Баллада о борьбе

В кронах играло солнце, радугой на листьях вспыхивали капли росы, вспыхивали и гасли, а то и осыпались на чьи-то головы, коли кого из вампиров неудержимо тянуло дернуть за ветку. Поодаль кто-то смеялся — всегда смеялся — и Стас смеялся тоже, потому что, быть может, он и упустил момент, когда все изменилось и стало вот так, но это «так» нравилось ему не в пример больше времен былых. Ушедших и позабытых. Все. Хватит. Иногда думалось, конечно, что чего-то не хватает, иногда он мог даже назвать — чего, но даже ради этого, недостающего, Стас не стал бы ничего менять. Потому что теперь он наконец-то не был лишним. Первым, нет, тоже не был, и даже, наверное, не вторым, но — не лишним. Не ненужным. Не странным придатком к тем, кого эти темные деревенщины звали лордом и принцем. «Лорд» и «принц», помилуйте Боги! Без смешков даже, без густой иронии, коей вампиры речь свою щедро сдабривали. На полном серьезе и с полным почтением. Стас кривился и вышучивал. Сперва — про себя, после — уже не скрываясь. Ни Илай, ни Гай, к слову, не обижались, будто сами знали, что недостойны. Но и вампиров с деревенскими не останавливали. Лорд и принц, принц и лорд. К Ларе прилипли обидные «юноша» и «юный эльда», на которые тот не обижался, к Стасу с легкой руки вампирского князя — «любовник Тьмы». «Мастер Анастас», как чаще говорили сами деревенские, не вампиры. Говорили — и склонялись почтительно. Почти как должно. Вампиры не склонялись, конечно, но от них Стас и не ждал. Если подумать, то изменилось все, наверное, после вечера, когда Сирин странным, слишком ровным голосом прилюдно признал необходимость (не возможность) противостояния с Орденом. Раньше не признавал, а вот тогда отчего-то — да, и Стас первым из всех, все еще чувствуя живую и пылающую обиду после слов Илая, сказанных неделями до, после судилища и сожжения, вызвался идти. Он думал, с ним пойдут те же Гай и Илай, думал, может вампиры присоединятся, но нет. Ни Гай, ни Илай даже головы не подняли, князь отсутствовал, а в спутники достались троица деревенских и два вампирских воина. Стас почти ожидал поражения, но, приближаясь к орденскому лагерю, вовремя вспомнил о правилах, коим Орден же неукоснительно следовал. Вспомнил, рассказал, набросал на земле план атаки — и все получилось. Тогда получилось — и неизменно получалось позже. Благодаря ему. Его знаниям, его умениям, его опыту. Горе-спутники приказов слушались с пятого на десятое, даже сейчас, когда знали, что он прав, и то не беспрекословно. Стас иного, впрочем, и не ожидал. Что с них взять? Это с одной стороны, а другой — конечно, гордился. Потому что, да. Слушались же. С каждым днем все лучше, с каждым днем все уважительнее. Поэтому Стас улыбался и смеялся, поэтому спокойно почти смотрел на Илая, чертящего что-то то на земле, то на страницах подаренной Сирином книжицы, поэтому даже самоуправство Гая замечать перестал. Тот и не злоупотреблял, стоило признать. Все больше помогал достраивать и отстраивать времянки, прямо в лесу, куда уходили воины и маги, чтобы освободить в деревнях за лесом дома и места для тех, кто к битве сродства не испытывал. Темные продолжали приходить, темные и сочувствующие, и Стас не мог не задумываться иногда, что, Боги, он и не знал, что их столько. Не единицы, не десятки — сотни. А дядя — дядя знал? Безразличные небеса, в которые он вглядывался в поисках ответа, ответить, собственно, не могли, а дядя был далеко и не мог тоже. Да и не стал бы, наверное. Вернее всего, услышал бы Стас нечто вроде: «Не твоего разумения дело», — и был бы отправлен к очередному на диво бесполезному наставнику. Отец думал, дядя готовит из него себе преемника, но Стас — Стас не обманывался. Великий мастер не собирался ни освобождать престол Света, ни делиться властью. Смешно, но у архивариуса столичной обители или высшего от целителей, что учил Лару, было и то больше шансов встать за главный алтарь. Хотя нет. Тогда было обидно. Смешно — теперь, потому что: к чему ему тот алтарь? К чему слабосильный Свет? Известия от дозорных не стали неожиданностью, о том, что что-то готовится, Стас мог сказать еще парой недель тому, исключительно исходя из все новых и новых отрядов, подбирающихся все ближе и ближе к лесу. Но так. Ближе, но в отдалении. Он, правда, думал, они просто нападут, а они объединились и встали лагерем, как негромко сообщил вампирский воин, оглядываясь на товарищей, которые кивали согласно. Разрастающимся, и ближе к заставе, что некогда стояла на пути к Вешне. Ныне этой заставы не было. Стас видел (издалека, но все же), как копошились на том месте орденские маги, дожигая дерево стен своими руками, точно верили — проклято. Что с ней стало, как — он не знал. Вспоминал свежевателя, тварь, едва не убившую их всех, и думал, что знать и не хочет. Но с учетом — с учетом всего этого — ничего удивительного на самом деле не было в орденцах на пороге. Странно лишь, что ждут невесть чего. Стас, как ни странно, битвы грядущей не боялся. Даже не боялся ее последствий, а гадал все больше о том, как выглядеть теперь будут их на Орден набеги? Теперь — когда лагерь под носом, и каждое нападение может кончиться лицом в землю и пламенем вокруг тела. Стас не хотел умирать. Останавливаться, затаиваться, вновь глядеть в бревенчатый потолок или переплетение крон целыми днями он не хотел — тоже. Надобно было выбирать, но выбор, как назло, представлялся хуже некуда. Стас сплюнул зло в сторону и пошел быстрее, наивно почти надеясь, все равно не успеть. Успел, конечно, ибо повезти настолько — просто не могло. Начало он пропустил, и хорошо и печально в то же время, потому что сказанное прошло мимо его ушей, а вот хмурящийся Илай и не более веселые прочие намекали, что приятного в пропущенном было мало. И едва ли обсуждали перехваченные отряды Ордена, что боле не доходили до деревень, дозорные ловили раньше. Ловили и жги, ловили и убивали. Стас ходил в дозоры, Стас вместе с остальными под покровом Тьмы выносил изуродованные тела орденских к тракту. Илай