Баллада о борьбе

Илай не понимал людей, это следовало признать и с этим, видимо, следовало смириться. Казалось иногда, они не знали отчаяния. Казалось иногда, они и верности не знали. Казалось иногда, они не умели быть счастливыми. После — люди с успехом опровергали каждое из его умозаключений. Каждое. Никогда не думалось даже, что такое возможно, но образы преследовали его, возвращались снами, и он раз за разом, снова и снова видел того целителя из сожженной деревушки, темного целителя, что умирал, но пытался спасти уже шагнувшего за грань мальчишку, пытался столь отчаянно, что растратил всего себя, пожертвовал себя, сделал собственное спасение невозможным и никого не спас сам. Что за глупость? Что за дикая глупость? Следовало бы — рассмеяться и забыть, а он отчего-то не мог. Отчего-то помнил. Отчего-то не мог и смеяться. Видно, и впрямь, не понимал людей. Насколько — показал тот самый месяц с сожжения деревни и суда прошедший, ибо думалось (снова лишь думалось), что коль прослышат человечки об учиненной ими мести, побегут прочь. Но нет. Побежали — да только к ним побежали. Илаю хотелось смеяться. Илаю хотелось плакать. Смеяться, когда видел деревенских, не темных даже, не причастных никоим боком к произошедшему, но бегущих зачем-то за лес. Они шли и шли, приходили и приходили, в сопровождении настоящих темных или без оных, по одиночке и группами, со скарбом и без. Плакать хотелось — от того же. Что они должны делать с ними? Вот такими вот? Алеф, брат, в шутку звал весь этот сброд армией Тьмы, в шутку лишь наполовину — народом Илая, а Илай снова хотел и плакать и смеяться одновременно. Видать, вот такой народ он и заслужил. Принц, мать его, ахейнский. Ни пищи, ни крова, ни защиты. С чего только Сирин счел его достойным кос? Положа руку на сердце, он знал — с чего. Опасная, в пылу слетевшая с губ фраза и ее последствия. Стас не знал, Гай не знал, иногда казалось, даже Алеф понимал не вполне, а Сирин знал точно: Илай бы умер там. Если бы хоть один из темных не пережил ту битву, он бы там умер, потому что слово было дано и было услышано, а он все одно не остановился. Не мог и не хотел. Жалеть о своем порыве, впрочем, не мог тоже. Кровь за кровь, и пусть той крови было недостаточно совершенно, она все ж пролилась, светлые все ж заплатили жизнями и болью за сотворенное с их людьми, а Илай — чудом, не иначе — исполнил свою неосторожную клятву и получил за то сторицей. Жгущему спину подарку Сирина он радовался. Дарованной Тьмой силе — радовался тоже, хоть иногда и не понимал сам себя. Этого вот не знал и Сирин, никто не знал, но едва последний светлый испустил свой последний вздох, сила накрыла приливной волной, волной такой мощи, что он знал точно, не сомневался даже: теперь открыты все пути. Мир Льда — врата в оный — почти скользнули под пальцы плотным занавесом Тьмы, что стоило лишь потянуть, а он — он отдернул руку. И не ушел. И остался. И до сих пор не понимал — почему? Быть может, хотелось верить: потому что заплаченной светлыми виры было недостаточно. Еще чуть-чуть. Еще немного. Сила не исчезнет. Он закончит. И он уйдет. Просто не сейчас. «Сейчас» вот только никак не наставало. Он повторял себе эту мысль, это обещание всякий раз, когда они с Алефом, с его воинами (а то и без них), ходили набегами или их подобиями на отряды Ордена, коим не посчастливилось оказаться слишком близко к лесу, где временно пребывал расстроенный иерарх Тьмы в его, Илая, лице. Повторял и повторял, но крови этих светлых, их жизней — тоже было недостаточно. Казалось иногда, они лишь щипают весьма упитанную и перистую курицу. Щипают — а следовало бы разделать подчистую. Илай даже говорил о том, не скрываясь, но кто б его слушал. Сирин качал головой и кивал на деревенских, на недостаток магов воистину боевых и воинов, кто знает больше, чем лишь с какой стороны браться за меч, Гай напоминал, что упомянутых магов и воителей у Ордена (в отличие от них) в избытке, Алеф — что лесным разбойником следовало бы удовлетворяться тем, что они могут иметь, а не мечтать о большем. На «лесных разбойниках» Илай обыкновенно оскорблялся, плевался и уходил. Всегда, но не сегодня. — Быть может, — перебил Алефа Гай прежде, чем тот успел договорить, — нам стоит подумать об ином. Перебил и замолчал. Алеф ухмыльнулся лишь да повел рукой, продолжай, мол. Аскольд уставился с благоговением, тоже ожидая продолжения. Сирин вздернул бровь, а Илай закатил глаза, глядя на них всех. В целом, брат вампирский был не столь уж и не прав. Разбойники, как они есть. Шайка атаманов вот, собралась добро делить да решать, как быть дальше. Напоминало тоже о книгах. Не благородных романах, правда. Иных. Вид Маи в мужском платье сходство с теми, иными книгами лишь усиливал. — Какое иное решение видит лорд? — спросила именно она, мягко улыбнувшись. — Простите мою дерзость, но даже если мы выйдем к ним безоружными и нагими, они сожгут нас прежде, чем выслушают. — И она права, — пробормотал Илай себе под нос, хотя едва ли кто услышал за раскатистым смехом Алефа. — Вешна, Сиал, Крайр, — Гай словно бы не замечал ни смеха, ни чужих сомнений. — Крайр ближе всего, но и прочие не столь далеки. Коль образ благородных разбойников так близок моему кровожадному брату, я скажу: возьми своих воинов, да уведи оттуда коней, телеги, золото и провиант. — И что дальше? — спросил Илай много громче, легко перекрывая в этот раз хохот предводителя означенных воинов. — Выстроить укрепление из телег и откупаться конями, пока провиант не кончится? Обучать конницу против боевых магов? Ты в своем уме ли, брат? — Спросил бы у тебя о том же, — Гай беззлобно, устало скорее усмехнулся. — Уходить, Илэ. Дальше — уходить. Довольно в мире земель и государств и за пределами Империи, позволит Тьма, и нам найдется место. — Нам не увести их всех, — возразил Сирин, впрочем, не споря с самой сутью, но Гай лишь плечами пожал. — Мы можем попытаться. — Кто провозгласил их хозяевами сей земли, что мы должны бежать от их гнева? — вырвалось почти криком, и Илай поморщился сам, махнул рукой, зло выдохнул. — Они пришли к нам, не мы. Не мы начали это, но мы можем закончить. — Боги, как? — Гай вдруг встал, подошел почти вплотную, склонился, словно хотел схватить за шиворот и оттаскать. — Илэ, нас не десяток, но нас и близко не хватит на войну с Орденом! — Хватит! — он начал подниматься тоже, но Тьма Сирина хлестнула, вытянула по спине, и Гая, похоже, тоже, потому что тот поморщился. Поморщился — и отступил на шаг. — Остыньте, — Сирин вздохнул и неожиданно звонко хлопнул по колену рукой. — Мы исходим из разного и не договоримся так. Я предлагаю ждать. Пусть Мирэ решит за нас. Хотелось спорить, убеждать и убедить, но Илай не стал. Не под обжигающим взглядом Гая, не под насмешками Алефа, не под восторженные восклицания Аскольда. Видят Боги и Стихии, никто из них не прав, и даже не он сам. Это Илай тоже понимал. Просто отступать не хотелось. Разве правда не на их стороне? Мысль эта не отпускала и после, и когда все уже разошлись, и поляна с поваленным и зачарованным от дождей и гнили стволом сменилась поляной совсем иной и совсем иными лицами. Ни Гая, ни Сирина, ни Аскольда. Маи, правда, была, как и пара других деревенских девок и несколько парней, что учились у вампирских воинов искусству меча. Ну и воины, конечно же, были, а Илай не бился и не преподавал, так, устроился у дерева с лютней на коленях и прикопанной в корнях — чтоб не упала — бутылью. Яблочное не то вино, не то эль, гадостным было преизрядно, но за неимением лучшего — сходило вполне. Гонять вампиров за нормальным выходило себе дороже. Наверное, Алеф и согласился бы, за кровь-то. Только вену ради такой мелочи вскрывать не тянуло, не хотелось делиться силой или — думалось иногда — сила не хотела делиться собой. Может, и биться со светлыми хотелось не ему. Может, это Тьма толкала в спину. Перебор в кои-то веки выходил почти что чистым, солнце пригревало совсем уже по-весеннему, гортанные крики на вампирском наречии в отдалении более веселили, чем раздражали, и, наверное, он забыл бы про правду, про месть и про подвиги, если б не голос Маи (смеющейся, а он помнил ее иной), если б не жгущая спину чужая Тьма, если б не лезущие в глаза подотросшие пряди, которых все одно не хватило для кос. Вот и хорошо, что не хватило — будто он этих кос заслуживал? Если б позади не было Вешны, не было духов гор, обители неправильных орденцев и свежевателя, Илай, скорее всего, не выдержал бы. Сорвался бы один и взял виру за все и за всех, или умер бы пытаясь. Но было. Все было. Чем заканчиваются подобные порывы, он теперь тоже знал. Повторять не хотелось. Без кого-то за спиной — разве не превратится это «или» в «и»? Разве спасет эта бесславная смерть хоть кого-то и хоть кому-то поможет? А разве помогают они хоть кому сейчас? Пальцы дрогнули, задетая струна загудела басовито и низко. Илай накрыл гриф ладонью, обрывая звук, запрокинул голову, закрыл глаза. Раздумья, бесплотные и пустые, не помогали никому тоже, но и не вредили, наверное. Только вот тянуло уже что-то делать, а не говорить, говорить, говорить и огрызаться на тех, кто пришел во двор, подобно цепным собакам. — Памятуя, чей ты ученик, юный брат мой, я б сказал, что складка сия не к добру, — холодный палец прижался меж бровей, Илай резко выдохнул и приоткрыл глаза. Алеф улыбнулся, надавил сильнее, едва ли не до боли, и убрал руку. — Отчего ты мучаешь струны, а не пляшешь со сталью, коль тоскуешь по доброй драке? — Отчего я не должен? — отозвался Илай в тон и оттолкнул его ладонь еще дальше. — Лить кровь воинов, которых, как верно заметили сегодня все и вся, и без того нам не достает, дурная замена тому, чего я хочу. Стоило замолчать после вопроса еще, наверное, но объяснение-обвинение сорвалось с губ раньше, чем он успел остановиться. Алеф рассмеялся. Ожидаемо. Но неожиданно быстро смеяться закончил, а глядел — так и вовсе не весело. Задумчиво, испытующе. — Жажда крови редко приводит к благу, — Илай вздернул бровь и хохотнул, потому что, ну, сентенции, что в устах Льона некогда казались органичными и к месту, от Алефа звучали в высшей степени нелепо. — Ты можешь положить к подножию трона Великой тысячи душ, юный брат, но что это принесет тебе? — Покой. В этот раз хохотал Алеф, едва ли не до слез хохотал, а просмеявшись, вздохнул и растрепал ему волосы. Как ребенку, и, видят Боги, хотелось взбрыкнуть, оскалиться, возмутиться… и тем самым подтвердить, что он ребенок и есть. Илай закатил глаза, отложил лютню в сторону, ничуть не заботясь, что та легла прямо на влажную землю, взял бутыль, откупорил и приложился. — Ты хочешь быть их героем, брат, — негромко и неожиданно серьезно проговорил Алеф, и Илай подавился глотком, закашлялся. — Упускаешь лишь, что ты уже их герой. Не надо призывать тени мертвых и идти войной на человеческого императора, чтобы им остаться. — Ты мне Дикую Охоту еще предложи, — вырвалось почти неверяще, но мысль отчего-то не ускользнула, застряла, осела. Дурная идея, безумная совершенно. Сколь бы достойным не назвал его ar’ra’il, разве они подчинятся? — Я не пойду поднимать кладбища и изыскивать тварей, чтобы выпустить их в городах, брат, можешь не беспокоиться. Я говорю лишь, что сидеть здесь и ждать их решения, глупо не менее. — Давай не ждать, значит, — Алеф улыбнулся, облизнул губы, отнял бутыль. — Ты хочешь крови светлых, я хочу задобрить свою госпожу, а кроме Обителей в городах и самих городов есть и заставы, — он улыбнулся снова и начал пить, запрокинув голову, только кадык ходил в тени заплетенной бороды. Заставы. О заставах Илай не знал. Не думал. Забыл. — Сирин и Гай не согласятся. — Брат мой, — Алеф утер губы и отставил бутыль, что упала и покатилась, пока не врезалась в корпус лютни с звонким стуком. — Разве говорил я, что мы будем их спрашивать? — он легко поднялся, и Илай поднялся тоже, почти не веря собственным ушам. — Кобылу свою уведи, воины мои опасаются сей бешеной твари, — Алеф кивнул на пригорок вдалеке. — Там, после ужина. Человечка с собой возьмешь? — К чему? — не понял Илай, но Алеф не стал объяснять, не стал и переспрашивать. Лишь усмехнулся. Не так уж и много до «после ужина» оставалось, но тянулось — долго невыносимо. Илай изводил себя, пытался отвлечься и изводил себя лишь сильнее. Едва не наорал на не ко времени сунувшегося под руку Ларрэ, на криво и косо призывавшего Тьму в знак деревенского парня — Ариша, что ли? — наорал без «едва», не сдерживая ни себя ни выражений. Гай усмехался, глядя на него. Прятал улыбку, конечно, отворачивался и кашлял в ладонь, когда отвернуться не успевал, но Илай видел. Чувствовал под щитами густое веселье с карамельным привкусом жженого сахара, и улыбался тоже, только зло и про себя. Гай думал, наверное: тот разговор вывел его из себя. Гай не знал про Алефа, заставы и про «после ужина» не знал тоже. Илай собирался смеяться последним. Ужинать он, собственно, не стал. Отговорился желанием поколдовать над кобылой, благо об этой его идее знали давно уже все, кто готов был слушать теоретические выкладки и не зевать в процессе, ухватил краюху хлеба и флягу с водой, отмахнулся от порывавшегося помочь Аскольда и к той самой кобыле и ушел. Поколдовал даже, хотя «колдовства» как такового там не было ни на грош. Чистая сила, чистая Тьма — и лошадь, которая этой Тьме даже не сопротивлялась. Илай чертил знаки на ней собственной кровью, а она стояла и доверчиво тыкалась башкой в плечо, словно точно знала — получится. Словно верила ему — верила в него — вот настолько. Получилось. Сила дохнула в лицо метелью, осела снежинками на ресницах, обожгла морозом горло и исчезла, а Ана осталась, и Тьма осталась тоже. В ней. Илай потрепал кобылку по гриве, та тонко заржала, снова боднула, нервно перебрала ногами. Теперь ей не терпелось тоже, потому что не терпелось ему. Илай повел ее к пригорку, не в поводу уже, просто пошел, а она пошла следом. Бесшумно, крадучись, подражая его походке. Боги и Стихии, он и забыл уже, какие стихийные лошади забавные! Стоило, наверное, с этого начать. Вот сразу как от Алефа и лютни ушел — и начать, потому что теперь ожидание не давило, нет, скорее наоборот. Брата и его воинов он встретил смеясь, не заметив вовсе их прихода, более занятый лошадью, что выстукивала копытом ритм, который он отбивал по низко свисающей ветке. Ана на Алефа фыркнула и попыталась цапнуть, Илай щелкнул ее по носу, улыбнулся и взлетел в седло, которое забыл совершенно снять. Да, какая разница. Привык уже давно. Ржал Алеф беззвучно, но всю дорогу и очень выразительно, а когда Илай забывал смотреть и закатывать глаза, швырялся тонкими импульсами Тьмы, что через щит не кололи, но щекотали. Илай оборачивался и грозил кулаком, Ана возмущенно фыркала и неодобрительно косилась, княжич и брат веселился пуще прежнего, а воины его, пусть и не вполне понимавшие причин, к веселью присоединялись, строили гримасы и жестами спорили, кто первым заржет вслух. Не выдержал, ожидаемо, Алеф же, но тот и не спорил. — Ту, что в сторону Измира или ту, что в сторону Вешны? — спросил он, просмеявшись до хрипоты, когда они выехали из последнего перелеска. Илай пожал плечами. Сила покалывала пальцы, рот наполнялся слюной от предвкушения. Смерти, кровь, Тьма. — Обе? — предложил он сглотнув, и брат засмеялся-захрипел снова. — Уйти не успеем, — мотнул головой Ивар. — Одну. — Монетку брось, — Лоркан оскалился. — Император — Вешна, Обитель — Измир. — Какая больше? — вырвалось само, с непрошенной