Баллада о борьбе

Дозоры не спасали от скуки, но стоять меж дивно однообразных деревьев об руку с кем-то из княжеских воинов все ж порождало меньшее ее количество, нежели стены крестьянского дома да вид запыленных балок низко нависающего потолка. Стас, в общем, выбрал первое, с месяц-другой назад еще выбрал и ни разу о том не пожалел. Эйнар и Свайр, что бывали его товарищами в дозорах чаще прочих, смеялись, конечно. Мол, где ты скуку тут нашел, человек? «Человек» — резало уши сильнее прочего, но Стас привык. Привык, а все равно царапало, задевало. Илая они так не называли, Гая тоже. Не то боялись, не то побратавшиеся с их, вампирским князем людьми более не считались. Не считались или не являлись уже? Эйнар фыркнул на очередной его тяжелый вздох, подбросил нож, поймал за лезвие, прокрутил в пальцах и повторил. Фокусник и циркач, как и все вампиры. Иногда Стас гадал, сколько цирковых из тех, что доходили до замков императора и знати, на самом деле никогда не были людьми. Иногда хотел спросить даже, особенно, когда Сирин скупо улыбнулся, пару недель назад, и сказал, что за травами и тканями пойдет в Крайр сам. Сказал — и прежде, чем Гай успел воспротивиться, словно вуалью накинул на себя Тьму, что размыла на миг черты, дрогнула, впиталась, и на Стаса взглянул полноватый мужчина средних лет, щедро усыпанный веснушками, столь знакомо улыбающийся. Стас не вздрогнул лишь потому, что Сирин действительно смотрел прямо на него. Зримо не вздрогнул, а внутри — внутри дрожало все. Мужчину он знал, тот пел и у отца, и при дворе, и в доме дяди даже. Не того, что живым товаром торговал — иного. Великого майстера Ордена Света Первозданного. Сирин Песнопевец. Величайший из живущих менестрелей. Нелюдь и темный к тому же. Дядя бы возгордился, прежде чем ужаснуться. Стас вздохнул снова, у щеки свистнуло, и тяжелый нож впился в ствол едва ли в паре волосков от лица. — Что тебе опять не так, человече? — Эйнар выдернул клинок легко, будто тот не утопило в ствол до самой рукояти. — Принц не дает али куропаток зажарили на семи травах, не на пятнадцати? Стас зло выдохнул, ощущая, как расползается по щекам жар, но ответить в тон не успел, потому что вампир вдруг задрал голову, словно прислушиваясь или принюхиваясь к чему-то, и резко сорвался с места, ничего не говоря и ничего не объясняя. За ним Стас пошел, потому что не мог не пойти — не потому что хотелось. Наоборот. Не хотелось. Не хотелось почти до боли, а оттого он едва плелся, глядя то себе под ноги, то на укрытую плащом спину впереди, гневно бурча себе же под нос нечто неразличимое и самому же непонятное. Куропатки, мать его вампирью. Будто были у них те куропатки, а не тощие — иногда казалось издохшие от голода или старости, а не забитые — куры, из которых чан бульона варили едва ли не на всю деревню. На семи травах. Конечно же. И принц. Нашел тоже принца. Сверкающего рабской серьгой и вечно подранными — где умудрялся только? — рубахами. Магичил разве что наравне с князем, это Стаса удивляло до сих пор, и вот это он спрашивать пытался, но Илай отшучивался, махал рукой и убегал. Дела у него. У него всегда находились дела, у Стаса теперь тоже, но Стас свои изобретал, настойчиво и упрямо. Думалось иногда, а Илай — тоже? Неужели настолько не хотел просто быть с ними рядом? Из-за деревьев потянуло дымом, и Стас вздрогнул, уловив запах, пошел быстрее, почти побежал, отбросив все прочие мысли. Едва весна же, откуда пожар? Эйнар торопился тоже, но как-то иначе, будто точно зная, куда они идут. В трактатах о вампирском нюхе вроде бы не писали, хотя Стас этими многословными трудами о мироустройстве и не увлекался никогда. Может, зря. Темное пятно справа он сперва принял за поваленное и подгнившее дерево, и прошел бы мимо, не задумываясь, коль был бы один, но вампир — нет. Вампир не принял: остановился столь резко, будто наткнулся на незримую преграду, развернулся и пошел туда, не медленнее, чем стремился в иную совсем сторону раньше. Стас просто снова последовал за ним. Что бы ни говорили эти безумные нелюди, как бы ни жили, а у дозора — да у любого служения — были свои правила. Считали воины князя нормальным разойтись по разные стороны, словно и не в паре были оставлены высматривать чужаков, так пусть и продолжают считать. Стас все одно оставался при своем мнении на этот счет. Вампиры его, впрочем, в ином убедить и не пытались. Поваленный, как казалось, ствол, при приближении обретал совсем иные черты. Человеческие. Стас замер, позабыв и про дозор, и про Эйнара, и про собственные измышления о совместном дежурстве. Замер у кряжистого древа, где на ветках едва почки стали пробиваться, замер, прислонившись к нему и — в кои-то веки — ощущая силу. Не Тьму, к сожалению. Совсем не Тьму. Свет. Девка была молода и простоволоса, платье ее, некогда темно-зеленое, казалось черно-коричневым от крови, а развернутое — слишком сильно развернутое — к ним лицо искажала последняя, посмертная гримаса ужаса. Широко раскрытые глаза и приоткрытый рот. Пятно крови на щеке, порванное ухо, темное пятно на шее, на видимой из-под ворота части. Ни плаща на ней не было, ни сапог. Эйнар склонился над