ходил тоже, и Стас помнил, как он при том не хмурился — улыбался. Сейчас этой улыбки не было, даже призрака ее. — Это глупость, песнопевец, — князь прокрутил в пальцах короткий и широкий нож. — Они знают, что мы здесь. Кем будем мы казаться, игнорируя их присутствие всецело? — Умными, — откликнулся орк и тряхнул головой, металлические листья на концах кос зазвенели. — Я скажу тебе так, княже: коль не можешь предотвратить битву — заставь их танцевать под мелодию, что мы сыграем. Пусть идут сюда, к чему нам делать все проще для них? Тракт слишком открыт, а нас слишком мало. — Алэ не предлагал идти на них боевым строем, Сирин, — Илай устало прикрыл глаза, потер висок тонкими, привычно измазанными невесть чем пальцами, оставляя на коже темные разводы. — Вылазка, может несколько… — После каждой из которых мы рискуем найти на краю леса уже тела темных, кто пошел, — Гай качнул головой, вздохнул. — Я против, — Илай открыл было рот, но Гай поднял ладонь и покачал головой снова. — Заставы показали им, чего ждать, они готовы, брат. Это не будет так легко, как то, что тебе помнится. — Это не будет так сложно, как думается тебе, коль правильно подобрать отряд. — Да, давай отправим к ним тебя, Алефа и Сирина, — он хлопнул ладонью по колену, мотнул головой. — Мы даже не знаем, сколько там высших, хочешь обезглавить нас одним неудачным походом? — Не хочу позволять им спокойно стягивать сюда силы. — Илэ, Боги, я не возражал ни словом против нападений на обозы! — Гай поднялся, зашагал вдоль прогоревшего кострища, вокруг которого они и собрались. Илай следил за ним взглядом, лениво вздернув бровь, а Стас вздохнул про себя, ощущая, опять и снова, что ни его, ни Аскольда, ни даже воинов вампирских тут и не учитывали. Словно не были они частью Тьмы, словно не могли говорить даже за себя. — Вспомни Вешну и скажи, что я напрасно не желаю даже видеть тебя близ их лагеря? — Ты напрасно не желаешь… — монотонно повторил Илай и вздохнул. — Я не запомнил дальше. Ты меня не слышишь, брат, это бесполезно. Но хорошо. Я не пойду, — он окинул взглядом всех, задержавшись, что странно, на вампирах и самом Стасе. — Но я настаиваю на вылазке. Кто, если не я? Князь начал вставать, но ему на плечо положил ладонь Сирин. Положил и надавил, принуждая опуститься на место, тот послушался. — Не смотри на него, юный принц. Один Алеф в лагере Света — идея еще худшая, нежели вы с ним вдвоем, — он покачал головой, перевел взгляд на Гая. — Ты тоже не пойдешь, лорд. — Будто бы он хотел, — пробурчал Илай, опустив голову, а Сирин отчего-то засмеялся. — Я знаю их порядки, — Гай остановился у раскидистого дуба, прислонился к стволу спиной. — Я смогу увести людей, если что-то пойдет не так. Почему нет? — Потому что «что-то», — орк выделил «что-то» интонацией так, что пробирало дрожью, — не так пойдет. И ты не сможешь увести себя, лорд Гай, бывший светлый майстер. — Быльем поросло. — Для тебя — не для них, — Сирин вздохнул. — Нам нужен кто-то заменимый, кого ты сможешь научить… — Меня не надо учить, — неожиданно для самого себя перебил Стас, и они посмотрели на него, все, как один. — Я знаю порядки Ордена не хуже Гая. Дай мне пятерку не последних бойцов, и мы укажем Свету на их ошибки. — Согласен, — быстро выпалил Илай прежде прочих. Оттого и смотрел на него, того и хотел? — Стас третий во Тьме, коль не брать вас с Алефом. Брат, дай ему тройку своих, добьем Давором и Маи. Они справятся. — Я не возражаю, — князь тяжко вздохнул, противореча собственным словам. — Песнопевец? — Да насрать вам на все мои доводы! — неожиданно резко откликнулся орк и встал. — Гай? — Лучший вариант, — он пожал плечами и откинул голову назад, прикрывая глаза. — Прости, Сирин, я не с тобой в этот раз. Орк тряхнул головой, металл на концах кос в этот раз отозвался немелодичным, резким лязгом, резанувшим по ушам и отозвавшимся дрожью во всем теле. — По слову вашему, друзья. Пусть будет так, — он тряхнул головой снова, но в этот раз беззвучно, и быстрым шагом пошел прочь, ступая так, что, казалось, ни травинки не приминалось. Князь проводил его взглядом. Да, все проводили, но Стас смотрел на вампирского князя, а тот, едва спина Сирина скрылась из виду, перевел взгляд на него и вздохнул задумчиво. — Лоркан, Ивар и Велле, — князь постучал пальцем по подбородку, потер бороду. — Бери их. И брат мой юный, замени Маи Аскольдом? — Нет. — Брат… — Нет, — повторил Илай и тоже встал. — Аскольд остается, а Кайл слишком плох в щитах, сложнее простейших. Давор и Маи. Князь только тяжко вздохнул снова и покачал головой, прежде чем опустить взгляд. Боги, и что ему в этой девке? Медом что ли намазано? Была б какая-нибудь благородная или прекрасная дивно, Стас бы, наверное, понял. Была б хоть невинна или сильна на диво. Или, ну, хоть глядела бы, как Илай, тогда, давно. Это бесило, кстати, что давно. Казалось, вот как пришли они в Черный лес, как началась вся эта история с темными деревнями и без приключений, как таковых — Илай забыл про него напрочь. Окажись рядом с бывшим рабом кто из вампиров или деревенских, Стас бы взревновал, наверное, но нет. Никого не было. Просто, как тогда — на пути из неправильной Обители до вот этого же леса — Илай предпочитал его обществу Алефа. Сирина. Гая. Отчасти Стас мог его понять, но лишь отчасти. Все равно злило. Пусть они старше, пусть искушеннее в битвах, пусть сильнее в магии — разве не с ним Илай делил постель, разве не его целовал, не ему обещал себя? Неужто дело лишь в том, что он слишком молод и мягок? Илай не знал, но, если б противостояние их с Орденом закончилось победой, Стас дал бы ему все. Шелковые простыни и золото, и лучшее вино, и мягкую постель, и красивый дом. Даже слуг, рабов — хотя, Боги, каким рабам пристало иметь рабов?! — но Стас дал бы. До сих пор. Несмотря на холодность, на равнодушие, на вот этот скользящий взгляд, что так редко на нем останавливался и не имел даже следов прежнего огня. Иногда думалось, надо прийти и сказать открыто, но Стас смотрел на него — и не шел. Потому что: что