волной Тьмы, с растущей жаждой, его жаждой, которую вампиры не чувствовали, но на которую отвечали. Илай облизал губы, втягивая силу обратно, хотя помогало едва. Не день силы, не безумие кровавых ритуалов. Просто слишком долго тянул. — Вешна, — откликнулся брат, и ответив и приказав, и качнул головой. Воины послушно ударили коней пятками, Ана сорвалась с места сама, подчиняясь мысли. Зачем только столько тянул, в чем сомневался? В себе. Илай улыбнулся и прикрыл глаза, подставляя ветру лицо. В себе. На шаг перешли уже на подъездах, спешились — в десятке шагов от стен, что, будто назло светлым и специально для них, были недостаточно высоки, недостаточно освещены и со стороны леса, а не тракта, совершенно позабыты стражей. Орден, видно, запамятовал, что такое война за истреблением беспомощных крестьян. Что ж. Пришло время напомнить. Илай ухмыльнулся, пропуская половину вампиров впереди себя. Лениво почти перешел через стену, не цепляясь за бревна пальцами и носками сапог, но шагая по каскаду черных печатей, что по дворцовой лестнице. Тьму он призвал раньше, чем спустился на землю внутри. Вампиры пролили первую кровь раньше, чем он призвал Тьму, но, когда он спустился, там все равно не было крови, не было мертвых тел, не было ничего, кроме тумана. Луна щерилась с небес сквозь него, как сквозь мутную жижу, серые клочья цеплялись за скаты крыш, и хмарь эту разгоняли лишь крики да вспышки светлых арканов. Илай не чувствовал сколько их здесь — живых. Чувствовал лишь мертвых. Так много, много, много старых смертей, так много душ, что безмолвными силуэтами поднимались позади, что смотрели в спину, и взгляды их ложились на плечи грузом, не давали вдохнуть, обжигали спину холодом. Казалось — чего-то ждали. Казалось — пока он позовет. Илай не позвал. Туман отступал медленно и неохотно, возвращая звуки и краски, густея у земли, словно болото, цепляясь к сапогам, пока тени за спиной смотрели, шептали, звали. Но — нет. Не их битва, не их вира. Не для них. Прости, мать. Смех зазвенел серебряным колокольчиком, но они отступили, и она отступила, и туман исчез окончательно, и тогда он почуял кровь, смерти, вспышки обжигающего Света, складывающегося в щиты и плети, в молнии и пламя. Светлые кричали, строились, отбивались — небезуспешно даже. Пролитую кровь одного из вампиров Илай ощутил почти на языке. Ощутил, облизнулся и шагнул вперед, вытягивая из Тьмы меч. Ни пощады, ни спасения, ни посмертия. «Да», — шепнула Тьма, и Илай повторил это вслух, повторил себе, но вампиры отозвались кличем, и засмеялся брат, и битва стала бойней, но… этой бойни Илай и хотел. Щиты светлых обжигали даже сквозь призванную Тьму, но он не строил ни полог, ни марево. Это пламя хотелось ощущать, о нем хотелось помнить. Поэтому — они здесь. Поэтому — каждый, кто не с ними, обречен. Ни пощады, ни спасения, ни посмертия. Он врубился в схватку, меч лежал в руке приятной тяжестью, холодил ладонь даже сквозь обмотку, истекал силой, из которой был сотворен. Ближний из светлых воителей радостно бросился навстречу, завидев врага без брони и мельче прочих, бесхитростно размахивая клинком. Илай прыгнул навстречу даже без магии, вогнал лезвие в живот, в просвет меж пластинами доспеха, провернул, выдернул и оттолкнул корчащееся тело ногой с своего пути. Второму досталось тленом, щит сожрал половину силы знака, но тот долетел до лица, расползся по коже гнилью, заволок белой пеленой глаза. Светлый рубанул наугад, попал по своему же собрату — голову не отрубил, но тот, другой, воин захлебнулся кровью, а Ивар добил в спину, повалил на землю и дорезал горло так, что башка в шлеме покатилась в сторону, глухо позвякивая. Илай ухмыльнулся вампиру и пошел дальше. Их было еще много, светлых воинов. Жертв. Он танцевал среди них, чередуя удары с арканами и знаками, рубил и колол, уворачиваясь невыносимо легко, потому что правда — или сила — и впрямь была на их стороне. Один из светлых почти пробился к нему, но Илай успел раньше, и отрубленная рука, все еще сжимающая меч, шмякнулась за землю, а воин осел, крича, почти воя, зажимая ладонью обрубок. Жертвенный кинжал лег в ладонь сам собой, но вонзить его воину в горло, Илай не успел, брат перехватил его руку раньше и отвел удар. — Не Тьме, но Крови, — требовательно почти прошипел он. — Не Тьме, но Крови, — повторил Илай не споря и опустил и отпустил узкое лезвие, что печально подмигнуло отраженным пламенем на прощание. В землю, под ноги вонзилась стрела. Илай поднял голову одновременно с братом, зло ухмыльнулся и запустил в небо к дозорным вышкам пару птиц Тьмы, следом за которыми, а то и обгоняя, устремились кровавые печати. Больше он о лучниках не думал и не вспоминал, тем более что у тех башен подножия кипела схватка. Если воины Алефа не справятся, достойны ли они зваться воинами вовсе? Волна белого пламени ударила вдруг, пробила сквозь все щиты и Тьму, обожгла, ослепила на миг. Илай прикусил губу, прикусил до крови, призывая силу, еще больше силы, отгоняя Свет, развеивая заклятье. Горло горело огнем, лицо саднило, а глаза слезились, но он снова видел — видел троих. Не просто воины — маги. Боевые маги, что решили окружить и добить, если кто выживет после аркана. Илай не планировал умирать. Ближе. Еще ближе. Правый под хорошими щитами, доспех левого был тронут ржой, изъеден почти подчистую — коснись и рассыплется. Тот, что в середине — тот, что звал пламя, — казался опаснее их всех. Илай не смотрел на Алефа, он и без того знал, с кого начать. Светлые улыбались. Илай улыбнулся тоже, сморгнул слезы и метнул нож в горло левого, прежде чем броситься на того, что шел в центре. Чудом — или волей Тьмы — не напоролся на меч, еще большим чудом ушел от удара плети, спустил следующую атаку по лезвию, отшагнул, крадучись и улыбаясь еще шире. Алеф добил левого, заметил он краем глаза. Добил левого и рубился с правым, почти играя, выцеживая из того в схватке кровь по капле, строя печать. Знать бы еще, зачем та печать нужна. Воин-маг бросился в атаку снова, и Илай забыл и про печать, и про брата, отражал удары, не думая, не позволяя себе думать, слушал звон стали и песню Тьмы. Слушал, пока не услышал в ней одну единственную нотку фальши. Этой ноты хватило. Лязгнуло в первый раз, когда два лезвия встретились. Илай отклонился в сторону, запястье на миг прошило болью, но тут же отпустило, а движения отчего-то стали легче. Новый выпад — он уклонился, от следующего удара шагнул в сторону печати, и от следующего тоже. — Бейся, трус, — прорычал светлый, замахиваясь снова, Илай улыбнулся ему и опять отступил. Земля пела, напитанная Тьмой и Кровью, отзывалась на каждый шаг, дрожала и подталкивала. Светлый не выдержал раньше, чем они дошли, но Илаю было все равно. Разве Кровь ему госпожа? Клинок летел разящей молнией, напитанный обжигающей силой, летел невозможно медленно, и Илай не отступил, ударил снизу вверх, ударил со всей силы, так что металл застонал, а светлый отшатнулся. Кровь, казалось, вскипала в венах и замерзала одновременно, сердце колотилось, заходилось в совершенно сумасшедшем ритме. Илай оскалился, наседая на противника, чередуя быстрые выпады и рубящие удары, толкая его от печати — не к ней. Еще чуть. Еще удар или десять. Тьма схватила светлого воина раньше, чем тот успел осознать. Илай видел это в его глазах — растерянность. Ее и только ее, а в следующий миг он уже вогнал лезвие в незащищенное горло, чувствуя, как чужой клинок пронзает бок, но не чувствуя боли. Вогнал и выдернул, поймал падающее тело, ощущая его смерть всем собой, пьяный от запаха крови. Он не помнил, когда отпустил меч, не помнил, как отпустил. Он не помнил, как выпил остатки жизни светлого до дна, но когда очнулся — в руках лишь ломались иссохшие