ней, погрузил кончики пальцев в длинную рану — как думалось, не смертельную, нет, не это ее убило — на спине, извлек, темные от крови, поднес к лицу, лизнул, скривился, сплюнул, оставляя на подтаявшем снеге розовое пятно. — Кровь холодная, — он обтер пальцы о свой плащ, сплюнул снова, выпрямляясь и разворачиваясь к Стасу. — Пойдем. Ответа Эйнар не дожидался, да его и не требовалось. Стас следовал за ним, торопящимся еще более, чем раньше, а запах гари становился все ярче, а перед глазами стояли отчего-то босые, перепачканные грязью и исцарапанные в кровь ноги. Не за лесом он предположил бы, что в девке углядели темную ведьму, сожгли дом, попытались и ее сжечь вместе с тем домом, но она сбежала. Далеко не убежала, конечно же, но разве хоть когда-то у этих, обвиненных, получалось? Вот только они за лесом. Кто стал бы жечь темную ведьму в темных поселениях? Или они светлых жгли замест? Может, оттого и Свет почудился? В кустах поодаль зашуршало, Стас потянулся было к мечу, но Эйнар перехватил руку, дернул на себя, не останавливаясь, только глянул мрачно. Иди, мол. Стас пошел, обернулся, правда, и там просто оказались другие дозорные. Один из них — не вампир, один из местных — коротко и кисло кивнул, с трудом поспевая за троицей вампирских воинов. Стас кивнул ему тоже, кивнул и развернулся, догоняя Эйнара и более не оборачиваясь на шорохи. Стоило вернуться в деревеньку за лошадьми, наверное. Слишком медленно выходило пешими. Коль бандиты какие нечаянно добрались до этих мест, успеют и разграбить, и убежать, пока они дойдут. А Свет, ну… светлой могла оказаться и сама убиенная. Деревья впереди становились все реже и реже, виднелись уже поля и — Стас моргнул даже — черный дым виднелся тоже. Хотелось поверить, бессмысленно совершенно, что это лишь пожар, лишь совпадение глупое и бессмысленное, но убитая девка и рана от меча, не от когтей на ее спине дивно мешали предаваться сладким иллюзиям. Стас вздохнул, ускоряя шаг, прочие — он видел и слышал — ускорились тоже. Дурное место: они, что на ладони после выхода из леса, а вот те, кто в деревне, с защитой в виде домов. Их увидят в точности, увидят ли они — большой вопрос. Стас вздохнул снова, положил ладонь на рукоять, поднял над другой плетение темного щита. — Отпусти, — послышалось из-за спины, и он вздрогнул, остановился, обернулся. Стас их не слышал. Не слышал, как они пришли. Ни шорохом потревоженных деревьев, ни звуком шагов — никак. Он не слышал, но они были, они шагали следом или рядом, и Стас понятия не имел, как давно. Понятия не имел, когда Илай с Сирином и Алефом пришли и как остались незамеченными. Плетение он развеял, не споря. Илай улыбнулся уголком губ, сотворил над ладонью нечто сложнее в разы, что взлетело в небеса и опустилось, окутало на миг каждого темным сиянием и погасло бесследно, оставшись лишь легким холодком на коже. Были бы они наедине, Стас бы выспросил, что и как, но они не были, а в отдалении слышались — вот теперь слышались — иные шаги, голоса. Кто-то приближался, Сирин прикрыл глаза, прислушиваясь, наверное, и мигом позже улыбнулся, их открывая. — Наш юный целитель близится, принц. Коль хочешь больше на Тьме, твори сейчас, — орк улыбнулся шире, Илай, правда, только глаза закатил. — Он привык к моей силе. — К твоей силе, но не к ее к себе приложению. — Да брось, — Илай махнул рукой и кивнул в сторону, где над близкой и далекой одновременно деревней курился черный дым. — Идем уже, право. Там разберемся. Алеф хохотнул, и слышалось в этом смешке что-то такое, издевательское. Но не сказал ничего, и Илай смолчал, так что Стас смолчал тоже. Нужна ли вообще темному его защита? А если нет, то что ему нужно? Илай — точно мысли читал — на ходу протянул руку, поправил упавшую на лицо прядь, заправив за ухо, скользнул по тому уху пальцами и улыбнулся, когда Стас поежился от прикосновения. В иных обстоятельствах Стас возжаждал бы продолжения, наверное, потянулся бы к нему сам, но запах гари напоминал: не время. Не время и не место, тем паче, что дым ощущался все явственнее, что, прищурившись, виднелись уже черные провалы на месте окон и дверей далеких домов. Домов сожженных, сгоревших полностью, Стас углядеть не смог. Может, все-таки и не Орден. Об этом он и гадал весь остаток пути, убеждая самого себя, что — нет, невозможно, нереально. Вспоминались горные села, куда Ордену пути не было (никто и не искал), и сильно ли деревни за лесом от тех сел отличались? Пыли меньше, конечно, да голого камня, но в остальном: та же бедность, те же болезни, та же простота. С чего бы Ордену не быть там и быть здесь? Выгоревшую дотла местами ограду Стас переступил в итоге с мечом наголо, но достал тот меч едва ли не последним, задумавшись так крепко, что лишь по лязгу стали вокруг осознал, что они дошли. Еще — странное ли, нет ли — Илай, князь и орк мечей не обнажали. Не создавали. Не творили? Стас не знал, как правильно, этого аркана он не понимал, как Илай ни бился объяснить. Иногда казалось, Илай не понимал и сам. Не понимал, но делал. Не в этот раз — но делал. Илай шел следом, глядя не по сторонам, но в землю, словно по сторонам за него смотрели дозорные. Оттого