ему те простыни и золото, когда спят они на грубо стесанных лавках, а впереди лишь победа или смерть? После. Он скажет ему после. Воинов вампирских призвал князь, а вот за Маи и Давором пришлось идти самому, благо нашлись они легко и не спорили ни словом, охотно и радостно согласились на все и сразу, стоило лишь упомянуть Илая. Аскольд хотел тоже, но его Стас тем же именем усовестил и отговорил. Деревенский маг все равно вздыхал тяжко, пока они собирались, Стас старался не замечать, но не мог не слышать. Все им игра, словно не жизнями рисковать идут. Деревенщины, обретшие власть, что может быть хуже? «Раб, — подсказывало что-то внутри. — Раб, обретший власть еще большую». Оно подсказывало, но Стас этот голос не слушал. Пустое. И без того было чем занять себя и собственный разум: окруженный лесом и трактом лагерь маячил уж вдалеке, а он — пусть и вел за собой других — все еще не определился, что делать дальше. Выбор был. На самом деле был. Стас лишь не знал, хотел ли выбирать. Местоположение целительских шатров он указал бы на схеме любого орденского лагеря с закрытыми глазами. С открытыми — и того проще. Серые полотнища с белым шитьем в глаза бросались хлеще всего иного, может, оттого что и правда выбивались, а может, Стас на них просто смотрел. Не мог не смотреть. Нет чести в неравной битве, нет чести в победе над безоружными и бессильными. Нет чести. Только что принесет им та честь? — Оттуда, — он махнул в сторону дальних, серо-белых шатров, за которыми виднелось скопление распряженных телег. Ивар быстро кивнул, Лоркан странно улыбнулся. — Стража сменяться должна изрядно скоро, если мы дождемся… — К чему? — Лоркан улыбнулся снова. — Не бойся, человечек, они не позовут помощи. — Лоркан… — Ивар повернул к тому голову и замолчал сам, оборвав себя и фразу на одном лишь имени. — Кровь здесь и сейчас — разве не дурная идея? — пропела-прошептала Маи, и Стас вздрогнул, как вздрогнули, показалось, все. — Затем ли послал тебя княжич? — Его и спроси, — Лоркан прокрутил в пальцах узкий и короткий клинок. — После, — он улыбнулся шире. — Коль вернешься. Ответная улыбка Маи не несла в себе ни толики страха. Удивиться этому Стас не успел: металл взрезал плоть, резко и слишком остро пахнуло кровью, но тут же схлынуло. Третий из воинов князя качнул головой, приглашая следовать за собой, и скрылся в кустах. Стас поманил за собой прочих и приглашением воспользовался. Вышли аккурат к телегам. Из лагеря, из-за деревьев доносился шум, но такой, слабый, отдаленный. У целителей, вспомнилось вдруг, всегда бывало тихо. Старшие запрещали громкие разговоры и поединки, говорили, раненым мешать будет. Ни в одном из походов, в коих Стасу доводилось участвовать, раненых не случалось (ожидаемо: учебными те походы были), а шуметь все одно запрещали. Этот лагерь учебным не был. Он думал: объяснить своим, где чьи шатры. Думал рассказать, как видит схватку, обсудить да на чем-то сойтись, но ни единой мысли, ни единому чаянию воплотиться оказалось не суждено. Потому что даже если Маи и Давор замедлились, оставаясь в паре шагов поодаль, даже если посмотрели на него вопросительно, ожидая — вампиры нет. Ни один из вампирских воинов не остановился. Не подождал. Не оглянулся. Кричали целители тоже тихо. Стас слышал их голоса, продираясь сквозь деревья и кусты там, где вампиры проскользнули, словно бы не заметив преграды. Стас слышал их и видя уже своими глазами. Слышал: — Быстрее! Твари пришли! — и видел, как из груди крикнувшего вышло острие вампирского клинка. Видел улыбку Ивара, довольную, блаженную почти. Видел, как тот облизал окровавленное лезвие широким движением языка, как стер остатки крови пальцами и сунул те в рот, едва ли не причмокивая. От этого звука, казалось, открылось второе дыхание или выросли крылья, Маи и Давор, он слышал, теперь едва поспевали за ним. Стас пронесся сквозь деревья, схватился с одиноким стражем из воинов, не из магов даже, но умелым с клинком. Удар или четыре — ровно столько этот поединок продлился, прежде чем плавным движением меж ними оказалась эта темная девка, что, не зная ни чести, ни воинских обычаев, вонзила свой кинжал меж сочленений брони его противника. В горле забулькало — и тот захлебнулся кровью, Стас едва успел оттолкнуть от себя оседающее тело. Маи, нет, не ужаснулась. Засмеялась. Смеялись и вампиры, смеялись и порыкивали, кругами ходя вокруг столпившихся испуганных целителей, что не смели и права не имели отнимать чужие жизни. Целителей, что не могли сопротивляться. Ущерб Ордену — Стас знал — будет велик, коль они закончат. Вот только, как запомнят их в веках? Кем запомнят? Басовитый смех Лоркана заполонил уши, заглушив прочие крики и шепот. На миг показалось, на плечи упал невозможный вес, едва не заставил пригнуться к земле и исчез, позволяя вновь дышать, но заставляя сердце частить, а живот сжиматься судорогами ужаса. Бежать. Бежать. Целитель напротив — один из многих, но отчего-то бросившийся в глаза — поежился, переступил с ноги на ногу, глянул на деревья, откуда они пришли. Ему, казалось, хотелось того же. Стас с усилием отвел взгляд, посмотрел на Лоркана, что ухмылялся широко и презрительно, беззлобно, почти с азартом. — Вы бежать, — Ивар хохотнул, Лоркан улыбнулся ему лениво, облизал губы, вдруг до боли напомнив об Илае, прежде чем продолжить. — Мы ловить. Бежать будете быстро, может, мы не поймать. Короткое лезвие на миг взмыло в воздух, Лоркан поймал его двумя пальцами, улыбнулся снова, сверкнул глазами и опять бросил, но в этот раз не вверх. Стас не видел, как вошло оно в горло старшего из целителей, одного из наставников Лары, видел лишь темную рукоять, торчащую из горла. Темную рукоять и совсем никакой крови. А в следующий миг — был топот. Кто-то врезался в него, не разбирая дороги, Стас покачнулся, чудом не упав, отшатнулся от иного бегущего, путающегося в длиннополых тряпках. Этого поймал Давор, лениво будто бы, за рукав. Поймал и вонзил клинок точно в сердце, чувствуя безошибочно, где оно. Все темные чувствовали, Стас