останки, а раны на боку больше не было. Илай разжал пальцы, и то, что осталось от светлого, разлетелось в прах. Огляделся — но увидел только безжизненные тела, обгорелые где-то от светлых заклятий, а где-то подернутые тлением или укрытые серым прахом от заклятий темных. Схватка еще слышалась в отдалении, еще ощущался Свет, но Свет этот теперь был иным. Беспомощным. А запах крови — напротив. Густым, сладковатым, давящим, всеобъемлющим. На этот запах — эту силу — он и пошел, и под подошвами сапог хлюпало, липло, тянулось черными нитями. Из земли и в землю. Кровь к крови. Ни пощады, ни спасения, ни посмертия. Наверное, Илай до конца понял, что это обозначало, лишь когда дошел. Когда увидел изрезанные и сваленные почти небрежно тела тех, кто уже не жил и не дышал, увидел дрожащих, стянутых путами Крови светлых, ожидающих своей очереди, увидел того — тех — кого вампирские воины резали сейчас. Резали и пили. На звук его шагов или вкус силы Алеф оторвался от горла жертвы, кровь ударила тугой струйкой, окрашивая бороду, стекая по ней густыми каплями. Глаза брата горели безумием и багрянцем, в глазах брата была та жажда и то искушение, что несла с собой Кровь. И тот же вопрос. «Хочешь?» — Хочу, — ответил Илай вслух, но брат лишь непонимающе вздернул бровь, потому что ничего не спрашивал. Не спрашивал, не говорил, не звал. Звала сила. Илай сглотнул и повел рукой, путы вокруг одного из плененных светлых ослабли, тот попытался было накинуть на себя щит или нечто исцеляющее, но Тьма потащила его к Илаю раньше, чем сформировался остов аркана. Илай поймал за рубаху, ткань затрещала под пальцами. Ткань — не кожа даже, и ни следа доспехов. Не воин? Алеф смотрел с интересом. Свайр дернулся было к ним, но остановился, повинуясь поднятой руке княжича, жертва которого перестала даже кровью уже истекать, забытая, совсем мертвая и медленно остывающая. — Не Тьме, но Крови, — медленно протянул Алеф, напоминая, и Илай кивнул. Светлый-не-воин шептал себе под нос, так тихо и быстро, что почти неразличимо. Клинок просился в руки, Тьма жаждала еще жизнь, еще много-много жизней, Тьма хотела всех, кого Илай мог ей поднести, но брат был прав, и Илай обещал, и Илай согласился сам. Не Тьме. Крови. Знать бы еще, как приносят дары Крови. Илай отпустил светлого, тот мешком рухнул на землю, словно ноги не держали. С губ его слетел высокий вскрик, за которым быстрым речитативом последовало: — … всемилостивый и милосердный, спаси верного слугу твоего, Имрэ Штасса, целителя Света, убереги от беды и искушения, подари долгую жизнь и легкую смерть… Илай рассмеялся, не выдержал. Наклонился к нему — и светлый замолчал, сжал губы, казалось, вовсе перестал дышать. По щекам только катились крупные, прозрачные совершенно слезы, прочерчивая дорожки в замаравшей лицо копоти или грязи. — Имрэ Штасс, — повторил Илай, и тот содрогнулся всем телом, но голову не опустил, не смея или не в силах отвести взгляд. — Я запомню. Светлый — Имрэ Штасс — сглотнул. Илай улыбнулся ему, тот ответил улыбкой же, неуверенной и печальной, обреченной. Илай положил ладонь на его горло, сжал, потянул к себе, поднимая, и эта улыбка исчезла, и все исчезло с его лица, из его глаз, сменившись равнодушной пустотой. Все, кроме слез. На языке не горчило отчаяние и не кислил страх. Имрэ Штасс смирился со своей участью. — Уступишь, юный брат? — Алеф, невесть когда оказавшийся рядом, потянул почти бессознательного светлого к себе за плечи, и Илай легко отпустил, пожав плечами. Все равно понятия не имел, что делать. Зато Алеф знал. Одежды подернулись тленом и обратились в прах, а сотканный из Тьмы и Крови клинок повел замысловатую вязь по обнажившемуся телу, начиная с шеи и спускаясь ниже, ниже и ниже. Алеф начинал заново и повторял, и повторял, на чистой силе удерживая их жертву в подходящей позе, повторял, пока ни единого кусочка нетронутой кожи не осталось. Илай не понимал ни знака в этой вязи и понимал их все — одновременно. Илай не знал этого ритуала, но безошибочно почуял момент, когда стало пора. Глаза Алефа вспыхнули торжеством за миг до того, как Илай перерезал Имрэ Штассу горло. Кровь ударила прямо в лицо, заволокла взгляд алой пеленой, осела на губах и в горле металлом и обжигающей горечью Света. Илай сглотнул, и горечь вдруг обратилась сладостью, вспыхнула злой, яростной силой, не накрывающей извне, поднимающейся изнутри, сводящей с ума и дарующей небывалую ясность мысли. Еще. Еще. Зубы впивались в что-то неподатливое настолько, что Илай сплюнул, отстраняясь, и лишь в этот момент осознавая, что пытался грызть чье-то горло в бессильной попытке получить еще глоток. Во рту было сладко невыносимо, тело переполняла почти невесомая легкость и сила, столько силы, столько дармовой силы. Он облизал губы и встал — когда успел почти лечь и кто эта жертва, где Имрэ Штасс? — рубаха набрякла от крови так, что почти хлюпала, с пальцев текло. Он попытался вытереть руки о штаны, но с тех текло тоже. Он огляделся, но прежде даже, чем огляделся, осознал, что здесь больше не было живых. Людей. Вампиры были. Вампиры смеялись и приникали к разодранным гортаням уже перешедших грань жертв, в которых чуть теплились остатки жизни, согревающие кровь. На Крови и теплились. Брат стоял поодаль, держа над собой чье-то исполосованное тело, кровь текла на него, по рукам, на лицо, на открытую грудь. Брат смеялся, и Илай рассмеялся тоже, шагнул вперед, пошатнулся, едва ли не падая, не властный над самим собой, но все равно отчего-то ощущающий себя почти всемогущим. Он и был. Боги и Стихии, что построить можно было на этих жертвах, на этой силе! Если так — ужель им не хватит сил против Ордена? А если иначе? Вспомнилось: холодная, многолучевой звездой расходящаяся от алтаря волна силы, волна Тьмы, замедляющееся биение сердца, и миг, когда возможно все. Если уложить на алтарь, правильно и добровольно, по полному обряду — останется ли хоть что-то, им неподвластное? Темное пламя затеплилось на кончиках пальцев, но погасло. Пропитанная кровью земля не желала Тьмы, не желала очищения. Проклятая земля. Илай рассмеялся громче, запрокинул голову, закричал в небо. Хотелось танцевать — и он закружился, хотелось звать силу бесцельно, ради силы — и он отпустил в небо с десяток птиц Тьмы, что переливчатыми черными искрами закружились над их головами. Хотелось крови. Он облизал пальцы, втянул их в рот, жадно слизывая все до капли, выпустил, прошелся языком по ладони. Недостаточно. Он лишь подумал, а Ана уже оказалась рядом. Вешна. Илай чувствовал — не город, но направление. Чувствовал каждое село и деревеньку на пути туда пульсом живой еще крови. Славная выйдет охота. Поводья перехватили. Илай оскалился, Ана поднялась в свечку, молотя копытами по воздуху: вампир, что схватил ее — успел отпрыгнуть. — Княже! — крикнул этот вампир, чьего лица он не мог разобрать сквозь слипшиеся от крови ресницы и алую пелену, скрадывающую все, что не имело значения. Этот — не имел. Илай занес руку, печать над ладонью растеклась по воздуху кровавыми брызгами, налилась силой, вспыхнула. Лишний миг продержал он ее, давая глупому воину возможность отступить, но тот не ушел, и знак крови сорвался с пальцев. Вампир не закричал. Сколько бы порезов не покрывали его тело, он не кричал и не отступал, не в силах бороться с арканом, но в силах — наверное — его пережить. Илай оскалился снова, кровь стучала в висках, Кровь пела, нашептывала, подсказывала. Илай позвал ее, и она потекла быстрее, а вампир пошатнулся, но обрел равновесие вновь. Один из порезов лег на горло. Под бородой и чуть вбок. Илай не видел, но чувствовал. Расширить его, раскрыть второй — кровавой — улыбкой на крепкой шее. Увидеть, как широким алым потоком заливает грудь. Рука, казалось, поднялась