать клинок для боя — не для поединка, не растворить в последний миг высшие арканы, но отпустить, узреть своими глазами, что могли они сделать с податливой человеческой плотью. Хотелось драться, хотелось испытать наживую науку Сирина и собственные в ней успехи. Хотелось убивать, в конце концов, потому что он звал кровь каждый поединок с Алефом, а кровь взывала к крови, дурманила разум и обещала наслаждение, что не испытать никак иначе. Крови Илай не верил, но отплатить дивно послушной младшей грани — да и почтить старшую — был готов. Желал. Жаждал. Но зима тянулась и тянулась, а весна все не наступала. Ночевал он все больше со Стасом, рядом со Стасом, в выделенном им на пятерых с учетом Маи домишке, но ночи эти становились все короче, ибо вставал Илай затемно, вставал — и убегал, с трудом, но находя себе все новые и новые занятия, пока не освобождался Сирин или кто из воинов Алефа, а потом уговаривал их на поединок, урок владения лютней, охоту хотя бы. Да, на что получалось — на то и уговаривал. И после полуночи лишь, глубоко после полуночи, возвращался в дом, чтобы рухнуть рядом со Стасом, как подкошенный, и провалиться в сон. Возможно, его возлюбленный пребывал не в восторге от происходящего, но, положа руку на сердце, Илай не мог себя заставить о том переживать. Тогда вот, перед сотворенной тварью и спасением Маи, любиться почти на глазах у Гая и Ларрэ не хотел Стас, а теперь — но уже без отделяющей и столь важной стены — перспектива сия не вдохновляла самого Илая. А Стас хотел. Будто вовсе позабыл стыд, будто желал его, Илая, настолько сильно. Льстило, конечно, не могло не льстить, но отчего-то вот в этот раз потворствовать не тянуло. Даже ради восхищенного и влюбленного взгляда, даже ради горячих рук и жаркого дыхания на коже. Быть может — и об этом Илай старался не думать, не желая проверять, до чего додумается, — сказывалось, что темные смотрели восторженно не менее и не менее влюбленно. Любиться не хотели разве что. Вот учиться — это да. И он учил. Дню этому ничем не полагалось отличаться от череды предыдущих, а вот ведь. Ну, то есть утро началось, как и прежде, с купания в ледяной совершенно воде протопленной ими проруби, продолжилось заботами совершенно бытовыми и каждодневными, завершилось дурным обедом из схожего с водой и совершенно неприправленного супа и краюхи зачерствевшего хлеба. Илай собрался уже было кликнуть Ивара, того самого княжьего воина, спасенного его волей, словом и жертвой, да отправиться на охоту, когда Алеф сплюнул последний глоток бульона на землю, скривился и поднялся с тяжелым вздохом. — Довольно с меня, — брат скривился снова и властно махнул рукой, подзывая своих воинов. — Не обеднеем, право. Те заулыбались, вскакивая из-за стола, бряцая оружием, что не снимали, казалось, даже во сне. Улыбались радостно, но не предвкушающе. Иначе, чем перед боем, хотя словами разницу Илай бы объяснить не смог. Но видел, чувствовал. Знал. — Жратвы да травы? — спросил Лоркан, брат кивнул устало и с отвращением глянул на опустевшие миски. — Вина прихватить, княже? — Прихвати, — ответил за Алефа Гай. — Можешь даже поболе, чем жратвы. Воины засмеялись, и Алеф вместе с ними. Илай тоже не сдержал смешок, хотя, видят Стихии, сказанное Гаем шуткой не было, и лишним бы вино тут тоже не оказалось. Повторить длинную ночь, пусть и не праздником, но кострами и ритуалом, чем не решение? Весну не приблизит, но… Алеф, кивнувший на просьбу Гая еще пока смеялся, поднял руку ладонью к небу, и над той ладонью