тоже. Не все били — так. — Быстрее! Они догоняют! — из-за деревьев. Никто не догонял. Маи смеялась, вампиры улыбались и переглядывались, точно отсчитывая им одним известное время, Давор всадил в ствол испачканный кинжал, словно древесный сок был для металла лучше крови. Стас хотел остановить их, правда хотел, но увидел улыбку Лоркана и темный багрянец, поглощающий глаза — и не сказал ничего. Вампиры сорвались с места в один миг, и Маи тоже, а вот Давор дождался его. Стас только не понимал — зачем. Зачем бежал следом за целителями и снабженцами Ордена, не понимал тоже, но все равно бежал, чувствуя частящее, заходящееся в бешеном ритме сердце. Тьма, как назло, не приходила. Силуэты в одеждах Ордена мелькали за деревьями, скрывались и мелькали снова. Отполированные до блеска бляхи то и дело сверкали на солнце, и если сперва Стас по ним же и видел, как отдалялись орденцы, то после мелькать стало чаще и ближе. Не приученные к долгим переходам, бегу и битве целители выдыхались, сбавляли шаг, и вампиры настигали их, не зная ни пощады, не прощения. Стас желал не знать, но чувствовал каждую смерть. Стас мечтал не видеть, но воины князя представления не имели о его мечтаниях. Оставшихся настигли еще перед речушкой, что никого бы не спасла, но дарила иллюзию спасения. Стас слышал рычание и звуки коротких схваток, Стас слышал и иное, но не понимал что, не понимал, пока не вышел к ним из-за деревьев, пока не увидел Велле — того самого Велле, с которым стоял в половине дозоров, играл в кости на щелбаны и делил одну флягу, — присосавшимся к разодранному горлу незнакомого, слава Богам, подмастерья. Мальчишка в его хватке не кричал и не стонал, только дергались пальцы, то сгребая, то отталкивая воздух. — Уходи, идиот! — услышал он. — Уходи! — Заткнись! Звон стали ударил по ушам, следом — ярким светом и низким воем — пришел аркан не из низших. Сотворивший его закричал, свалился на землю почти сразу и больше не поднялся, пришпиленный к этой земле клинком Ивара. Второго, вооруженного сталью, но не магией, гоняла по траве — иначе и не назвать — Маи. Вела, будто в танце, точно в объятья улыбающегося нежно Лоркана. — Не надо, — прошептал Стас, но никто его не услышал. Глотку светлому воину Лоркан перервал зубами. Тот пытался уклониться, но кинжал Маи вонзился в бедро, и воин дернулся к вампиру, едва ли не сам напоролся на раскрытую в подобии едва ли не змеиного броска пасть. Жертву свою вампир уже не отпустил, а вот Маи, заливисто смеясь, метнулась к следующему. И к следующему, и к следующему… Этого Илай хотел? Верилось — нет. Но верилось все хуже, с каждым мигом хуже. Ивар вспорол клинком бок беззащитного майстера-целителя, тот все одно пытался уползти, даже уже упав, но Давор настиг даже раньше вампира, загнал длинный кинжал — и снова прямо в сердце — добивая. Ивар выругался, пошел к следующему, к тому, что трясся у невысокого деревца, казалось, даже не в силах идти. Вдали закричали. — Уходим! — крикнул Стас во все горло, но никто к нему даже не обернулся. — Светлые идут! Уходим! Лоркан оторвался от горла — которой уже по счету? — жертвы. Глянул слепо лишенными белков и радужки, затянутыми темным глазами. Спросил: — Страшно, человечек? — и Тьма наконец пришла. Холодной яростью, безумием всепоглощающей метели. Оно сорвалось с пальцев потоком силы, хлестнуло вампира в лицо, оставляя росчерки алых полос, наливающихся кровью, но тот не отшатнулся, рассмеялся, отшагнул от трупа последнего из целителей, склонился в подобии поклона, напрочь лишенного должного почтения, но в то же время почти уважительном. — Веди, третий во мраке, — вместо него шепнул Ивар за спиной, а Велле хрипло хохотнул в тон. Наверное, что Стас различал их вот так — тоже о чем-то говорило, но он предпочел не задумываться, лишь, как думалось, властно махнул рукой и повел их за собой. Орденцы спешили от лагеря, их голоса слышались в отдалении, чувствовалась давящим покровом сила. Свет. Маи скривилась, на пальцах замерцало плетение чистой Тьмы, и Стас ударил ее по руке, прежде чем то обрело форму. Девка зашипела, но огрызаться не стала, шаг прибавила только. Топот приближался сперва, Стас уверен почти был, что их догоняют, но не позволял себе метаться, не позволял искать иные пути — упрямо вел, как решил в начале. Сработало, ибо звук стал отдаляться. Кто-то из воинов князя хохотнул, но в этот раз Стас не знал, который. Маи засмеялась тоже, за деревьями показался тракт, как ни странно, без патруля, без засады. Стас ожидал здесь схватки, но схватки не случилось. Словно их отпустили. Словно дядя знал, что это был он. Невозможно. В лесу они побежали, по-настоящему побежали, а Тьма вихрилась крыльями за спиной, наполняла и несла вперед. Вампиры хохотали, смеялись и Маи с Давором, и в какой-то момент Стас засмеялся тоже, потому что искристое веселье переполняло вместе с Тьмой, этой же Тьмой прорывалось, Тьмой и лишь большей яростной жаждой. Крови, схватки, победы. Образ великого майстера померк и истерся, погибшие у речки целители Ордена из жертв почти невинных вдруг обратились в его сознании в стоящую виру, в поднесенные Тьме жизни, за которые та воздаст сторицей. Благом это было или злом — но Стас больше не сомневался. Не сомневался и не жалел. У кострищ близ деревни собрались все — не только князь и Илай — и они вышли туда победителями, вышли в перекрестье темных взглядов, наполненные Тьмой и несущие ее с собой. Взгляд Илая, почти восторженный, Стас ощутил жаром в сердце, взгляд Гая, долгий и нечитаемый, — всем телом, пробирающей до нутра дрожью, сменяющейся холодом Тьмы. Князь рассмеялся первым, рассмеялся в тягучем молчании, рассмеялся громко и раскатисто, и поднялся со своего места, подошел с кубком в руке, и Стас встретил и его взгляд и его приближение, не дрогнув. — Я выпью за тебя, Анастас Темный, Анастас Кровавый, Третий во мраке, Любовник Тьмы, — произнес князь весомо, и позади, у костров, заревели. — За тебя и за твои победы. Сказал — и стал пить, и вино, струйками стекающее по его бороде на