сама собой — и упала вдруг, притянутая к телу путами кровавого аркана. Следующий импульс силы сдернул его с седла, повалил на землю. Илай зарычал, призывая Тьму и Кровь разом, но прежде, чем он успел сделать хоть что, в ладонь вонзился узкий, из Крови же сотканный клинок. — Охолони, брат, — Алеф коленом придавил его к земле. — Одна застава, не великий поход, помнишь? Илай хотел возразить, правда, хотел, но мир перед глазами отчего-то вдруг поплыл, обращаясь тревожным и неверным багрянцем с проблесками Тьмы, а сила захлестнула с головой, и Кровь не была подобна Тьме. Она не смеялась хрустально и высоко, она нашептывала на ухо, вопрошала раз за разом: «Хочешь? Хочешь? Хочешь?» «Чего ты хочешь, чего?» Даже если бы он знал ответ — разве смог бы вставить хоть слово? Кровь пела, и песня эта дурманила, песня эта порождала жажду, что могла унять лишь та же кровь. Наверное, он пытался освободиться, наверное, бился в путах, Илай не помнил, не мог вспомнить, но в те редкие моменты, когда разум становился напротив ясным кристально, чувствовал боль. К сожалению или счастью, моменты сии ни разу не оказывались долгими достаточно, чтоб он смог потребовать свободы. Сознание вернулось к нему многим позже, все еще щедро сдобренное той же неистребимой жаждой, вернулось под резкое: — Проклятье! — от сидящего впереди брата, к чьей спине он, как оказалось, был прижат, и мрачное: — Не вижу ни оленьих туш, ни волчьих шкур, — голосом Гая чуть в отдалении. Повело, едва глаза открыл. Илай вцепился пальцами в ткань плаща Алефа, будто это помогло бы удержаться, будто путы вовсе позволили бы ему упасть. Образ его, сверзившегося с коня и пытающегося подняться, будучи стянутым силой подобно гусенице, привиделся столь ярко, что Илай рассмеялся в голос, вздрогнул от того, насколько громко вышло, покачнулся снова, потому что вздрогнул и вцепился в брата крепче, утыкаясь носом в плащ меж лопаток и все еще хихикая. — Гай… — начал было Алеф, и Илай встрепенулся, оттолкнулся, как мог, а Кровь рассмеялась низко и хрипло за плечом, путы отчего-то спали, и он все-таки свалился на землю с болезненным вскриком и смехом после. Приземлился-то, Боги и Стихии, что набитый камнями мешок. Иерарх, мать его, ахейнский! Сирин бы косы расплел, Льон отчитал, а ma’ir нахмурилась раздосадовано. А Алеф вот вздохнул только, а Гай… И впрямь, Гай. — Гай, — повторил он уже вслух и не без труда поднялся, хотя тело было легким, переполненным силой, исцелившимся уже и от ран, и от следов пут, и от последствий падения этого бесславного даже. Не слушалось только. — Пойдем с нами, Гай? Гай приподнял бровь, отчего-то совершенно на него, Илая, не глядя. На Алефа вот смотрел, а на него — нет. Илай нахмурился, облизал губы, и сладкий вкус крови растекся во рту так, словно он вот только что сделал полный глоток, разошелся пламенем по горлу и груди. Кровь. Он чувствовал ее. Впереди и дальше, так много, много крови, много жизней, меньше, чем чуялось в Вешне и ведущих к ней деревнях, но все одно — довольно, но эта кровь, эти жизни здесь были какими-то иными. Другими. Окрашенными Тьмой. Нельзя. Не жертвы, не для него. Ни для кого. — Зачем мы сюда пришли? — он обернулся, пошатнулся, зло выпрямился и изругал Кровь, такую коварную, сквозь зубы. — Брат, давай вернемся. — Куда? — Тьма Гая приближалась, а значит, приближался и сам Гай. Илай расплылся в улыбке, не оборачиваясь, прикусил губу, почти всем телом ощущая направленный теперь уже на него взгляд. Зол? Весел? Или ему все равно? — Ты весь в крови, — что-то, наверное, неизменно обтянутые кожей перчаток пальцы, коснулось спутанных волос, скорее всего, и впрямь слипшихся от крови и ссохшихся уже едва ль не намертво, Илай вздрогнул и прикрыл глаза. «Хочешь?» — шепнула кровь, он упрямо мотнул головой. Нельзя. Нельзя. — Лоркан, — прошипел Алеф. — Я говорил, княже, давай в ручей окунем, — шепотом не менее трагическим откликнулся означенный Лоркан. Илай мотнул головой, вспоминая: — Нет, — вышло тягуче, а следом за словом с губ сорвался смех, потому что картинкой движущейся встало перед глазами. — Ты предлагал меня утопить, sshes’se. Но я хотел тебя выпить, а рана уже затянулась. Брат, а Кровь может открывать старые раны? — он распахнул глаза, уставился на Алефа. Вопрос-то был важный, очень важный. Если да — разве может высшего от Крови хоть что-то остановить? А если нет — может? — Мне надо крепко подумать над твоим вопросом, юный брат, — Алеф спешился тоже, взял за руку, чуть пониже плеча, Илай дернулся, но вывернуться сходу не смог, только врезался в Гая, да так и остался. Чужая Тьма холодила даже сквозь две рубахи. — Быть может, к завтра я найду ответ. Найди меня, как проснешься. — Не хочу спать! — Илай попытался вывернуться снова, в этот раз не удалось вдвойне: Гай обхватил рукой за пояс и прижал к себе крепче. — Давай вернемся. До рассвета еще далеко, мы успеем до второй заставы! — Заставы? — Илай повернул голову, но Гай смотрел опять не на него и спрашивал не у него, правда, и не отпускал. — Стоит ли мне спрашивать, на кого вы охотились, Алеф? — тот прошипел сквозь зубы что-то непечатное, и Илай повернулся на звук, опять теряя равновесие. Никто не предупреждал о таком коварстве Крови! — Избавь меня от нравоучений, брат, — пальцы Алефа на предплечье разжались и исчезли, Илай накрыл это место собственной ладонью, потер. Ощущалось странно, как будто слишком остро. Когда отпустит Гай, будет так же? — Я не обещал ни тебе, ни Сирину не трогать Орден. — Сказал бы я тебе… — Илай дернул за рукав, и Гай прервался, медленно, по одному отцепил его пальцы от своей руки. — Вы распугали орденскую заставу и принялись за уничтожение их погребов? — Погребов? — не понял Алеф, и Илай не понял тоже. А еще, забавно было: если он цеплялся за рукав, Гай снова убирал его руку, и так каждый раз. Интересно, надоест ему? — Чем ты его напоил? — Кого? — Илай опять повернул к нему голову, и в этот раз удостоился усталого какого-то взгляда. Может, они его разбудили? — Лоркана? Нет, он хотел меня утопить не поэтому, и я бы все равно не утонул, он знал, просто в воде дольше разбирался бы с арканом, понимаешь, конфликт стихий, это, знаешь, как… — Илэ, — ладонь в перчатке накрыла рот, оставив его пальцы дальше мучать рукав, — помолчи, Богов ради. Алеф? — Я же не знал, — на лице Гая отразилась такая гамма чувств, что Илай не выдержал, захихикал. — Слушай, я отведу его проспаться, брат. Давай, не сегодня? — Ты уже отвел, — Илай попытался кивнуть, попал носом в стык кожи, поцарапался и двумя руками пострадавший нос прикрыл, потирая. — Сгинь, мать твою вампирскую, пока не убил. — Ты его любишь, — пробормотал Илай, пользуясь тем, что Гай чуть отодвинул ладонь, но та вернулась, зажала рот плотнее, чем прежде, и он жалобно замычал, а Алеф, предатель, засмеялся. — Ты меня любишь, как верно отметил наш юный брат, — Алеф фыркнул, взлетел обратно в седло. — Последний шанс, мой лорд-брат. Давай его сюда и иди досыпай. Мы справимся с одним пьяным ребенком, сколь бы сверхсильным он ни был. Где он ребенка нашел, кровопийца клятый! Илай замычал снова, втрое более возмущенно, а Гай только обидно шикнул над ухом и повторил: — Сгинь уже. Завтра поутру у Сирина. Брат хмыкнул неопределенно и тронул коня. — В обед, брат Гай, — донеслось мигом спустя, Илай едва моргнуть успел, вот только вампирских воинов уже и видно не было. — В обед. К утру он, дай Боги, угомонится. Кто — «он»? Гай за спиной вздохнул страдальчески совершенно, не ослабляя хватку ни на поясе, ни на лице, Илай замычал снова, и тот снова вздохнул, отнял руку, вообще-то даже убрал обе руки, но Илай не успел этого осознать, потому что почти в тот же миг оказался в воздухе, а потом на плече Гая. — Эй! — он