и принцем звали, наверное, хотя Стас не знал принца, что всецело доверился бы даже собственным воинам, не то что чужим. Не слово, но звук неодобрения вырвался сам собой, Илай на миг поднял глаза, криво улыбнулся и зашагал дальше, обгоняя. Стас фыркнул ему вслед, прикрыл на миг глаза, вспоминая тренировки еще в Ордене, и по того же Ордена заветам шагнул в первый дом. Нельзя сказать, что увиденное потрясло его, но и равнодушным не оставило: он мог видеть следы борьбы, осколки битой глиняной посуды на полу, сломанный — как только умудрились — стол, обрывки тряпок, истоптанных грязными сапогами, тряпок, что невесть чем были прежде. Наверное, не Орден все же. К чему орденским магам — так? Стас занырнул во второй дом, едва вышел из первого, чтобы узреть ту же совершенно картину, собирался и в третий, но остановился, замер на миг, осознав, что прочие — ушли уже далеко вперед, а в дома, несмотря на следы пламени, несмотря на выбитые всюду двери, никто кроме него и не заглядывал. Словно — не опасались засады. Словно — знали в точности, что ее нет. Только ему не сказали и не остановили. Сплюнув себе же под ноги, Стас вбросил меч в ножны, чудом не порезавшись, и пошел догонять. Злило. Всегда — и сейчас в особенности. Будто он не с ними, будто он не один из них, будто годы, что проходили они вместе по дорогам и бездорожью Империи ничего совсем не значили. Даже Лара (Стас видел его фигурку впереди подле одного из деревенских темных) не вспомнил и не позвал. Друзья, конечно. Соратники. Возлюбленный — и тот о нем не задумался. Илай, точно действительно слышал его мысли, обернулся, не к нему, правда, как оказалось, но рабская серьга блеснула на солнце яркой, почти ослепляющей звездой. Поэтому местные, должно быть, ему так нравились, поэтому и избегал он их, прежних своих спутников, в целом и его, Стаса, в частности. Не хотел быть рабом? Как будто желание или нежелание его что-то меняло. Кем родился, тем и умрет. Илай что-то говорил Эйнару на ходу, но Стас догнал их слишком поздно и не расслышал даже конца фразы. Но вампирский воин коротко кивнул, не споря и не зубоскаля, шлепнул по плечу одного из товарищей и вместе с ним пошел прочь. Не вперед всех — совсем в другую сторону. Зачем? Вопрос вертелся на языке, но на нем же и погиб, сглотнулся вместе со слюной и скопившейся вдруг во рту горечью, едва Стас ступил на поляну к колодцу, едва увидел то, что там было, тех, кто там был. Не свадьбу здесь сыграли деревенские, не праздник отметили и не в последний путь кого проводили, хотя в обыденности для того это место и пользовали, Стас помнил. Но нет. Разве что тризну по ним — по всем — справил кто-то иной. Кто-то жестокий и беспощадный. Тела лежали не рядами, как некогда оставлял убитых светлых Илай, прежде чем вампиры оттаскивали их к кострам, не многолучевой звездой, как выкладывал своих жертв князь, но кучами и по отдельности, небрежно и неаккуратно. Кто-то — Стас видел это по растекшейся вокруг и под крови — остался лежать там же, где упал, где был убит, иных тащили, одежда и бледная в смерти кожа покрыты были грязью, а на земле, в пожухлой траве виднелись борозды. Обгоревший остов колодца — чернильно-черный — казался извращенным храмовым алтарем. Только огонь на нем не горел. Только подношений не лежало. Не считая тел, сваленных у его подножия. Не алтарь — колодец. Не храм — бедняцкая темная деревенька. Стас тряхнул головой, отгоняя серую муть, зажал нос и рот краем плаща, но помогало слабо. Гарь, кровь и дерьмо. Видно, везло им раньше: в прочих сожженных селах, встречавшихся на долгом пути, он такого не помнил. Движения он и не заметил сперва даже. Вернее, принял за игру света, но окровавленная ладонь дернулась снова, вцепилась в локоть мертвого — мертвого ли? — мальчишки поодаль, а потом мужчина (он же жив, да?) содрогнулся всем телом, застонал, а с пальцев его потекли прерывистые струйки Тьмы. Стас шагнул вперед прежде, чем осознал это, остановился, огляделся в растерянности, но никто не смотрел на него, никто. Все — и он сам, в общем-то, тоже — смотрели на того мужчину, что должен был быть мертвецом, одним из мертвецов, но не был. На мужчину, что хрипел, зажимая одной рукой собственные раны, а второй цеплялся за мальчишку (живого? мертвого?), выдавливая из себя по капле Тьму, которой, наверное, полагалось исцелять, но она пропадала втуне. Лара, Стас заметил краем глаза, дернулся, сделал несколько неустойчивых шагов в сторону и осел на землю. Никто не двинулся к нему, никто словно бы и не заметил. Над ладонью Гая с другой стороны — когда он-то пришел? — сгустилась Тьма, полилась на землю, растеклась по ней, впиталась. — Не жилец, — скорее угадал, чем расслышал Стас. Мальчик. Наверное, Гай говорил про мальчика. Мужчина застонал снова, глухо и отчаянно, сильнее прижимая руку, по которой сочилась багрянцем кровь, к груди и животу. Стас шагнул вперед снова, но в этот раз не остановился, на ходу поднял на ладони каскад серых — темных он не знал — исцеляющих арканов. Три шага оставалось ему до его ног, когда Тьма, обдав холодом, ударила в спину и пролетела сквозь. Три шага. Стас не успел дойти. Не сделал эти последние