Баллада о борьбе

Что именно делал и сделал Илай, Стас не понимал, но воздух отчего-то дрогнул, обращаясь занавесом, что, повинуясь тонким пальцам, пошел складками и отодвинулся в сторону, открывая проход в неведомую черноту. Илай шагнул в нее, не оглядываясь, шагнул и обернулся, протянул к ним руку. Гай — тот положил свою поверх, словно бы и не задумываясь, а Стас — Стас вот колебался. Триада силы, конечно, оказалась интересным понятием и явлением, едва он понял контекст по сбивчивым рассказам Илая (и куда как более содержательным — Сирина), а уж когда от теории перешли к настоящей практике, Стас и осознал, и проникся всецело. Слитая воедино сила, казалось, не имела границ, казалось, способна была перевернуть мир. Поэтому он и не отказался сразу. Нельзя сказать, что Илай подводил к этой мысли издали, что пытался скрыть что-то или убедить, недоговаривая, нет. Возлюбленный его откровенен был почти предельно. Иногда казалось, врать в важном по-настоящему Илай и вовсе не умел, а может, выбили ту науку из раба еще в юности. Так или иначе, а про намерение отвести их с Гаем в некий «стихийный мир Тьмы» Илай сказал не менее открыто, чем говорил об ином, и Стас, конечно же, потребовал объяснить, а получил вместо ответа набор сбивчивых и противоречивых утверждений с корявыми пояснениями и ненужными детальностями вроде «льда», «звезд» и «так красиво», словно Илай вдруг язык имперский позабыл. Стас пытался расспрашивать снова, но с тем же результатом. То ли Илай и сам толком ничего о том стихийном мире не знал, то ли не мог облечь свои знания в слова. Поэтому Стас сомневался. Поэтому же — на самом деле — и не отказывался. Теоретически посещение мира иного, пусть и, насколько он понял, расами разумными не населенного, было предприятием интересным, но то в теории. На практике — опасений сие порождало много больше. Особенно, когда воздух подернулся рябью, особенно, когда обнажил проход во Тьму, особенно, когда Илай в ту Тьму шагнул и предложил, бессловесно, шагнуть им. Отчего только Гай ему так верил… Сила будто подтолкнула в спину, и Стас шагнул вперед, шагнул почти против своей воли, едва не упав, уцепился за протянутую руку, а потом мир померк — в секунду — и по ушам ударил, оглушил вой ветра и стук собственного сердца. Тьму взрезал свет, серебряными искрами, невесомой россыпью вдали. Стас моргнул: раз, другой, третий — и увидел небо. Черное и невозможно далекое, усыпанное звездами, словно те бросили на покров черного бархата щедрой горстью сияющих и переливающихся алмазов. После — из Тьмы проступили отроги гор, темным же абрисом вдали, увенчанным белыми, искрящимися шапками снегов, а самыми последними пришли силуэты спутников его и холод. Пронизывающий. Невозможный. Стас попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле комом, казалось, само горло смерзлось. Он попытался поднять ладонь, но рука не двинулась, тело не слушалось, даже сморгнуть выступившие на глазах слезы не получалось. Вскрикнуть, окликнуть Илая или Гая он не смог тоже, но — судьба или чудо — Илай обернулся сам, а потом, невозможно долгий миг спустя, на плечи опустился тяжелый плащ черного сукна, увенчанный белым, покрытым словно бы наледью мехом по вороту, и холод отступил. Стас снова смог дышать, снова ощутил себя — человеком. Сказать только не успел ничего, Илай всем телом и резко, вмиг, развернулся к Гаю, готовый, казалось, невесть откуда извлечь второй плащ и укутать тоже (и Стас не знал, отчего именно этот образ пришел в голову), но, нет, не пришлось. Гай вертел головой, словно холода не существовало, разглядывал этот страшный негостеприимный мир вокруг и блаженно улыбался. Сумасшедший. Не менее сумасшедший, чем повернувшийся с улыбкой же Илай, не менее сумасшедший, чем сам мир, что вдруг будто сбросил с себя еще один покров и снова дрогнул, изменяясь, а в десятке шагов поодаль проявилась кованная, тонкой работы ограда вокруг сада, что окружал высокий, устремленный в небо замок