заискрилась, налилась багрянцем и заплясала алая взвесь. Илай осекся, теряя нить размышлений, замер с открытым ртом, ощущая формирующийся остов невозможного в превосходной степени аркана. Не дверь, но путь. Но переходы меж мирами творили Боги и Стихии, к коим княжич вампирский определенно не принадлежал. А переходы внутри одного мира — Илай помнил — невозможны. Кроваво-красное марево задрожало, разбилось на десятки и сотни нитей-щупалец, что вытянулись, изогнулись, собираясь в абрис истекающей кровью арки и начало дороги, ведущей во Тьму. Деревья, что оказались позади, размывало туманом силы, они казались — с места, откуда смотрел Илай — подрагивающими и неверными тенями. Людей, что там, он помнил, были, Илай не видел вовсе. Воины шагали в арку парами и растворялись в этом несуществующем нигде, этой Тьме. Когда ушел последний, княжич, брат, повел рукой, разворачивая ладонь к земле, и арка не истаяла, нет, но стала еще более эфемерной, потеряла цвет, расплылась по краям. — Это что? — Илай моргнул, но воплощенный аркан, более похожий на видение, не пропадал. Красивое. Совершенно невозможное. «Дверь, но не путь», — говорил Льон. — Путь Крови, — откликнулся брат, которому, видимо, Льон ничего такого не говорил. — Не самый известный из наших арканов, — Алеф сверкнул зубами в быстрой ухмылке, — и даже не самый зрелищный. Не видывал прежде, юный брат мой? — Но ведь… — Илай замолчал, не подобрав слов, чувствуя себя почти Ларрэ в этом неуклюжем и на диво наивном, неловком молчании. Выходило, можно и так. Выходило, вампиры и впрямь умели то, что всеми и навек почиталось невозможным. Алеф улыбался, глядя на его замешательство. В кои-то веки — лишь уголками губ, но все одно улыбался позабавленный. Потому что он — а’эйнн — не знал, потому что он не нашелся, что сказать. Интересно, мастер Льон не знал тоже, на самом деле не знал или просто не стал рассказывать слабосильному ученику? — Что-то специфически вампирское, как с вашим зовом? — Илай проигнорировал улыбку, проигнорировал и поднимающуюся, растущую в груди злость. — Или я так тоже смогу? — Не сможешь, увы, — Алеф улыбнулся шире, глаза блеснули странно, но довольно скорее, чем насмешливо или зло. — Принцип схож с открытием прохода в стихийные миры, как мне говорили. — Словно ты не знаешь! — А вот это, брат мой, — он склонил голову набок, прищурился, — раздел недоступный уже мне, сколь полно бы я ни овладел Тьмой. — Вампирам нет хода в мир Льда, юный принц, — негромко выговорил Сирин за спиной. — Мирэ привечает детей Крови, но не пускает их в средоточие своей мощи. Если б нашелся где безумец, что поднялся до князя Крови не будучи вампиром, можно было бы сказать, относится сие лишь к вампирам, как расе, или нет, но мне о таковых неизвестно. Илай только неопределенно хмыкнул в ответ, запоминая. Вопросы роились в сознании, конечно же, и первейшим из них был: «А орки?» — но Сирин ответил на него, не отвечая. Как бы не заигрывали орки с младшей гранью, по пути князей не шли. Задавать прочие же, Илай знал, бесполезно совершенно. Об орочьем не то жречестве, не то шаманстве Сирин и в лучшие дни говорил неохотно, мало и без подробностей. Бою на мечах учил — и то ладно. «Танцу со смертью», как упорно его называл. И может, в этом и был ответ. Может, Илай понимал неверно, и служили орочьи жрецы не Крови, но Смерти, не младшей грани, но ее старшей сестре, ледяному лику Владычицы. Вино и впрямь могло стать нелишним. Коль повезет, получится выспросить у костра об орочьих легендах. Из раздумий