дернул ногой и получил ладонью по бедру, больно и хлестко. — Я могу идти сам. — Конечно, — мир покачнулся, Гай сделал первый шаг. — Я просто не хочу проверять, куда ты придешь. — Опусти меня! — чужое плечо больно упиралось в живот, под ребра. В глазах темнело от приливающей крови, а Кровь — как назло молчала. Илай зашипел, попытался упереться ладонями в спину и получил по бедру снова. — Виси смирно. Дойдем и отпущу. — Я могу… — он дернулся всем телом, а Гай вдруг зарычал почти, зло выдохнул, и тяжелая ладонь со всего размаху ударила по заднице. — Эй! Больно! Мир вдруг перевернулся снова, и Илай оказался на земле, падение причем, было еще больнее предыдущего удара. Как будто Гай не отпустил его, а попросту швырнул. Илай тряхнул головой, отогнал боль переполняющей тело силой и хотел уже возмутиться, но Гая не было рядом — только спина, скрывающаяся за деревьями. — Эй! — шатало, но подняться он смог, смог и пройти несколько шагов почти ровно, прежде чем едва не встретиться лбом с деревом, но увернуться и на то же древо опереться. — Стой! — с дивно мрачным лицом Гай к нему развернулся. Но отчего-то — во рту не разливалось ничего: ни горечи, ни сладости, ни кислоты. Илай нахмурился и не без труда подошел ближе, остановился едва ли в паре метров, но все равно не ощутил ничего. — Сними щиты! — потребовал он. Гай только бровь вскинул, покачал головой, повернулся и зашагал дальше. Молча. — Да… — Илай запнулся о торчащее корневище, упал, оцарапав ладони и чудом не встретившись с землей лицом, встал и отряхнулся. — Проклятье! Да стой же! Гай! — он едва не упал снова, но устоял на ногах и пошел так быстро как мог за удаляющейся темной фигурой. Может, вообще не Гай. Может, какой лесной дух, что решил завести его в чащу. Разве брат стал бы с ним — так? Чащи вот только не случилось, а дом, кривоватый и продуваемый всеми ветрами, что облюбовал Гай в последние недели, случился вполне. Забор тот поставить не успел, но землю разровнял, так что здесь спотыкаться было уже негде, не обо что. До двери — гостеприимно приоткрытой, за которой брат и скрылся, — Илай добрался своими ногами, порог тоже переступил сам и засов опустил даже. Потом, правда, опустился на пол за той же дверью и привалился к ней спиной, закрыв глаза. Болело все, так даже после боя не болело. Сила все еще бурлила в теле, заживляла, как могла, но от того боль ощущалась еще сильнее, еще острее. Вся — за миг, а не за отведенное на нормальное исцеление время. Снять ее помогла бы кровь, но здесь не было жертв, не было, а до Вешны — далеко. Даже до деревень у тракта — и то далеко слишком. Илай вздохнул, по всему выходило, что придется просто терпеть. Ну, может, завтра уговорит вампирского своего брата повторить поход и охоту. Может послезавтра. Не позже. Шагов Гая за раздумьями своими он не услышал, не заметил ни тени его, ни приближения. Ничего не заметил, пока на голову не хлынул поток кажущейся ледяной воды. Рот он раскрыл, потому что не мог не раскрыть, то ли в крике, то ли в отчаянной попытке вдохнуть, но лишь захлебнулся, закашлялся, слепо зашарил руками, отмахиваясь от невидимого противника — и вот тогда услышал уже удаляющиеся шаги. Он все еще пытался прокашляться и раз за разом утирал глаза от падающих с волос капель, когда Гай вернулся и поставил полное ведро воды рядом, а на колени ему швырнул мокрую тряпицу. — Рубаху и штаны сейчас найду, — Гай скользнул взглядом, дернул уголком губ и отвернулся. — Отмывайся. Именно тогда Илай и заметил, что стекающие по рукам струйки — розовые от крови. Облизал губы, надеясь снова ощутить сладковатый привкус на языке, но вода — первый ее обрушенный на голову поток — казалось, смыла все, вымыла, оставив только прохладную свежесть со странным, неопределимым привкусом. А может, и привкус лишь чудился, а может, это и вовсе не от воды было, просто Гай ослабил щиты. Что-то терпкое, ягодное, вяжущее. Как вино, но лучше вина. Тряпку он бездумно комкал в пальцах, на ткани оставались разводы, не столь заметные, как было бы на белом, напоминающие скорее грязь, чем кровь. Темное от пыли, копоти и праха лицо Имрэ Штасса. Светлые дорожки, проложенные слезами. Здесь — капли оставляли темные следы, но Илай и не плакал. Ладонь в перчатке мелькнула сбоку, он вздрогнул, поднял голову, а Гай вздохнул только и опустился на колени рядом, отнял тряпку, отжал, оставляя на полу мокрое пятно. — Помочь? Черная кожа, длинные пальцы, податливая ткань и блеск воды. Не о том думалось, совсем не о том. Но все же — как бы это было? От одной мысли сила растекалась по телу жидким пламенем, все внутри сжималось, хотелось жмуриться и жаться затылком к неплотно пригнанным доскам наспех сработанной двери. Такие длинные пальцы… — Помоги, — выговорил Илай и закрыл глаза прежде, чем ощутил прикосновение грубой ткани к собственной щеке. Каково было бы почувствовать их… тряпка мокро и холодно задела шею, и он вздрогнул, встряхнулся, выпрямился, не открывая глаз, стянул с себя намокшую, липнущую к телу рубаху. Жар не пропал. Он, стыдный и невыносимый, расползался только шире, а Гай — Илай знал — Гай не замечал. Гаю было все равно. Гай даже не смотрел, не на него. Илай хотел, чтобы он смотрел. — Брось куда-нибудь, потом отстираем, — услышал он и понял, что так и комкал в руках эту многострадальную рубаху. Услышал — и отшвырнул куда-то в сторону. Она приземлилась с глухим шлепком, пара капель даже достала до плеча. Илай поморщился, Гай фыркнул. Он продолжал вытирать лицо: лоб, щеки, уши — и там, где проходилась тряпка, прихватывало холодом и горело огнем. Струйки и капли сбегали по шее к ключицам, по груди к животу. Самому было бы быстрее. Илай знал это, но Илай не хотел сам. — Холодно, — бессмысленно пробормотал он, только чтобы услышать еще один смешок. Гай, как будто, больше не злился, как будто остыл и успокоился. Поэтому Илай и не открывал глаза. — Голову наклони. Он подчинился, но прикосновений больше не было. Никаких. Илай слышал звук, с которым опустилась в ведро тряпица, слышал иные шорохи, дыхание Гая, размеренное и ровное, а потом — всхлип, с которым влажная кожа отставала от тела. Гай снимал перчатки. Гай снимал перчатки — а он отчего-то не мог дышать, совсем, как тогда. Только в этот раз не было золотого и неверного света свечей, не было вина, богато убранных покоев и смеющегося Лаура. Бедная и жалкая времянка, одна масляная лампа — где только достали деревенские? — запах крови и растекающаяся вокруг Тьма. — Вино есть? — спросил Илай совершенно не к месту, и Гай привычно фыркнул, наклонил его голову еще сильнее, запустил влажные пальцы в волосы, полил сверху, то ли из другой ладони, то ли тряпку отжал в кулаке. — Куда тебе еще? — устало, но не зло. — Я не пил, — Илай зажмурился крепче, Кровь плеснула жаром по венам, словно он и без того не горел. — Не вино, — он попытался сесть ровнее, так, чтобы Гаю было удобнее, но повело снова, и он едва не свалился, ухватился за чужое плечо, распахнул глаза, потому что мир и без того вращался, а пол, казалось, уходил из-под колен. — Не хочу знать, — длинные, такие длинные и такие сильные, пальцы охватили затылок, сжали с коротким импульсом обдающей морозом и прочищающей голову силы. Снова зарылись в волосы. — Есть вода и отвар, но остыл уже. — Имрэ Штасс, — сказал Илай невпопад и замолчал. Отпустил плечо, подавил порыв прижаться всем телом (и замочить Гаю рубаху уже целиком). — Неважно. Они заслужили. Пусть боятся, пусть видят нас в кошмарах, это… — Заткнись, Богов ради, — процедил Гай сквозь зубы, он заткнулся. Человек. Темный, но человек. Есть ли смысл объяснять? — Выпороть бы тебя, да поздно уже, мальчишка дурной. — Хочешь сказать, они должны оставаться безнаказанными после… — Хочу сказать, — перебил Гай