черного камня. Стас видел стены с белым налетом снега и прозрачным — льда. Видел лишенные листвы и укрытые снегом же деревья и колючие кусты, видел дорожки черного камня средь них и статуи, скрытые ветвями и снегом, статуи, что даже так, даже издалека и едва различимые, казались почти живыми. Неужто в этом мире все ж была жизнь? Вопрос рвался с языка, но Стас проглотил его, обернувшись к своим спутникам. Проглотил, ибо Илай смотрел на Гая странно расширенными глазами, а Гай — Гай смотрел в никуда, но в этом «нигде» проявлялось словно измененное подобие замка, что видел Стас до того. Неуловимо другое, с иными башнями, иной формой ворот и оградой более каменной чем узорчатой, но и неуловимо схожее. Мираж обретал форму с каждой секундой, уплотнялся, становился почти вещественным. Последними соткались ворота ограды, темного дерева, окованные металлом, по которому, даже бесплотному, расползался иней. Соткались — и дрогнули, становясь вдруг реальными совершенно. Стас дрогнул вместе с ними. Илай — тот нет. Илай моргнул лишь раз, другой. Моргнул и засмеялся. — Что ж, — смех на миг стал громче, отдался в горах эхом и вернулся, тоньше и выше чем был, — веди, великий! Гай обернулся, сощурившись, окинул Илая осуждающим каким-то взглядом, но отвечать не стал. Плечами только пожал и пошел к этим воплотившимся воротам, а Илай последовал за ним и потянул за собой Стаса, схватив за руку так крепко, что почти до боли. Странно, но именно этой, не скрытой плащом руке было тепло. Ей — и только ей. Раньше иногда думалось, что Тьма холодна сама по себе, от слетающих с пальцев арканов веяло морозом, пробирало едва ли не до костей, но вот теперь — здесь и теперь — то ощущение казалось лишь шуткой. Разве то был холод? Плащ помогал: хранил крохи тепла, позволял дышать. Рука Илая помогала тоже, но Стас все равно дрожал, не в силах сдержать эту дрожь, все равно слышал, как стучали зубы, чувствовал каждое движение ветра, которого не было. Или был? Ответ не находился. Он ощущал бьющие в лицо порывы, но ветви деревьев в саду, что приближался к ним слишком быстро, оставались неподвижны, не потревоженные ничем. То ли Стасу мерещилось, то ли в этом мире господствовали иные законы. Ворот они действительно достигли слишком быстро. Стас едва моргнул, а те уже были едва ль в десятке шагов впереди. Моргнул снова — и шагов осталось пять, хоть и сделал он сам лишь один. Мир воплощенной Тьмы, воплощенной силы — что удивительного-то? Ничего. Наверное, и в том, что ворота перед Гаем распахнулись сами собой — тоже. В переплетении черных стволов и извивах не укрытых снегом дорожек, мощеных черным же камнем, Стасу чудилась чья-то воля. Представлялся садовник, которого не было, любовно расчерчивающий на пергаменте план, десятки и сотни рабочих рук, что этот план воплощали. Результат воображение действительно потрясал, более, наверное, даже чем сад императорский, виденный не раз и не два. Воистину, прекрасное место, но этот — ледяной и не цветущий — казался едва ли не краше. Ни Гаю, ни Илаю не было дела до его красоты. Остов фонтана в глубине (или просто постамента?) Стас углядел мельком, спеша и едва успевая за Илаем, что упрямо тянул за руку, шагал и шагал следом за черной и изрядно обогнавшей их фигурой Гая. Тот должен бы был сливаться с чернотой стен, но отчего-то звездный свет сходился на нем, окутывал едва ли не светящимся ореолом. А Тьма ластилась. Стас чувствовал и — вот в этот раз — почти видел ее, силу, липнущую к ладоням мага, вьющуюся вокруг и дрожащую нетерпеливо, пульсирующую не то в такт шагам, не то ударам сердца. Он моргнул, и видение исчезло, а ворота замка оказались вдруг совсем близко. Оказались — и начали отворяться, без скрипа, но натужно, неторопливо. Стас почти ожидал вылетающей из них стаи черных птиц или чего-то столь же зловещего и впечатляющего. Но нет. Ничего не было. Только темнота. Гай шагнул в нее, как Илай тогда — в проход меж мирами, но не обернулся, не протянул им