миг показалось Стасу кровью. *** Если бы кто-то спросил у него, как все начиналось, если бы кто-то вообще подумал задать этот вопрос, Илай сказал бы: — Я не знаю. Я пропустил самую интересную часть, — и это была бы чистая, кристально чистая правда. Если бы кто-то спросил у него, как все закончится, он сказал бы, что не знает, тоже. Начало начал, тем не менее, вспоминалось все чаще, все ярче, все настойчивее. Он не мог забыть, оно отпечаталось на веках, впиталось в кровь, вмерзло в него намертво еще там и тогда, в стихийном мире, куда юному принцу не было хода — не должно было быть — а может и раньше, в мире ином, где тот же принц, достаточно взрослый, чтобы не ожидать товарищей по играм или наставников по всем известным наукам, скучал в своих покоях, играясь с едва доступной ему силой. Этот принц частенько расстраивался своим способностям, еще чаще молил Богов и Стихии даровать ему что-то, ну, хоть что-то еще, но чаще всего укрывал свои разочарования текстами романов и прочих книг, всех, что мог достать. Так было и в тот день, Илай помнил. На страницах сражались и влюблялись могущественные и прекрасные герои, погибало зло, все куда-то шли, пировали, короновались, предавали и спасали, и это увлекало достаточно, чтобы принц вовсе позабыл про время и про мир вокруг. Позабыл обо всем — за это и поплатился. Книга лежала на коленях, а принц склонился над ней, перелистывая страницы левой рукой и лениво играя с едва заметным язычком Тьмы в правой. Увидел бы наставник — похвалил бы. Высшее мастерство боевого мага, да только принц знал, что не станет боевым магом, хорошо если к первой тысяче доползет до слабенького мастера Тьмы. Хотя наставник, мастер Льон, все равно его учил. Сложно отказаться учить принца. Эти мысли всегда вызывали печаль, и принц гнал их в сторону, вновь и вновь погружаясь в книгу, где скрипела открытая дверь, звенели клинки, пахло… Принц вскинул голову. Их было шестеро, словно одного бы не хватило. И мечи, сотканные из силы, как все в мире а’эйнн, сверкали в их руках, и он чувствовал запах, смрад старших арканов, тяжелый, тягучий, обещающий не просто смерть, но смерть медленную и мучительную, от которой не спасли бы даже амулеты, что постоянно навешивали родители, а принц, дурак, снимал. И тогда впервые за всю свою недолгую по меркам собственного народа жизнь, юный принц подумал, что отдал бы сейчас всего себя за эти амулеты, за тот десяток-два лишних мгновений, что они могли ему подарить. Что отдал бы всего себя. Язычок темного пламени в ладони вспыхнул на миг невозможно ярко, прежде чем погаснуть, прежде чем вспыхнуть снова, замерцать, расшириться и поглотить в себе даже пламя свечей. Он — принц с непроизносимым совершенно именем — мог так немного, но он делал все, что мог. Он загасил свет, отшвырнул книгу, столик и кресло в стороны, сумел даже выхватить из ножен бесполезный совершенно кинжал, что оплавился и потек на ковер сияющими каплями металла, едва коснувшись стихийного клинка одного из убийц. Запах озона стал нестерпимым совершенно. Так — пахла его смерть, и принц знал это, знал каждой частью себя, и так не хотел умирать, а Тьма толкалась в ладонь словно живая, безразличная обычно и невозможно далекая сила, она тянулась к нему как никогда прежде, звала, обещала, манила, а ему было страшно, так страшно, что он не смог отказаться. Он помнил арканы, все, мастер Льон объяснял ему их, а память, ну, хотя бы память досталась ему, как и всем в их мире — совершенная. Он помнил арканы и пытался облечь в них силу, но эта Тьма не имела ничего общего с той послушной птичкой, что он привык держать в своих ладонях. Темное пламя — вот что он пытался творить. То, что вырвалось наружу, не имело со смиренным обычно огоньком ничего общего. Он видел Тьму. Он видел, как безразличная и злая сила искажает ткань мироздания, видел языки всепоглощающего пламени, видел тлен и прах, искаженные запредельной болью лица, кровь, что бежит тонкой струйкой и широким потоком, а потом… … замерзает? Принц не успел тогда испугаться, он ничего не успел. Просто вот — он утопал по щиколотку в высоком ковре, а вот — он летит в пустоте, в совершеннейшем нигде, и кроме Тьмы вокруг нет ничего. Это сила, и это просто непроглядная чернота, и отсутствие всего живого, отсутствие мира, а потом что-то мягкое под плечами. Но — не ковер. Ковер не мог быть таким. Сила все еще окружала его, давила, и он чувствовал во рту привкус металла, привкус крови, чувствовал боль, обручем сжимающую виски, слабый отголосок запахов озона и железа от арканов, что они успели отпустить, арканов, что должны были забрать его жизнь, его самого, но отчего-то не забрали. Еще он чувствовал холод. Это не была зима, нет, не та, к которой он привык. Это не был и наколдованный иерархом воды снег на его день рождения, это был мороз, абсолютный, пронизывающий, проникающий глубже, глубже, глубже, такой, что глаза слезятся и смерзаются ресницы. Тогда — он осознал, что его глаза закрыты. Тогда — он решил их открыть. На этом небе, небе, что он никогда раньше не видел, были ослепительно яркие звезды. Принц замерзал там, замерзал намертво, чувствовал, как змейки холода пробираются глубже и глубже, растекаются по венам вместе с кровью, доходят до сердца. Замерзал, а на небе всходила луна, серебряная и прекрасная, и в ее свете он мог различить шпили далекого замка, черные, взмывающие к небу и сливающиеся с ним, а еще — игра неповоротливого сознания — женскую фигурку на вершине одной из гор. Она показалась ему отчаянно одинокой. Миг — и отчаянно одиноким показался ему весь мир, и он все еще умирал, да, он уходил, обернутый холодом, как коконом, лежащий на снегу, который и не думал таять, и он знал, что ничего не сможет сделать, но все равно разлепил занемевшие губы и почти неслышно выдавил: — Мне жаль тебя, — и казалось, мир его услышал и содрогнулся. Но лед не остановился. Он чувствовал его, каждый его кристаллик, нарастающий на сердце и проникающий глубже, глубже, обращающий, казалось, его сердце в лед тоже, и