и больно потянул за волосы, заставив поднять лицо и посмотреть прямо в глаза, — когда они придут сюда не отрядом, но армией, «заслужили» — не будет аргументом, Илэ. Я делал много вещей, за которые меня стоило бы сжечь живьем на той же поляне. — Ты другой. — Конечно, — он невесело усмехнулся, зачерпнул ладонью воды, вылил Илаю на голову, заставив зажмуриться, пальцами прочесал мокрые пряди. — Держись за плечи, пьянь ты дурная. — Я тебя намочу. — Переоденусь, — Гай фыркнул, потянул за пояс, заставляя приподняться. — Держись. Илай послушался. Тело било мелкой дрожью, вот только ни холод, ни боль, ни кровь были совсем ни при чем. Слишком близко. Слишком похоже. Можно податься вперед, потерять равновесие, упасть к нему на колени, сесть к нему на колени, можно прижаться всем телом и ощутить его руки на бедрах. Можно заставить смотреть на себя. Только на себя. Почувствовать его взгляд — всем телом, всем собой. Как тогда. — Холодно? — тряпка прошлась по плечам, по спине, а следом за тряпкой по позвоночнику осторожно, без нажима скользнули пальцы. — Илэ? Он мотнул головой, не поднимая глаз. Грудь под распущенной шнуровкой и впрямь намокшей рубахи мерно вздымалась, Илай видел шрамы, части их, совсем старые и относительно свежие. Что надо делать с магом — и сильным магом — чтобы было так? Что должен делать этот маг? «Сын рыбака и крестьянской девки». — Хочу в Измир, — пробормотал Илай не к месту совершенно, и вжался лбом в плечо, в липнущую и к лбу и к плечу влажную ткань. — Соскучился по Лауру? — в голосе слышался смех и отчего-то, казалось, сожаление. Может, Гай сам скучал? По Лауру? По Измиру? Илай мотнул головой снова, вернее, скорее скользнул по плечу лбом, промычав что-то нечленораздельное, но определенно отрицательное. Он не скучал, нет. Не по Лауру. Не совсем по Лауру. Совсем не по Лауру. Закрыть глаза все никак не получалось: мир начинал кружиться, возвращалась багровая пелена, возвращалась жажда. С открытыми — жажда его тоже мучила, но несколько иного рода. — Если… — голос предательски сорвался, он кашлянул, прочищая горло, на миг позволил себе крепче сжать плечи Гая. — Если я заплачу втрое, вы повторите? Гай лишь рассмеялся, отодвинулся чуть, промывая тряпку, повел ей по груди, оставляя влажные следы, собирающиеся в струйки, стекающие к животу. — Не сказал бы, что ты дурно запомнил, Илэ, — весело, но. Как-то странно. Необъяснимо. — Не все рассмотрел? Желаешь узреть в иных ракурсах? — Почему не присоединиться? — хотелось дерзко, а вышло жалко и неуверенно. Тряпица на миг застыла на месте, потом все ж опустилась ниже, стирая, как казалось, последний из красно-коричневых разводов. На боку, ровно там, куда вошел клинок светлого воина. Отдалось тянущей болью, Илай сдержал стон, а Гай наконец усмехнулся, не то его словам, не то чему-то еще, швырнул тряпку в ведро и обхватил за пояс, помогая встать. — Удивлен, что ты не пришел ко мне со Стасом, коль хочется втроем, — глухой шепот над ухом ожег, заставил вздрогнуть и зажмуриться, хоть мир оттого и накренился, поплыл. — Или наш юный воин возражает против таких развлечений? — Я не это… — «Не это», — едко повторил Гай то, на чем он сам себе рот заткнул, подводя его к кровати, и несильно подтолкнул, заставляя на эту кровать опуститься. — Спросил бы «что», но, да, понимаю. Лаур… — он на миг замолчал, словно подбирая слова. — Вдохновляет, — договорил с улыбкой, тоже странно печальной. Отпустил его, медленно отцепил пальцы от плеч, по одному, как тогда от рукава, надавил на грудь, когда Илай попытался подняться. — Спи, Илэ. Хороших снов. Илай поймал его, уже отворачивающегося, за руку. — Не Лаур, — кровь стучала в висках, добавляла жар к жару, дарила бездумную смелость, стирала сомнения. Все стирала. — Вдохновляет, — произнес он, глядя Гаю в глаза и запрещая себе отводить взгляд, убирать руку, уходить, — не Лаур. — Бордель понравился? — Гай улыбнулся, сжал его пальцы. — Согласен, тут такого антуража не найти. — Ты. Вот это — вышло действительно смело. Только ничего не принесло. — Спи уже, глупый пьяный мальчик, — другая ладонь, не та в которую он вцепился, скользнула по щеке, погладила, отвела волосы с лица. Илай вцепился и в нее тоже — второй рукой. — Мне, — он прижался к ладони губами, лизнул, поцеловал снова, — две с лишним сотни, — прошелся языком еще раз, с сожалением почти оторвался, — лет. Похож на мальчика? — Мальчишка и есть, — Гай не отнял руки, опустился на край грубо сработанной кровати, сел, наполовину развернувшись к нему. — Что ты творишь, Илэ? — То, что хочу, — он сел тоже, и в этот раз Гай его не останавливал. — Человек, — Илай придвинулся ближе, потянулся, прижался губами к виску. — Не бессмертный, — поцеловал, вдохнул, ощущая гарь костра, пот, металл и морозный привкус Тьмы. — Не а’эйнн, — поцеловал снова, скользнул губами к щеке, потерся носом. — А мне почему-то все равно, Гай. Илай не целовал его, не в губы. Гай поцеловал первым. Развернулся, преодолел то немногое, оставшееся меж ними расстояние и поцеловал, впился в губы, думалось, как тогда Лауру, но Илай не видел, в бедном домишке не было зеркал, света-то недоставало. Он и не хотел — видеть. Он хотел целовать, и он отвечал на поцелуй с невесть откуда взявшейся жадностью, с ясно откуда взявшейся жаждой. Кровь горела, что тогда, после жидкой страсти, но лучше, много лучше. Разум, казалось, оставался кристально чистым, только теперь тянуло не в Вешну, не за десятком-сотней жертв. Во рту и без того было достаточно жарко. Так — и без того было достаточно хорошо. Гай целовал его в шею, поднимался поцелуями выше, прикусывал, выводил языком вязь, похожую на те узоры, что чертил сам Илай клинком по коже жертв, и это сводило с ума, каждое прикосновение, каждое движение. Он откинул голову и едва не упал, отпустил ладонь Гая, опираясь рукой о кровать, задохнулся, ощутив, как та самая освобожденная от его плена ладонь легла поверх штанов, сжала, вырывая из груди бесстыдно громкий стон. Илай отпустил и вторую руку, обхватил Гая за шею, прикрыл глаза, потому что мир кружился и без того и не от Крови, нашел его губы и впился в них, жадно, глубоко, прикусил нижнюю, втянул в рот и задохнулся снова, потому что щиты наконец упали, и он упал, что в пропасть, в чужое желание. По сравнению с этим — не пьянили ни вино, ни кровь. И Гай отвечал ему, отвечал на поцелуй, жадно, со стоном, дыша хрипло и неровно, лаская и оглаживая. Гай потянул его к себе на колени, Илай содрогнулся всем телом от резкой вспышки возбуждения, желания, жажды, застонал так громко, что почти испугался сам. Глаза открылись сами собой, едва он оседлал его, потому что на внутренней стороне век вдруг возник образ Лаура, вот также, у Гая на коленях, и — нет. Илай не хотел видеть это сейчас, Илай не хотел помнить это сейчас. Он лизнул Гая в губы, тот фыркнул, открыл глаза тоже, и Илай содрогнулся снова под этим взглядом, потому что, да, пробирало так же, как тогда, больше, чем тогда. Теперь — это было только для него. Рубаху с него Илай стащил, игнорируя всякое сопротивление в зачатке. Штаны на себе — сжег, пока вылизывал и покрывал поцелуями шрамы, каждый шрам, каждый след, каждую метку, что время и жизнь оставили на коже Гая. Хотелось — их стереть. Хотелось — запомнить их навсегда, выжечь на себе. Когда он оторвался от его тела, когда вновь прижался губами к губам, от сознания оставались лишь жалкие крохи, еще не охваченные тем пламенем, в котором он сгорал — весь. Ладони Гая лежали на бедрах, и даже только от этого хотелось стонать и выгибаться, пальцы Гая впивались в плоть едва ли не до синяков, и это лишь делало безумие полнее, жарче. Илай стонал. Стонал ему в шею, как шлюха — хуже, чем шлюха, если вспомнить Лаура, и он не хотел вспоминать, но