о них, возможных, о том, играл ли и впрямь какой орк самой Смерти, танцевал ли с ней под звездами мира Льда, вырвала Тьма, сгустившаяся, подступающая. Илай вздрогнул, разворачиваясь, Алеф почуял тоже, повернулся в тот же самый миг, кладя ладони на рукояти клинков. Даже Сирин и Гай, судя по движению силы позади встали, готовые к бою. Илай сам не знал, чего ждал, но появилась из-за деревьев, не орденская армия и не армия вообще. Четверка дозорных — их собственных дозорных, два вампира и два мага из местных — и много больше людей за их спинами. Не только за спинами, впрочем. Вампирские воины тащили тела, крепко стянутые путами Тьмы и Крови, но живые, громогласно и сдавленно ругающиеся. Уже когда Илай мог разглядеть лицо первого из пленников, тот извернулся, пытаясь избавиться от аркана, освободиться, пнул воина в голень, тот зашипел, рубанул наотмашь клинком, но — удивительно — не попал. Блеснула отраженным светом бляха на плаще увернувшегося. Такая знакомая бляха с такой знакомой ssa’i’enve. Все же Орден. Илай поднял ладонь, вот только ударить не успел. — Довольно. Если б не голос, если б замерли вампиры, а не отбивающийся орденец, Илай подумал бы, что говорил Алеф, но нет, не Алеф — второй из его братьев. Человек. Гай. Пусть и было это слово наполнено непреклонным металлом, пусть и звучало так, как он никогда от Гая не слышал. Все равно — Гай. И люди замерли. И мигом спустя — Илай моргнул даже недоуменно — замерли вампиры. А еще мигом позже осознал, что сам замер тоже. Гай прошел мимо, мягко почти проведя по поднятой для аркана руке, принуждая ее опустить, словно уверен был, что драться не придется, словно знал. Хотя, и впрямь. Слишком мало их было, пришедших, чтобы попытаться победить, но, с другой стороны, для гонцов наоборот. Слишком много. Если хотел Орден говорить с ними, зачем столько и зачем — Илай нахмурился — таких? Лишь двое (и именно их тащили вампиры скованными плетями заклятий) при мечах и в броне, еще двое, в прозелень бледные, при бляхах, но, похоже, маги. На этих висели оковы праха работы, несомненно, Аскольда, ибо лишь его Илай этому аркану и учил. Ну, Маи еще, но Маи в дозоры не ходила. Прочие — не дюжина, но немногим меньше — казались просто крестьянами. Но эти четверо… — Не надо, — попросил, не приказал, второй скованный, не пытаясь даже вырваться из хватки заклятья и вампирского воина. — Мы пришли с миром, — он поднял голову, сощурился, вглядываясь в лицо остановившегося в десятке шагов от них Гая. — Здравствуй, брат, я, право, боялся, глаза меня обманывают. Илай рискнул отвести глаза и бросить на Гая один короткий взгляд, чтобы увидеть, что тот не только извлек меч из ножен, но и перехватил его удобнее, меняя стойку на более привычную, готовясь к бою. — Кайл, — не звучало радушно, да и братом его Гай не назвал. — Много лет прошло. Не думаю, что Орден сейчас может прийти ко мне с миром или назвать братом. — Разве говорил я об Ордене? — мужчина очень медленно повел плечами, но умолять отпустить его не стал, вздохнул только. — Много лет прошло, я больше не его карающая длань и не майстер вовсе. Так сложилось, — Илай едва не тряхнул головой, чтобы прочистить уши. Что? — Кто я, чтобы спорить? — Тьма, — ответил Илай на совершенно риторический вопрос, и мужчина, Кайл, вздрогнул, скривился болезненно, но прикрыл глаза, успокаиваясь. — Ты — Тьма, — повторил Илай снова, вызывая новый приступ дрожи и странно сочувствующие взгляды от остальных пришедших. — Ты в чем-то прав, юноша, — голос у мужчины дрожал