три шага, потому что Тьма окатила снова, и он так и остался стоять, замерев, а Илай прошел мимо, и с рук его лилась Тьма, лилась на тела, на людей, казалось мертвых, но — Стас впервые позволил себе додумать эту мысль — возможно и живых. Если и был кто-то, способный исцелить темных полно и правильно, разве не Илай? Тьма текла и текла, впитывалась в людей и землю, огибала некоторых — мертвых или не имеющих сродства к этой силе? — сгущалась над иными. Илай остановился над мужчиной, остановился, глядя на едва-едва поднимающуюся грудь, вслушиваясь, казалось, в каждый хрип. Тьма вливалась в его тело, но текла сквозь, не задерживаясь, это Стас чувствовал. Странный день, действительно чувствовал. Илай опустился на колени, поднял правую руку, посмотрел на нее затянутыми Тьмой глазами. Стас чувствовал, удивляясь самому себе, движение потоков силы близ его ладони. Стас ждал аркана. Невесомого исцеляющего плетения, наливающегося Тьмой, срывающегося с пальцев. Ждал, как расслабится под ним скребущий по груди мужчина (а может, и мальчик, в которого тот вцепился), ждал, когда они сделают первый полный, лишенный боли вдох. Сила исчезла. Глаза Илая на таком расстоянии да под солнцем вдруг показались слишком светлыми, почти белыми. Не рано ли он Тьму отпустил? Мужчина все еще дышал неглубоко и прерывисто, все еще хрипел, все еще сжимались на ранах окровавленные пальцы. Хоть общеисцеляющий бы сперва. На полной силе Илая тот, наверное… Стас шагнул вперед даже, открыл рот, чтобы спросить. С губ что-то сорвалось даже, неразборчивое, неверное, то ли «Илай», то ли «а», то ли начало «почему», но он не расслышал себя, а после не мог вспомнить. Ни что сказал, ни когда именно Илай потянулся к висящему в ножнах на поясе кинжалу. Лишь Боги знали, когда, но лезвие — широкое, светлого металла лезвие — вошло в горло хрипящего мужчины, ровно когда Стас начал говорить. Вошло — и он задохнулся на полуслове, с открытым ртом, остался стоять, беспомощно глядя на это лезвие, больше не светлое, на покрывшие руки и лицо Илая алые брызги, на толчками вытекающую из раны кровь, вытекающую, прежде чем остановиться совсем. Эту рану мужчина зажать не пытался. И больше не хрипел. И больше не дышал. Илай всадил клинок в землю, вытащил, обтер о его рукав и вернул в ножны, прежде чем подняться. Кровь с лица он стереть даже не попытался. — Что… — голос взлетел высоко-высоко, и Стас оборвал себя, откашлялся. — Что это… — Орден ваш, Богами проклятый, — перебил Аскольд, сплюнул под ноги и прошел мимо, к Илаю, что так и стоял возле тел, между тел. — Услаждает взор? Что? С языка рвалось «я не о том спрашивал», но Стас проглотил, промолчал, ибо оправдываться после сей отповеди было делом последним и неблагодарным. «Ваш». «Ваш», будто они принадлежали к тому Ордену, будто плащ Стаса еще скрепляла рунная бляха, будто это не они спасали Аскольда из Обители, не они привели в лес темную девку, не за темных они лили свою кровь и тратили силу. «Ваш». — И что же «наш», — подчеркнул он интонацией с намеренной и несдержанной издевкой, — Орден делает в этих Богами забытых землях? — Стас! На окрик Гая он лишь фыркнул, отворачиваясь от обоих, и от собственно Гая и от не ответившего ему Аскольда. Их Орден, да, конечно. А Гая, видно, и не задело, быстро забыл свое прошлое, майстер-каратель, майстер-судия. Лживая безродная сука. — Я не согласен, — услышал он, едва приблизился к Илаю, вокруг которого столпились вампирские воины во главе с князем. — Нет смысла ждать и готовиться нет смысла, извини, Сирин. Они приходят набегами, ты сам говорил. Они уйдут, пока мы будем точить и без того острые клинки. Идем сейчас. — Это все еще глупость, юный принц. — Сирин, — Илай тряхнул головой, поднял над ладонью сложную вязь Тьмы, впитал обратно. — Что изменит лишний день? — Эйнар и Велле пошли за ними, они встают на ночлег, — князь неопределенно качнул головой. — Решайте уже, не мои люди, не мне и виру за них брать. — Сейчас, — Илай хлопнул ладонью по бедру, кивнул князю, снова перевел взгляд на Сирина. — Я услышал тебя, но нас довольно. Сирин только плечами пожал и вздохнул: — По слову твоему, юный принц. Даже не спорил, словно спорить было запретно. Словно темный раб действительно был в своем праве, был принцем, мудрым и знающим лучше. Словно у них не хватало духу воспротивиться его решению. — Нет, — Илай вскинулся на его голос, недоуменно почти поднял бровь, но Стаса это не остановило. — Если у нас раз получилось взять их неожиданностью, не значит, что второй раз получится снова. Вы говорите, это сделал Орден, коль так — это боевые части. Они не будут расслабленно лежать у костра, они выставят дозорных, подготовятся к нападению. — Что с того? — Илай презрительно ухмыльнулся, и презрение это пробрало до нутра отвратительным совершенно ощущением. — Пусть готовятся, пусть ждут. Думаешь, мы слабы? Уши и щеки горели, что пламенем. Как он смел — так? — Хочешь положить всех, но забрать хоть часть из них? — Кого я положу, человек? — последнее слово Илай почти выплюнул, как порой делал князь, с тем же презрением. Дерзкий раб. — Если хоть один от Тьмы отдаст там свою жизнь, я сам лягу под