все равно вспоминалось, — когда Гай гладил бедра и целовал плечи, прикусывал мочку уха и сжимал задницу, крепче прижимая к себе. Стонал в рот, пока расшнуровывал на нем штаны, стонал и целовал, а Гай целовал в ответ и трогал, трогал, трогал, ласкал, царапал и сжимал, удерживал на коленях одной рукой, обхватив за пояс, и лишь Боги знали, что он делал второй, хотя, Илай тоже знал, ну или догадался ощутив прикосновение влажных и скользких пальцев. Терпкая ягодная сладость на языке, губы Гая, руки Гая, тело Гая, его близость, его тепло — и их общее, разделенное желание. На миг подумалось, что это больше чем желание, но пальцы Гая скользнули меж ягодиц, и мысль пропала, сменившись блаженной пустотой. Глаза закрылись сами собой, и на миг он снова увидел образ Лаура, но Гай толкнул его в плечо, уложил на постель, навис сверху — и образ померк, исчез, стерся. Илай зажмурился лишь крепче, когда пальцы — эти клятые длинные пальцы — проникли в него, зажмурился, неглубоко и часто дыша, потому что Гай наконец-то ласкал его изнутри, потому что Гай целовал в шею, прикусывал, слегка и почти до боли, но боли не было, не было ничего, кроме нарастающего наслаждения, и он стонал, вжимался в постель затылком, подавался навстречу прикосновениям. — Ты даже не представляешь, — хриплый шепот в самое ухо заставил его открыть глаза, и лампа, наверное, в какой-то момент погасла, а он даже не заметил, потому что вокруг была лишь тьма. Тьма и Гай. Гай, держащий его, Гай, целующий его, просто Гай. — Ты не представляешь, что я хочу с тобой сделать. Илай и не хотел представлять. Илай — следовало признать — представлял достаточно. Так долго, так давно представлял, с трудом вырываясь из плена этих жадных фантазий, просыпаясь с влажными пятнами на одежде и приказывая себе забыть об этом, не думать об этом, избегая смотреть после и на Гая, и на всех остальных, потому что, Боги, как он мог? Но сейчас — сейчас нет. Он не хотел представлять. Он хотел, чтобы Гай сделал. Сделал все, что хотел. Пальцы скользнули глубже — три, не два, — Гай толкался ими, жадно, порывисто, теряя ритм, как Илай терял от каждого этого толчка разум, а мир сужался до ощущений, наполненности и обжигающего удовольствия, до влажных звуков, сопровождавших каждое движение. Гай оторвался от его шеи, прижался к губам и поцеловал так, что перехватило и без того сбитое дыхание. Он вытащил пальцы, и Илай не смог сдержать жалобного стона от этого внезапного ощущения пустоты, потянулся схватить, вернуть обратно, но поймал лишь пустоту же, вцепился в спину Гая и застонал снова, требовательно, почти умоляя. Наверное, он даже ждал, что тот рассмеется, но Гай лишь поцеловал снова, глубоко, жадно, лаская языком его язык, отвлекая от давящего — и знакомого — ощущения между ног. Это больно, немного, но разве он не хотел этой боли, это обжигающе, но он и без того горел. Больше, чем пальцы, ощутимей, и тело казалось натянутой струной, и Илай все никак не мог заставить себя расслабиться, потому что, Боги, он хотел его в себе, прямо сейчас, так хотел, что сходил с ума. Гай снова прижался раскрытым ртом к шее, рвано выдохнул, укусил, заставив вздрогнуть, заставив вскрикнуть и податься навстречу, обхватить ногами за пояс и насадиться самому, потому что ждать — уже невыносимо. — Дурной мальчишка, — хрипло и в самое ухо. — Кем захочешь, — пообещал Илай в полубреду в ответ. — Я буду для тебя кем захочешь, мое слово. Тьма удовлетворенно рассмеялась, подтверждая, а он лишь сильнее вжался в Гая, лишь крепче зажмурился, силясь дышать и срываясь на всхлипы, на стоны, на долгие дрожащие выдохи. Едва ли Гай понял, что он сказал, едва ли Илай сам это понял, потому что первый осторожный толчок, выбил из головы все мысли напрочь, и он просто задохнулся, выгнулся навстречу, ногтями провел по широкой спине. Было хорошо. Было волшебно. Почти как с одним из а’эйнн, не с человеком. Гай подался вперед снова, отодвинулся, толкнулся, находя правильный ритм, и Илай передумал — было лучше, чем с а’эйнн. Сила переплеталась тоже, но сейчас Илай ее не боялся, и каждое движение порождало волны наслаждения, каждое — заставляло его сжиматься и дрожать, подаваться навстречу, беспорядочно целовать и хватать ртом воздух. Гай не останавливался, не сомневался, не обращался с ним ни как с невинной девой, ни как с мальчишкой (что бы ни говорил), ни как с принцем. Гай просто брал его, сильно, жадно, проникая так глубоко и так резко, что Илай разводил ноги шире, давился стонами и только прижимал к себе, вжимал в себя, безмолвно прося еще. Умоляя. И Гай не останавливался. Смотрел так, что все внутри сжималось и сгорало, целовал так, что багровая дымка Крови перед глазами становилась белой. Илай балансировал на грани, на краю пропасти без шанса удержаться, но он и не хотел удерживаться, он хотел — упасть. — Мой, — прошептал Гай ему в губы. С черными, совершенно черными, затянутыми первозданной Тьмой глазами. — Ai’ren, — прошептал Илай в ответ, целуя его. — Ai’mel, — выдохнул в поцелуй. Гай не должен был понять, не мог понять, но глаза его вспыхнули так, будто он понял, полыхнули нездешним серебром звезд иного мира, которому он, сам не зная, уже принадлежал. Вдруг захотелось ответить по-настоящему, но Гай просунул руку между их животами, обернул ладонь вокруг члена, толкнулся резче, глубже, под иным углом — и Илай забыл обо всем. Осталось только дыхание, сбитое и неровное, нарастающее напряжение, терпкая сладость во рту и истома во всем теле, собирающаяся в тугой комок в паху, ровно там, где Гай его ласкал. Может быть, это длилось мгновение, а может, остаток ночи — Илай не знал, Илай понятия не имел, он потерял себя, растворился в этом полностью. Ничего, кроме наслаждения, кроме прикосновений и поцелуев, сбитого дыхания против собственных губ. И так: до хриплого низкого стона, до болезненного — до крови — укуса в шею, до нескольких беспорядочных и жадных толчков, через которые Илай кричал, бился под ним, царапал и кусал собственные губы, пока не ощутил, как Гай замер, излился внутри, ощутил всем телом, всем собой, ощутил и сорвался тоже. Потому что невозможно было увидеть это, пережить это — и остаться равнодушным. И это тоже — иначе. Наслаждение, безумное, невыносимое, проходящее сквозь тело волнами, прошивающее судорогами почти боли, сладкой до невозможности. Илай сжимался вокруг — и оттого становилось только острее, проливался меж их животами — и это казалось растянутым в вечность. Илай сгорал, но — он хотел сгореть. Дотла. *** За окном щебетали птицы, на этот щебет он и проснулся, а комната — комната? — утопала во тьме, неабсолютной, но достаточной, чтобы свет не будил до срока. Илай разлепил глаза и застонал. Тело ныло, как после месяца мучений у Сирина, горело и отдавалось болью везде, а особенно в спине, там, где привнесенная и чуждая, так и не слившаяся с его собственной силой Тьма, словно боролась с чем-то иным. Боролась и… побеждала? Он помнил четко: заставу светлых, бой, сбившийся ритм, резкую боль в боку и захлестнувшую с головой волну силы. Он помнил урывками: кровь. Жертвы, истекающие ей, ее вкус и запах, грань безумия, которой он не знал раньше, и силу еще большую, бесконечную, безграничную. Он был — всесилен. Он был. Он помнил — туманными образами: боль, счастье, жажду, обиду, наслаждение. Одна из птиц крикнула надрывно в конце своей песни. Илай услышал конское ржание (Ана?), хлопанье крыльев. Тишину и отдаленный шелест листвы. Он осторожно (и с новым приступом ноющей боли) сел. Плащ, его собственный плащ, которым он был накрыт, сполз вниз, обнажая голую грудь — голое все, он чувствовал, — и следы на ней. Отметки зубов, синяки от поцелуев. Стихии и Боги. Где он был? Что он делал? И — проклятье — с кем?