тоже, но тем не менее оставался звучным и убежденным, — и не прав одновременно. Орден учит смирять гордыню, а кем я был бы, если не гордецом, назвав себя Тьмой сейчас? — Ты… — начал было Илай, но на плечо легла рука, и он замолчал. — Вы пришли с миром, — Алеф на миг сжал его плечо крепче и тут же отпустил. — С мечами, под щитами, связав наших дозорных боем, выбрав схватку, но не сдаваясь — и с миром. Сие интересный концепт, я встречал его доселе, и обыкновенно он заканчивался реками крови. Отчего бы нам не перейти к последнему блюду сразу? Вампирские воины, что и не убирали ладоней с рукоятей, потянули оружие из ножен, но мужчина, Кайл, все не пытался сбросить с себя заклятие, лишь поднял раскрытые ладони насколько позволяла стягивающая его Тьма. — Мы пришли с миром и не желаем вам зла, — повторил он медленно. — Поверь мне в этом, вампир, по меньшей мере, попытайся. Я знаю, вы здесь давно. Я знаю, вы бьете дичь в лесу и не ходите в деревни окрест. Я полагаю, вы тоскуете по доброму вину и ищете путь обрести иные блага, хотя это все лишь бессмысленные логические построения, — он криво и невесело улыбнулся. — Еще я знаю, Орден ищет вас, ищет со все большим ожесточением, все большими силами. Ты думаешь, они не догадываются, где надо искать? — Я думаю, они знают, — ответил за Алефа Гай. — Что с того? Хочешь напугать нас теми, кто придет следом? — Хочу объяснить, что по твоей воле или против нее, но вы стали силой, с которой Орден решил считаться, — Гай засмеялся, засмеялся и Алеф, даже воины его заулыбались, но мужчина словно не слышал этого смеха, не замечал улыбок. — В деревнях шепчутся о детях Тьмы, что приходят в час нужды и дарят спасение. Орден находит все больше алтарей Мирэ по лесам подле сел, а то и в самих селах. В храмах просители ищут статуи темных богов, дабы возложить жертву к их ногам, а ты не хуже меня помнишь, как стояли они, столетиями покрытые пылью. — И ты решил возложить жертву не к стопам Великой, но к нашим? — Гай смеялся, каждое слово было пропитано иронией столь густой, что Илай и впрямь чувствовал ее на вкус. Как жженный сахар. Сладость и горчинка в конце. — Я пришел к бывшему другу и соратнику сказать, что в этой битве хочу стоять с ним плечом к плечу. Я привел тех, кто мыслил так же. Я привел тех, кто искал тот же путь, но был слишком слаб, чтобы защитить на нем себя, чтобы дойти. Теперь ты скажешь нам идти возвращаться к Ордену за карой? — Я скажу: отчего я должен тебе верить? — смех пропал, но место не осталось пустым. Просто теперь там была смерть. Опасное и кислящее ее обещание, скорой и неминуемой. — Что, майстер-каратель? Хоть один довод? — Чем ты хочешь, чтобы я поклялся? Светом? — Тьмой, — ответил в этот раз за Гая Алеф. — Клянись Тьмой. Ты и твои спутники. — Этого будет довольно для вас, вампир? — спросил мужчина устало. Не споря. Словно — Илай моргнул даже — собираясь согласиться. — Ты понимаешь, о чем он тебя просит, человек? — вопросом же ответил Сирин откуда-то сзади. — Понимаешь, что Тьма заберет жизнь твою и обратит в прах тело прежде даже, чем ты успеешь нарушить клятву? — Что, если я не собираюсь ее нарушать? — Сирин издал тихий, наполненный сомнением звук, и мужчина упрямо вздернул подбородок, зло сверкнув глазами. — Тьмой клянусь, — он сложил руки чашей, почти как было должно, — я не желаю зла живущим здесь и… Илай засмеялся в голос, не сдерживаясь, потому что ни единой искры силы не пролилось в подставленные ладони, потому что Тьмы не было здесь, а клятва, как всегда