клинок Сирина и отдам Тьме себя, вот тебе мое слово, — Стас открыл рот, чтобы возразить, но Илай зло и резко провел в воздухе черту, полыхнуло Тьмой, и горло словно онемело. — Довольно. Идем. Сирин согласно склонил голову, князь тоже. Стас все еще не мог выдавить ни слова, а вокруг двигались, собирались, строились все те, кто не мог и не стал возражать, кто подчинился слову зарвавшегося раба, не имеющего ни стыда, ни понимания истины. Илай смотрел на них — не на Стаса. Смотрел без улыбки, мрачно и тяжело, а в глазах, в глубине их, зарождалась и перетекала Тьма. Первым к лесу — иной его части, не откуда они пришли — двинулся Аскольд, следом за ним кто-то из вампирских воинов, за которым потянулись прочие, и среди них затерялся Гай, затерялся Лара. Князь и орк уходили одними из последних, и оба кивнули Илаю снова, и тот кивнул тоже, нетерпеливо дернул головой еще, мол, идите уже, и лишь потом, когда те удалились достаточно, чтоб и шагов не слышно было, обернулся к Стасу. Холод, охватывающий шею, исчез, схлынул, Стас схватился за горло рукой, кашляя и растирая, но поперхнулся тут же, потому что тонкие пальцы легли под подбородок, заставляя поднять голову, посмотреть прямо в лицо. Прямо в густо залитые Тьмой глаза. — Никогда, — медленно произнес Илай, и эти пальцы скользнули дальше, охватили шею, надавили. Казалось, искра силы и… — Никогда не смей со мной при них спорить. Пальцы разжались. Длинные ресницы на миг упали на щеки, скрывая Тьму, и перед Стасом стоял лишь бывший раб, изящный и прекрасный, но помнилось — помнилось другое. Илай отвернулся, не открывая глаз. Отвернулся и зашагал прочь, точно все померещилось, точно и не было ничего. Вот только — было. И Стасу мучительно хотелось провалиться сквозь землю, потому что горло еще холодило призраком чужой силы. Все еще казалось: искра ее — и темный просто оторвет ему голову ленивым, скучающим движением. Оторвет голову, умоется кровью и улыбнется. *** В целом Лара понимал, откуда что взялось, но с общей концепцией мщения, да еще и столь кровавого, был в корне не согласен. Да, полную беседу ему услышать не довелось, но и по обрывкам фраз, он мог догадаться, куда и зачем они шли, и догадаться с точностью. Лишним доводом в пользу правдивости его умозаключений были глаза Илая, сочащиеся Тьмой, кровожадные улыбки вампиров и злые восклицания человеческих магов, деревенским магов, которым посчастливилось — или напротив — оказаться подле них в сей недобрый час. Нет, Лара Линн не оправдывал Орден. Не мог. Ни оправдать, ни простить, ни объяснить для себя даже виденной в той деревне, сложенные беспорядочно и грубо тела, десятки тел, так много пролитой крови, очищающее пламя, будто и правда было, что очищать. Живя с темными эти месяцы, Лара как никто другой понимал: не было. Тьма не всегда оказывалась злом, как Свет — больно признавать, но правда, правда, — не всегда оказывался добром. Не в этот раз, уж точно. Но месть — и месть кровавая… Мысли, роившиеся в голове Лары, все больше приводили к одному единственному решению: набраться сил и смелости, подойти к Илаю и уговорить того не брать виры с Орденских, подневольных воителей. Замириться, а то и предложить тем покаяться, вернуться к Свету полно и искренне. Ларе думалось даже, что, быть может, следовало не головы рубить, но отправить к Светлейшим Отцам посланника, что поведает им о всех творящихся от имени Ордена и Света бесчинствах. Останавливало лишь то, что — это Лара знал тоже — Илай ни на миг не поверит в этих Отцов непричастность. Ну и напрасно. Как дитя Ордена и его ученик, Лара недурственно весьма помнил своих наставников и наставников своих наставников. Помнил — и не мог поверить в их осведомленность. Да, те были изрядно предубеждены к Тьме, но разве не передумают они, коль показать им истину? Разве не увидят иные грани, разве не найдут все вместе иного решения, что не пропитает землю кровью, что не преумножит число подаренных Тьме и Смерти жизней? Боги Пресветлые, как объяснить им? Как убедить их всех? По всему выходило, что никак, и это заставляло Лару вздыхать еще тяжелее, брести еще медленнее, едва ли не спотыкаясь, всех задерживая и о том прекрасно зная. Но разве грех сие — подарить кому-то десяток лишних вдохов? Разве грех — продлить чью-то жизнь? Поодаль, в переплетении ветвей невысоких древ мелькнула птица, да еще такая, черно-коричневая с серыми пятнами, в точности сливающаяся с корой и почками. Лара замер даже, заглядевшись, птица остановилась тоже, повернула башку, раскрыла клюв, из которого не раздалось ни звука. Точно чуяла, что лес сейчас лучше не тревожить. Птицу Лара не знал, но он оными и не увлекался. Выпь, может? Да что ж ему сплошь выпи-то эти в голову лезли! И который год же… Воины ушли далеко вперед, пока он разглядывал оперение, Лара заторопился следом. Чудом нагнал, хотя уж он, эльда наполовину, по лесу должен был ходить едва ли не быстрее их всех. А вот ведь. Ну да может у вампиров, орков и а’эйнн свои трюки были, может даже на людей умели набрасывать что-то эдакое, чтоб не выдали лишним шумом, деревенские-то. Лара вздохнул снова еще более тяжко, чем прежде. Поймал себя на том, что