этот лед был везде, и он сам был льдом, и в этом мире, в нем самом, не было ничего кроме льда и Тьмы. Вездесущей Тьмы. Формулу жертвы Ей кто-то — что-то — произнесло его губами. И время остановилось вместе с его сердцем. А потом он встал. Впрочем, кто знает, он ли? Ни одной живой души и ни одной мертвой не было в тот миг в мире Тьмы, в мире Льда, ни одного свидетеля не было становлению этого иерарха, и если Мирэ, темная богиня и двуликая Владычица Судьбы и Смерти, воплотила в теле умирающего принца кого-то другого, кого-то близкого ей и дорогого, кто об этом узнает? Плащ из Тьмы с меховой опушкой, припорошенной снегом, что солью, соткался на стоящей посреди снежной пустоши фигуре, а после — пустошь вдруг перестала быть пустошью, и из темноты в скалах проступал великолепный замок, подобный тому, что он видел вдалеке, перед которым ткался сад, огромный и прекрасный, сад, более даже совершенный нежели дворцовый в замке королей а’эйнн. Он хотел шагнуть туда, к кованной калитке черного металла, что отворилась и приглашающе скрипнула, но шагнул в пустоту, и он снова летел в чернильно-черном нигде, а мороз уходил из его тела, оставляя ни Тьму, ни Смерть, но серую, никчемную хмарь. Наверное, падать было больно, но он не помнил падения, не помнил себя, а изломанное тело на обочине лесной дороге после своего возникновения там осталось совершенно неподвижным и почти безжизненным. Именно так началась эта история. Думалось теперь, хоть Илай и гнал от себя эти мысли, что так она и закончится. Он вздохнул, прикрыв глаза, сложил аккуратно, разглаживая каждую складочку, стянутую рубаху, уложил на бревно и разгладил снова. Тянул время, следовало признать. Получалось с трудом. Почти никак. Сирин смотрел задумчиво, но не неодобрительно, Гай не смотрел вовсе, Алеф улыбался, как улыбался всегда, словно не было той вылазки к светлым, словно Илай ничего тогда и не сделал, а утро после — лишь примерещилось. Воины его тоже ничем не выдавали веселья излишнего и неуместного, и, наверное, стоило бы просто спросить, но Илай не спрашивал. Не боялся, нет. Не хотел знать. Анастас встал со своего места, Илай невольно улыбнулся, залюбовавшись, как он двигается, как разминает затекшие мышцы. Будто танец, будто специально для него. Вспоминались полуночные поцелуи и кислые от ягод губы, вспоминалось ощущение чужого тела рядом, сперва осторожные, после страстные касания — и по телу прокатывалась горячая волна. Боги Светлые и Темные, а он думал, что отпустило. Думал, несерьезно было, просто увлечение. Прошло, избылось, забылось. Думал, да. Но вот — снова. Сладкое, сладкое безумие. Нечто дикое, что просыпалось внутри опять от одного взгляда, просыпалось и требовало, кричало, жаждало. Илай прикрыл глаза и провел ладонью по рубахе снова, заставляя себя успокоиться. Дурная была идея праздновать сегодня, хоть и ночь, избранная им, оказалась самой короткой, а не самой длинной в этом мире, хоть и ритуал еще даже не начался — а все равно накрывало, что в день силы. Дурная идея праздновать, и еще более дурная — готовиться до. Он ничего толком и не делал, кроме упражнений из тех, что Сирин давал юным темным, только Тьма все одно бесновалась. Просилась на волю до срока. Взгляд от Стаса он оторвал усилием воли, уставился в пляшущее на дровах пламя, что — слава Богам и Стихиям — не смотрело в ответ. Пламени было все равно. Светлые под лесом стягивали силы, до этого пламени дела не было тоже, как и до многого другого, что Илая волновало в крайности. Спокойствие чужой стихии, веселая пляска ее, несмотря ни на что — успокаивали. Оставалось все же в мире нечто извечное и непоколебимое. Хотя… будь здесь ma’ir, танцевало бы пламя так же? Или покорилось бы чувствам и воле своей госпожи? Ответа Илай не знал, как при Высоком дворе не знали настоящего пламени. Стас опустился рядом, Илай вздрогнул и отодвинулся, ощущая, как и прежде, как и несколько последних недель, странное смешение вины и жажды. Глянул искоса на брата, но тот даже не обернулся, увлеченный разговором с другим братом, с Гаем. С Гаем, что отстраненно смотрел в пламя, совсем как он сам. Знать бы, что ему покоя не дает? — Готов? — Илай вздрогнул, Сирин положил на плечо ладонь, сжал, но как-то не подбадривая, скорее в чувство приводя. — Передумай, коль хочешь, принц. Кто здесь станет тебя винить? Никто — это Илай знал. Никто и не понимал толком, что он сделать-то хотел, кроме Сирина, да и тот скорее всего не до конца осознавал суть и смысл сего действа. Ритуала. Жертвы, хоть и не хотел он произносить сие даже мысленно. Сирин сжал плечо снова, приподнял бровь вопросительно, поймав его взгляд. Илай вдохнул и кивнул, как надеялся, уверенно. Судя по дернувшемуся уголку губ орка, вышло не очень, но тот ничего не сказал. Только руку убрал, позволяя встать, позволяя пройти те пять шагов, что отделяли от расчищенной площадки меж костров, щедро залитой пожертвованной кровью других темных. Напоминало сие место тот алтарь, что Илай разнес в прах и пыль в начале всего. Разве что вместо не умеющих воспользоваться полученной силой культистов здесь вокруг были темные же, был он сам. И — не было ребенка. Беспомощной жертвы, кому предстояло отдать жадному алтарю свою жизнь. Был Илай. Илай и три ритуала, а он не мог — не умел — выбрать нужный. Черный клинок упорно не хотел входить в выжженную и напитанную кровью землю, но все же вошел, послушный его воле, а кровь из порезанных ладоней стекала по лезвию невероятно медленно, и с каждой каплей мир выцветал, обращался в скопище искр, в непроглядную Тьму, бывшею и телом ему и сутью. Лезвие обжигало ладони холодом иного мира, над головой медленно загорались невозможно яркие звезды. И, Боги, он даже не надеялся на самом деле, но Тьма — Тьма пришла. Илай ощутил ее дрожью силы и земли, ветром и льдинками в лицо, морозом внутри и извне. Ощутил — и отпустил лезвие, ибо безумием было бы надеяться накрыть сей лес непроницаемым щитом. Нет, не так. Безумием было бы надеяться при этом выжить. Он сдержал дрожь и опустился на