у людишек, оказалась пустыми словами. Мужчина осекся, замолчал, глядя почти недоуменно. Стихии Предвечные, неужели и впрямь не знал? — Зови силу, человек, — воин, что держал этого, назвавшегося Кайлом заклятие развеял, но держал такую же плеть наготове, в руках Гая все еще сверкал на солнце меч, а Тьма толкалась в ладони, уговаривала, почти шептала. Илай улыбнулся ей и повторил громче. — Зови силу. К чему нам твои пустые слова? Мужчина глянул затравленно, болезненно, устало, и на миг Илай подумал, что он ударит. Вот сейчас — ударит, Тьмой ли, Светом ли, простым металлом. Но нет, не ударил. Шагнул вперед лишь (плеть за его спиной взвилась, но застыла: вампир сдержал порыв) демонстративно расстегнул перевязь и позволил мечу упасть на землю, а после — слышимо скрипнул зубами и вздернул голову. — Я не умею, — он сглотнул, Илай видел, как дернулся кадык над той самой, проклятой бляхой. — Не Тьму. Ну, Гай тоже не умел. Расстояние меж ними Илай преодолел неожиданно быстро для самого себя. Не помнил даже, как шел, потому что Тьма толкала в спину настойчиво и твердо, требовала своего. Он протянул к мужчине руки, тот, словно Тьма незримо подталкивала и его, вложил в свои ладони. Илай чувствовал его Тьму, чувствовал, как та билась подобно запертой в клетке птице, стремилась на волю. Илай ее выпустил. В сложенных чашей ладонях медленно, не веря словно в свою свободу, разгорался язычок темного пламени. Воплощенной стихии. Илай улыбнулся и накрыл его руки своими. — Тьмой клянусь, — произнес мужчина, Кайл, громко и четко, — что пришел с миром, что не желаю зла живущим здесь, не грожу и не буду грозить им смертью, пыткой или заключением. Тьмой клянусь, что жажду лишь помогать и сражаться не против вас, но вместе с вами, и что лишь этот путь привел меня сюда. Тьмой клянусь, что не обращу против вас ни своего клинка, ни своей силы. Под пальцами морозно полыхнуло. — Да будет так, — ответил Илай, лениво гадая, знал ли человек, чем клялся. Знал ли, что Тьма и впрямь слышала его слово, как услышит слова каждого из них? Алеф пошел к кому-то из стоящих среди пришедших, воины его расходились по прочим, а вот ладони второго орденца, того, что сопротивлялся и ругался, ну, прежде, громче всех, Гай накрыл сам, не позволив сделать этого даже стоявшему много ближе вампиру. Не хотел рисковать, Илай его понимал. Один из пришедших — Илай почувствовал это — потерял сознание едва договорил формулу клятвы. Потерял сознание, но не сгорел, не умер. Просто непривычен к Тьме или и вовсе оказался просто лишенным сил человеком, прикоснувшимся к чистой стихии. Что делал только здесь, вот такой? Илай не успел додумать эту мысль, не успел, ибо осознал, пока иные отходили, как только Тьма принимала обет и растворялась, Кайл стоял с Тьмой в руках, не отнимая ладоней, стоял и смотрел на него, на Илая, почти зачарованно, почти неверяще. Орден, Боги и Стихии! Вот это — и Орден. Илай ухмыльнулся и отнял ладони, позволяя Тьме угаснуть, улечься, успокоиться. Потом склонился, подобрал с земли брошенный меч и протянул мужчине, глупо и растеряно глядящему теперь в собственные опустевшие руки, а Кайл, принимая меч, отчего-то опустился на одно колено. Илай не просил, нет. Илай вовсе ничего не говорил. Но Кайл стоял на одном колене, прижавшись лбом к тыльной стороне его ладони, Гай смотрел, недоуменно вскинув бровь, а Сирин с Алефом смеялись. Смеялись так искренне и заразительно, что Илай, мысленно махнув на все безумие происходящего рукой, дернул плечом и рассмеялся тоже.