воины — казалось, все — остались позади, оглянулся и встретил чужие взгляды. Смотрели негодующе как-то. Без понимания. Один из вампиров властно махнул рукой, Лара торопливо кивнул и пошел обратно. Так тихо, как мог. Видно, воители Ордена были уже совсем близко, видно, темные хотели затаиться и спланировать нападение, а он едва не выдал всех. Боги Пресветлые, что за глупость. Все это — что за глупость! Ну, хоть никакая выпь в кустах не орала. А то вышло бы и еще глупее, коль ломанулись бы орденские проверять, а наткнулись на вампирских воинов заместо птиц. Илай — Лара его уже видел — что-то втолковывал князю и менестрелю. Со столь холодным лицом втолковывал, что Лара вздрогнул и заторопился сильнее. Может, и получится еще объяснить. Остановить. Уговорить. Вот только не получилось. Едва он рот открыл, как кто-то из вампирских воинов (может, Лара, и правда, слишком долго стоял так, с открытым ртом, задумавшись), сунул в губы горлышко фляги с тихим: — В горле пересохло? Глотни. И пришлось глотать, а содержимое оказалось столь крепким, что он сперва силился отдышаться не закашлявшись, после долго сглатывал, обретая душевный покой заново, а когда обрел — Илая рядом уже не было. Ни Илая, ни орка-менестреля, ни вампиров. Лишь людские маги и мрачный Стас, которые, впрочем, тоже отдалялись с каждым шагом, и Лара бросился за ними, ломанулся сквозь лес на звуки начинающейся схватки, на отрывистые выкрики и звон стали, нисколько уже не заботясь о шуме, который при этом производил. Привычно — он все пропустил. Ну, то есть не все, конечно. К лагерю Ордена Лара выбежал, когда схватка была еще в самом разгаре, увернулся от едва ли не врезавшегося в него спиной воина, попятился, остро желая зажать уши, чтоб не слышать какофонии звуков: криков, хрипов, лязга металла, шипения обожженной плоти, стона задетых магией деревьев. Отстраненно он порадовался щитам, увернулся снова, от другого уже воина, краем глаза заметил словно бы танцующего против двух орденских магов Илая, отвернулся на иной, более близкий звук, увидел Гая, наседающего на воина со знаком старшего, и отступил опять, спиной вжимаясь в древесный ствол, не понимая сам, зачем вообще на эту поляну вышел. К чему тут целитель? К чему? Третьего, подкрадывающегося к Илаю с огненной плетью наизготовку, Лара заметил случайно и смог лишь вскрикнуть. Вскрикнуть — да сдержать рвущееся с пальцев плетение светлого щита, что ничего бы не исправило, но сделало лишь хуже. Слава Богам, крик его услышали. Не Илай, нет, но тот, деревенский, Аскольд, что швырнул в орденца наспех подобранным камнем и бросился вперед, хотя даже меча не имел. Лара задохнулся, с трудом переплетая серые, неподатливые и чуждые потоки, но щит рассыпался не сотворившись. Аскольд добежал раньше, добежал и по-звериному почти вцепился зубами орденцу в предплечье, пиная, как придется. Плеть тот развеял, от неожиданности, видимо, но за кинжалом потянулся, и Лара в ужасе зажмурился, чтобы открыть глаза невыносимо долгими мгновениями позже и увидеть на месте орденца безжизненное тело, а Аскольда — чуть поодаль, живым, хоть и зажимающим бок окровавленной ладонью. Лара не побежал к нему лишь потому, что не мог бежать на трясущихся ногах. Лара исцелил его не сразу лишь потому, что серая сила ускользала, не желала подчиняться, застилала взор мутью дурноты, что лишь усиливалась от звуков боя, от крови, стали и Тьмы, куда не погляди. Но исцелил все же, справившись с собой и силой, исцелил, выдохнул, утер со лба пот, огляделся — и понял, что все уже кончилось. Совсем кончилось. Лара Линн все еще любил людей, а оттого старался не смотреть на тела убитых. Получалось с легкостью, в том весьма помогало, что всех и каждого вампиры обыскивали деловито (он не хотел, но видел), а после сжигали, темным, всепожирающим пламенем, что, казалось, не оставляло от трупов орденских воителей и магов даже пепла. Может, и оставляло на самом деле, но Лара не смотрел. Смотрел он чуть поодаль, где у полузатоптанного кострища связанными бросали выживших. Те, поверженные, но не сдавшиеся, зло сверкали глазами, поднимались, пусть и не без труда, принимали более достойные позы. Ну, кто мог. Лара видел и тех, что оставались недвижно лежать на земле, как кинули. Тянуло снять щиты и понять, что мешало им-то подняться, раны или гордость, но он не стал. Их боль Лара Линн ощущать не хотел. Не сейчас. — … темные твари… — услышал он и содрогнулся, но тащивший этого конкретного орденца Сирин не поморщился даже, не пнул, лениво почти опустил на землю и подтолкнул в сторону прочих. Словно, не задевало. — Свет покарает вас! — крикнул кто-то, чьего лица Лара не мог разглядеть, и темные рассмеялись. — Вам не будет пощады от карающих дланей Ордена! Смех стал громче. — Пощадишь меня, майстер-каратель, судия и карающая длань? — в небеса словно бы вопросил Илай, а после повернул голову к Гаю и сверкнул быстрой, Лара едва заметил, улыбкой. — А, брат? — Оправдан, — откликнулся Гай в тон и улыбнулся тоже. Вспомнилась — некстати совершенно — освещенная дрожащим пламенем пары свечей полутемная сторожка, бледный, чуть живой Илай у стены и суд, подобие его. Илаю, наверное, тоже