землю. Сперва сел, потом лег, не чувствуя ни холода, ни прикосновения самой земли, а словно бы камень, теплый, шершавый. Словно бы жертвенник в Храме. Предвкушение боли растекалось по телу волнами холода и жара, дрожи и истомы. Еще не пролитая кровь пела, Мирэ — он слышал — смеялась, а перед глазами стоял мастер Льон в черных развевающихся одеждах. Жертвенный клинок в крепко сжатых пальцах и затянутые Тьмой глаза. Он моргнул, прогоняя видение, но Тьма не расступилась, а образ не исчез, расплылся лишь по краям. Губы на холодном лице шевельнулись смазано и неверно: — Готов? — спросил мастер голосом Сирина, и Илай промычал нечто согласное, всецело захваченный дрожью силы и искрами еще почти неразличимого темного, зарождающегося в груди. Льон (или Сирин, или порожденное Тьмой видение) подошел, опустился на колени, прижал к груди свободную ладонь. Илай сглотнул, сильнее вжимаясь головой в землю, прикусил губу. Холодное лезвие плашмя прошлось по коже, намечая путь. Он резко выдохнул, моргнул, облизал губы, отчаянно жалея, что никого нет рядом, что нельзя — невозможно, запретно — сжать чью-то ладонь и получить взамен хоть толику смелости. Что-то он хотел сказать, сглотнув. Что-то шутливое, дерзкое даже, но вышло: — Да… — и голос сорвался в стон, хриплый, почти жалобный, потому что лезвие надрезало кожу, и все потеряло смысл. Тьма пришла с первой каплей крови, захлестнула, прошлась по телу ледяной волной, порождая пламя, темную жажду, вожделение, сводящее с ума. Он снова закусил губу, сжал дрожащие пальцы — и дрожь откликнулась в нем еще одной темной волной, вспышкой отчаянного желания. Образ Льона подернулся дымкой, померк, уступая место темной и безликой фигуре, и Илай желал и страшился одновременно, увидеть ее лицо. Почему-то знал — не Стас. У Стаса бы не достало сил. Клинок вспарывал кожу почти нежно, Тьма упругими касаниями прокатывалась по телу, сжимала нутро в тугой комок и отпускала — до следующего раза. Невозможно. Он зажмурился, застонал, вжимаясь затылком в землю, и распахнул глаза, чтобы увидеть Тьму, ничего кроме Тьмы, ощутить каждую рану, каждую кровавую черту и в безумном бреду, в вспышках невыносимого острого наслаждения, переплетенного с болью, почувствовать Тьму тоже. Всем собой — и миром. Невыносимо медленно лезвие чертило знак вечности, символ рождения и смерти в низу живота, и каждая его черта, каждое касание лезвия, подводило Илая ближе к грани, за которой была лишь звенящая пустота, за которой было забвение. На миг в замутненном силой, болью и желанием в разуме промелькнуло, что сегодняшний ритуал превратился в альковное почти действо, что не стоило бы наблюдать посторонним, но мысль стерлась следующей же вспышкой боли, а он застонал, уже не сдерживаясь, и вцепился в землю пальцами, заскреб по ней, и сила струилась и подавляла, Тьма текла сквозь тело, удовлетворенно смеясь, а он сходил с ума и вглядывался в темную, сотканную из теней казалось, фигуру, желая и страшась увидеть, кем явилась к нему Стихия, в кого воплотилась. Одна черта. Одно касание. Бездна силы. — Тебе, мать, — прошептал Илай на выдохе и вскрикнул, забился, оглушенный залившей мир Тьмой и прошившей его тело волной невыносимого наслаждения. Невыносимой боли. Сила струилась сквозь, и он загонял ее в землю, изменял эту землю, наполнял ее Тьмой и собой, едва не растворяясь в этом, и лишь последней крохой сознания удерживая себя собой. Последней, самой последней, той самой, что отчаянно жалела, что фигура так и не обрела лица, что он так и не смог заглянуть ему в глаза. Кому — ему? Мысль эту Илай додумать не успел. Тьма схлынула и растворилась, он выдохнул, не без труда разжимая сведенные судорогой пальцы, растирая их, морщась и одновременно отмахиваясь от протянутой руки Сирина, что так и не отошел, впрочем, готовый помочь ему подняться. Будто он сам не мог. Мог, все мог. Мог — и встал, пусть и кряхтя, подобно человеческому старику, пусть и морщась снова, и двигаясь медленно и неуверенно, потому что сила еще толкалась в ладони, сердце билось с перебоями, а тело прошивало мелкой дрожью. До своего места Илай дополз на чистом упрямстве, сел, едва не свалившись на Стаса и вцепился в бревно по обе стороны от рубахи, не рискуя это бревно отпускать. Мир кружился, рассыпался искрами, подергивался и расплывался. — Во имя Тьмы и именем Ее! — крикнул кто-то из человеческих магов поодаль. Илай не разобрал кто, но всем собой ощутил выплеснутое в пламя вино, потому что жертва, казалось, досталась не Тьме, но ему самому. Или — это и значили слова Льона о том, что он был Тьмой? Боги и Стихии. Слишком сложно. Прикосновение к плечу он едва почувствовал, наверное, даже вздрогнул и обернулся не с первого раза. Стас смотрел встревоженно и восхищенно, а Илай — вот в этот раз — не мог найти в себе ни следа бесновавшихся до того желаний. И впрямь, сила? Отчего так? — Илай… — начал было Стас, но конец фразы потерялся, перекрылся громогласным: — Что, брат, даже не поделишься? — Алефа. Так ровно и насмешливо, словно и впрямь ничего не случилось. Илай заставил себя не вздрогнуть снова, заставил себя закатить глаза деланно равнодушно, извлечь из Тьмы жертвенный кинжал и взрезать запястье, не поморщившись от ударившего в нос запаха крови. — Наслаждайся, — Илай бросил это, уже закрывая глаза, но все равно успел увидеть, как Алеф шагнул к нему через костер. К запястью прижались холодные губы, резануло болью. — Во флягу нацедить, брат? Тот что-то нечленораздельно промычал, не отрываясь от раны, почти жадно лакая. Той ночью было так же? С ним? Не с ним? С кем? Не со Стасом, это Илай знал точно, в этом был уверен, будто помнил что. Хотя нет, не помнил. Ни единого проблеска. Разум говорил: один из воинов княжича, если не сам брат, а Тьма — Тьма смеялась и не говорила ничего. Словно он сам должен был понять, сам вспомнить. Боль стала тише, незаметнее. Илай дернул плечом и поерзал, устраиваясь удобнее, задел плечом Стаса, тот вздрогнул, но не отодвинулся. Он никогда не отодвигался, чему бы не становился