вспомнилось, оттого и спросил. А Гаю? Об этом Лара и гадал, о том, что, глядя на них всех, вспоминал Гай, когда последний из орденских воителей, пока его тащили мимо, вдруг вывернулся из хватки вампира, но не напал ни на кого, нет, только вывернулся и плюнул ему, Ларе, в лицо. Почти обожгло. Лара только не знал — плевком или стыдом. — Предатель Света! — вампир сбил орденца с ног в тот же миг, но тот все равно хрипел, хоть губы и пачкала грязь. — Так ты платишь за доброту Ордена? — сам князь вздернул его на ноги, подтолкнул к кострищу, к остальным пленникам, и тот оказался совсем к Ларе близко, на расстоянии вытянутой руки, руки, которую стянутый плетями Тьмы воитель Света и не мог протянуть. — Мерзкая нелюдь! Он не мог — а Лара мог. Пощечина вышла неожиданно звонкой. А может, в ушах зазвенело просто. На ладони осталась кровь от лопнувшей губы. Князь рассмеялся. И вот этот смех, раскатами, грохотал в голове, грохотал так, что Лара и не услышал за этим шумом почти ничего, лишь обрывки фраз, отрывистые звуки, значения которых не понимал, словно бы напрочь вмиг позабыл человеческий язык, хотя стоило ли его вовсе помнить, если — Боги! — столько лет, столько спасенных жизней, а «мерзкая нелюдь». Вспоминался колодец. Кровь, тела и следы пламени. Кто здесь «нелюдь»? — … за пролитую кровь платят кровью, — услышал он, будто в ответ на собственные мысли, на роящиеся в голове образы. — За отнятые жизни — жизнями. Виновны. Их жизни — ваши, вам карать и вам миловать, — Гай легко кивнул (слишком легко, видят Боги!), темные, те, что из деревень, подобных сожженной Орденом, согласно зашумели. — Я сказал. — По слову твоему, — откликнулся князь, будто так было должно. Деревенские, правда, с места не двигались. Стояли, смотрели. На Гая смотрели, это Лара видел и даже мог понять, хотя и не мог понять, отчего тот судил. На Гая — и на Илая. — Аскольд? — спросил последний, окинув связанных и словно бы онемевших орденцев задумчивым взглядом. — Единственное милосердие, которого они достойны, мой принц, подобно милосердию, что дарили они темным в стенах своей обители, — выговорил Аскольд на одном дыхании и замолчал, только взгляд не опустил, не в этот раз. Илай лишь медленно кивнул: — Да будет так. Если бы Лара Линн понял, что имели они в виду, он отвернулся бы раньше, наверное, но он не понял, а оттого объявшее служителей Ордена темное пламя — объявшее светлых темное пламя — стало для него полной неожиданностью. Ни Гай, ни Илай не убивали их, не в этот раз. Светлые кричали, светлые выгибались от невыносимой боли, светлые сгорали заживо, вскипала и пузырилась плоть, обугливаясь, обращаясь в пепел и прах, и Лара Линн не стал отворачиваться, не стал отводить глаза, сколь жуткой бы, сколь бы чудовищной ни была их медленная смерть. Это было жестоко, да. Лара Линн понимал это, понимал и признавал всем сердцем. Но: сожженные деревни, кровь и тела, орущий скот, обезумевшие темные в каменных мешках, кровь на полу и стенах, обесчещенные женщины, убитые мужчины, костры с привязанными к ним людьми. Не только жестоко. Справедливо. Это Лара Линн понимал тоже. Понимал и думал об этом весь путь обратно. О зверствах Ордена и его послушников, об убитых темных и не темных даже, просто тех, кого признали виновными, невесть почему, невесть за что. Тех, кто отдал свою жизнь во славу «торжества Света», хотя едва ли Свет оставил бы в живых их убийц. Воители и маги, сожженные заживо волей и словом Илая, заслужили свой конец, в отличие от всех тех невинных людей. На их руках была кровь, на их оружии была кровь, не просохшая даже скорее всего к моменту, когда темные напали. Разве само поражение их не показало волю Богов — волю Света — достаточно явно? Лара засмеялся даже от этой мысли, негромко, но искренне. Аскольд, шедший рядом, покосился на него с сомнением, Лара махнул ему рукой и улыбнулся, сдерживая следующий приступ смеха. Не расстроенные чувства, не помутившееся сознание — совсем нет, но разве смог бы он сие деревенскому темному доказать? А подозрения его вполне понятны, едва ли мог бы он предположить, что Лара, целитель, сможет спокойно смотреть на столь жестокую казнь и остаться в своем уме. Боги, да Лара сам этого предположить не мог! В деревне встречали так, словно день — весь этот день — просто приснился, дурной и кошмарный сон, о котором стоит забыть, навеки стереть из памяти. Маи, дева, которую Илай спас от страшной смерти (хоть Стас и рассказывал историю без подробностей, а сама Маи этой темы и вовсе избегала), поймала их едва ли не на пороге, захлопотала вокруг, поднося воду и тряпицы, разбавленное вино и свежее платье. Она говорила почти не переставая, будто не молчала почти всегда, торопила и обещала праздничный ужин, костры и песни, и с каждым ее словом, с каждой минутой, мертвые тела, всепоглощающее пламя, звон стали и Тьма блекли в памяти, отдалялись, покрывались словно бы туманной дымкой. Хотелось, конечно, просто лечь спать, чтобы день наконец уже кончился, но Лара не стал отнекиваться — пошел к ужину вместе со всеми. Медленно так пошел, конечно, но прочие не торопились тоже, и казалось, лечь и заснуть мечталось не ему одному. Князь и орк уже ждали у костров, ровно там, где когда-то (невозможно давно), пели песни и рассказывали легенды в самую долгую ночь, а вот Аскольд подошел позже, как и большая часть воинов. Маи обещала песни, но ели все больше молча, устало, глядя в пламя. Да и после, даже с откупоренным бочонком вина, Сирин играл что-то печальное и неторопливое, задумчивое до крайности. Ларе слышался в этой песне без слов вопрос, так много вопросов — и ни одного ответа. Лютню забрал князь, и струны отозвались тревожным боем. Даже пламя дрогнуло. Окрасилось на миг Тьмой. — Иди сюда, юный принц, — вдруг позвал Сирин, улыбнувшись, словно то и был ответ на вопрос, который он задавал песней. Дождался, пока Илай поднялся, едва ли не кряхтя, подошел (прямо сквозь костер, но Лара уже даже не дернулся, привыкший), и добавил сощурившись. — Сам разоблачишься или помочь? Илай — Лара видел — склонил голову набок и нахмурился. Не ритуальное, значит? Или ритуальное, но орочье — не а’эйнн? К чему раздеться-то попросил? Казалось, Илай не понимал тоже, действительно не понимал, но не спрашивал, не боролся даже, подобно Ларе, с желанием спросить. Тряхнул головой только, дернул плечом и скинул плащ, кожаную полуброню, а после потянулся к завязкам штанов. Воины вампирские захохотали в тот же миг, когда он этих завязок коснулся. — Что? — штаны Илай так и не распустил, но и руки не убрал, просто теребил шнурки, скорее задумчиво, чем нетерпеливо, скорее зло, чем равнодушно. — До пояса довольно, — лениво откликнулся Сирин, сверкнув быстрой улыбкой. — Рубаху сними, юный воин, да сядь ко мне спиной. — Принц, воин, — Илай стянул рубаху, обнажив спину, и уселся, как было сказано, оставив ее висеть на локтях, — ты определись уже что ли, песнопевец. — Когда принц, то принц, а сейчас — воин, — непонятно откликнулся Сирин, но Илай отчего-то вздрогнул, попытался обернуться, но орк легко удержал его рукой на плече. — Не шевелись. Зови Тьму, молись Тьме, терпи боль. — Будто я на алтаре не лежал, — Илай упрямо вздернул подбородок, орк лишь усмехнулся, а Лара отчаянно жалел, что не видел теперь его скрытого Илаем и тенями лица. — Сие не жертва, юный воин. Боль будет иной. Много ли ты знаешь граней боли? Ладони орка прижались к спине Илая, совершенно не давая тому времени ответить. Тот все же дернулся, но, видно, лишь от неожиданности, видно, еще можно было, потому что орк даже ругаться не стал, ближе придвинулся разве что, а потом Лара почувствовал сгущающуюся Тьму. Думалось, она льется из-под пальцев Сирина, с прижатых к спине ладоней, но Лара их не видел, не видел ничего, кроме закаменевших вдруг плеч, сжавшихся зубов и закрывшихся глаз Илая. От того полыхнуло Тьмой тоже, но эта Тьма была иной. Она растекалась, расползалась, уходила в землю, возвращалась в призвавшего ее, оставаясь инертной и равнодушной. Лишь стихийная сила, сущая в мире, но ничего не несущая. Тьма Сирина — нет. Она была самой Смертью, и эта смерть вливалась в Илая, сгущалась внутри, и — Лара чувствовал — рвала на части, изменяла что-то в самой сути, билась, пойманная в клетку, силясь освободиться. Сила Илая всегда казалась холодной, казалась ледяной, но Тьма, что призвал Сирин, обжигала. На миг замутило, потемнело перед глазами, Лара сглотнул раз, другой, засмеялся кто-то из вампиров, а потом зрение прояснилось, и Илай закричал. Или наоборот: Илай закричал — и зрение прояснилось. Сирин не отнял руки от его спины — отдернул, подался назад всем телом, а Илай упал вперед, чудом не свалившись лицом в костер, все еще крича, путаясь в собственной рубахе. Тело его — каждую мышцу, что Лара видел четко, словно на анатомических рисунках в трактатах — дергало мелкими судорогами, прошивало дрожью, что не успокаивалась и не уходила, а на спине, зримо, бесновалась Тьма. Лара видел ее, расползающуюся бесформенной кляксой, собирающуюся то в точку, то в круг, то очерчивающую контуры смутно знакомых (и странно знакомых) знаков, чтобы мигом спустя расползтись снова, захватить всю видимую кожу непроглядно черным пятном и потянуться дальше, казалось, к сердцу. Крик оборвался. Илай застонал — заскулил почти — жалобно, прежде чем разогнуться, подставить неверному свету пламени в синеву бледные мокрые щеки, слипшиеся ресницы, прокушенную до крови губу. Он дышал неровно и хрипло, разогнуться до конца не смог даже, едва не упал снова, но Сирин удержал, обхватив за плечи. Удержал и рассмеялся, переливчато и звонко, будто серебряным перебором струн. — Носи на себе Ее дар и Ее проклятие, носи в себе, — слова тоже звучали, что музыка, звучали песней. Сирин рассмеялся снова, но в этот раз низко, насмешливо, разрушая странную иллюзию, дернул Илая за неровно обрезанную прядь за ухом, заставив цепочки рабской серьги удариться друг о друга и немелодично зазвенеть. — Я заплел бы тебе косы, бывший ученик, да из чего? И, видят Боги, выражение лица Илая — раздосадованное, обиженное, до слез, до ужаса почти ошеломленное — едва не заставило Лару ликующе вскрикнуть. Вот! Вот не стоило же ему обрезать волосы все же, не стоило! Разве Лара не говорил о том, разве не предупреждал? Но кто и когда слушал Лару Линна.