свидетелем, может, тем и запал в душу? Илай думал иногда, что нарочно уже демонстрировал человеческому магу худшее и худшее, а потом думал дальше и доходил до вопроса — Стасу ли? На том размышления всякий раз и обрывались. Потому что выходило: Стасу — несусветную (по меркам человеческим, не темных) жуть, а Гаю — весь свой позор. Каждый момент слабости, каждую ошибку. Проклятье. — Довольно уже, — он дернул руку на себя, Алеф заворчал, но от ранки оторвался. Руку, впрочем, не отпустил, зализывая порез широкими движениями языка. В иные разы от такого пробирало дрожью и желаниями с братом неуместными, но сейчас не отозвалось ничем. Может от того, что Илай полагал сии желания уже удовлетворенными (а лучше бы нет), и смотреть на Алефа без вот этого затаенного страха уже не получалось. Может, потому и на Стаса смотреть совсем как прежде не получалось. Тьма хотела, а он нет. Вот только, Илай знал правду, прочувствовал уже, Тьме было все равно — с кем. Она откликалась и на Стаса (по старой, как иногда думалось, памяти), и на Алефа, и на Гая. Даже к Маи с интересом тянулась, не говоря уж о Сирине. С последним останавливала память о знакомстве его с ma’ir, с Маи — человеческая ее природа и то нежное внимание, коим темную девицу одаривали и сам Сирин и их кровососущий брат. О прочем (и прочих) он старался не думать. Под общий смех Алеф поднялся и отошел, напоследок впихнув в руки флягу. Илай приложился к оной не задумываясь, потом — приложился задумчиво, а когда та почти опустела, отдал Стасу и потянулся все же за рубахой. Холода он не чувствовал, нет, но, наверное, на него другим было холодно даже смотреть. Вроде и лето уже, а ночной ветерок все равно оставался свежим преизрядно. Ладонь Анастаса опустилась на плечо, скользнула ниже, по спине, с едва ощутимым нажимом. Взгляд его Илай почти ощущал. Ощущал — и не оборачивался. Наверное, тогда, в самую долгую ночь стоило не согласиться. Наверное, надо было отказать. Что уж теперь. — Вы закончили? — прошептал Стас в самое ухо, порождая дрожь, но иную, отличную от той, которая, судя по привкусу ягод на языке, ему желалась. Илай кивнул, Стас придвинулся ближе, прикоснулся к шее губами. — Пойдем отсюда? «Нет» — рвалось с языка, и Илай сглотнул, заставляя себя не отвечать, неопределенно пожать плечами и откинуть с лица выбившуюся прядь, запоздало рассмеялся над чьей-то шуткой, что даже не расслышал на самом деле. Остальные рассмеялись тоже. Скорее всего над ним. Братья не смеялись только. Алеф что-то рассказывал Маи, чертя лезвием по земле, а Гай полулежа растянулся под деревом и улыбаясь — Илай видел даже в неверных отблесках пламени — перебирал в пальцах пряди волос сидящей рядом девки. Что ему вечно в этих деревенских? После Лаура, после… — Я хотел еще один ритуал, — пробормотал он неожиданно для самого себя, и Стас отодвинулся, глянул вопросительно и едва ли не с надеждой. Хотел стать этого ритуала частью или (сладость на корне языка стала ярче, растеклась во рту) надеялся, что они быстрее закончат? — Идем. Илай не ждал, пока он поднимется, не ждал, пока пойдет следом. Шагнул сквозь пламя, решая, что предложить, почти на ходу. Самым простым было бы повторить, но к чему этой земле больше его силы? Зачем только язык за зубами не удержал? И впрямь, мальчишка. От девки Гай, когда они подошли, не отодвинулся, но голову повернул, и окатило, что водой из ведра, терпкой сладостью и жарким вожделением. Илай зажмурился даже на миг, сглотнул, тряхнул головой, силясь вспомнить, зачем пришел и что родилось в дурной голове в те недолгие мгновения, что этот путь занял. Гай хохотнул, смешок словно бы царапнул по сердцу, и это вдруг отрезвило. — Алэ рассказывал тебе про триады магов? — спросил Илай не здороваясь и даже не кивая, ни брату ни безымянной девке рядом. Темная хоть? Да какая разница… — Что-то было, — Гай накрутил длинную прядь на палец, девка тонко захихикала. — Могу спросить его позже. А что? — «Позже» не надо, — ложь рвалась на язык сама, и Илай был как никогда благодарен дару-проклятью всех а’эйнн, ибо брат той лжи не ощущал. — Если делать, то сейчас. Это связь силы трех магов и преумножение этих сил. Я плохо умею объяснять, но если вы со Стасом согласны… — Да, — выпалил Стас, не дав ему договорить. А Гай — нет, Гай сощурился, высвободил руку и махнул девке уходить. Та захихикала снова, но послушно поднялась и убежала прочь. Не совсем дура. — Илэ, почему сейчас и почему мы? Разумно, да. — Сейчас самое подходящее время, — нет «неподходящего». — А Сирин с Алефом служат другой силе, — ложь, ложь, если не об Алефе, то о Сирине точно, но брат разве знал? — Светлая армия стоит у леса, есть ли у нас время думать, брат? Гай посмотрел так, словно видел его насквозь, и щеки ожгло стыдом, но Илай не отвернулся. Не покраснел даже на самом деле, наверное, разве было в нем достаточно крови? Взгляд он выдержал, и Гай встал, вздохнул, покачал головой. — Если ты уверен. Нет, он не был. Илай вздохнул тоже, криво улыбнулся и кивнул. Выдержать еще и взгляд Сирина, насмешливый и обреченный, после этого было уже много проще. И взгляд Сирина, и хохот Алефа, и смешки воинов, в точности знавших, что он делал, и, казалось, догадывавшихся — почему. Илай шагнул в пламя первым, стянув рубаху едва ли не на ходу и швырнув ее в лицо безудержно смеющегося княжича. Стас — вторым, Гай — последним. Жертвенный клинок почти прыгнул в ладонь, Тьма нетерпеливо дрожала вокруг, билась о кожу, вилась кольцами. Стихия отчего-то и впрямь хотела, чтобы он совершил эту глупость. Может, и не глупость тогда? Нет, осознал он, когда Тьма Анастаса жадно впилась над сердцем, там, где он оставил первый порез, а Тьма Гая, почти нежно прижалась ниже, там, где был второй. Нет. Дивная, дивная глупость. Единственный аркан, пришедший в голову, оказался птицей Тьмы, и Илай сотворил ее на их объединенной силе, сотворил, напитал, отпустил прочь с ладоней, и черные крылья закрыли и кроны, и небеса. Только вот сила эта — почти равная Богам — отчего-то не радовала. Пугала.