руки, махнул лишь повелительно и будто раздраженно. Стас фыркнул бы, но мороз вновь сковал горло, а Илай просто послушно пошел следом. Раб, что с него взять? Стены черного камня давили и уходили во тьму, порожденные ей же. Наверное, свет ламп, факелов или свеч мог обратить этот коридор чем-то более уютным, но здесь не было света. Стас не видел куда шел: то ли ворота закрылись за ними, то ли они ушли достаточно далеко, чтобы звезды уже не рисовали дорогу. Он слышал шаги Гая впереди, Илая рядом. Слышал — и чувствовал пальцы, сжимающие ладонь, пальцы, казалось, высеченные из камня. Пламя вспыхнуло вдруг. Стас ослеп на миг, зажмурился, заморгал, выдернул из чужой хватки руку, чтоб закрыть лицо, потому что глаза резало до боли, они слезились, а каждая слезинка обращалась кристалликом льда. Это он понял, лишь оцарапав до крови щеку в попытке стереть слезы, понял — и отдернул руки. Кровью все равно пахло. Кровью и металлом. Разгоревшееся пламя очертило прямоугольник залы, теперь, когда Стас мог видеть, он смотрел, теперь разглядывал и выглаженный камень стен, и узорчатые плиты пола, и сводчатые потолки невозможно высоко, и стрельчатые окна, за которыми — ничего кроме Тьмы. Живой Тьмы. И трон, конечно же, трон, который он заметил не сразу, но как заметил — не смог отвести взгляд. Металл то был или камень, Стас не понимал, но, подобно всему прочему здесь, тоже черный, тоже внушительно-изящный и прекрасный той опасной красотой, не имеющей названия. На сиденье что-то блестело, узор? Он попытался шагнуть ближе, но Илай вцепился в предплечье и молча мотнул головой, когда Стас обернулся. Ну и зачем они пришли, коль нельзя? Ему, ему было нельзя, а Гаю — можно. Гай ходил по всей зале, выглядывая в окна, словно видел за ними что-то кроме Тьмы, Гай трогал стены, скользил пальцами по спинке трона, по подлокотникам, и его Илай не останавливал. Ему — Илай не говорил ни слова. Стас открыл было рот, чтобы возмутиться, но холодные пальцы прижались к губам прежде даже, чем он в грудь воздуха набрал. Илай мотнул головой снова и отвернулся к Гаю. Стас неслышно фыркнул, отвел его ладонь и повернулся тоже. В самый раз, чтобы увидеть, как тот наклоняется и подбирает с трона то, что блестело прежде. Не узор — тонкий обруч металла. Не корона, конечно, разве могла корона выглядеть так жалко и дешево, но что-то схожее с ней. Гай провернул обруч в руках, и свет ни разу не отразился на каменьях, подчеркивая будто их отсутствие. Провернул снова, словно не зная, что с этим куском металла делать, а Стас едва не рассмеялся. Действительно — сын рыбака. Десять раз сильномогучим магом может быть, но суть — суть все та же. — И что это? — голос Гая отразился от стен и вернулся эхом, усиленный многократно. Тьма всколыхнулась, так много силы, что даже Стас чувствовал. Илай встрепенулся тоже, улыбнулся вдруг широко, склонил голову набок. — Даже не примеришь? — его эхо было хрустальным смехом, невесомым перезвоном, не непоколебимым металлом. В ушах все одно звенело. Думалось, Гай отшутится, но тот лишь плечами пожал, поднял обруч к глазам, посмотрел на него с пару мгновений, потирая, Стас видел, большим пальцем металл, а потом, пожав плечами снова, надел на голову. Пламя не погасло. Тьма не взвихрилась сметающим все и вся порывом, не дрогнула даже, а замок не стал осыпаться, и даже трон не исчез. Просто волосы Гая примяла, а лоб пересекла полоса серебристого металла, а Илай вдруг рассмеялся и упал на одно колено, прижав к груди слева раскрытую ладонь правой руки. — Слава королю, — не то крикнул, не то прошептал он, и эхо поймало эти слова, повторило, повторило, повторило, перемежая режущим уши смехом, порывами ледяного ветра в лицо и гулким, низким воем. Стас попытался зажать уши руками, но руки не слушались. Он, видно, отвлекся, а холод сковал уже целиком, подбираясь к сердцу. Попытался закричать, но едва смог шевельнуть губами. Губами — смог, а языком — уже нет. Пламя не гасло — это у него потемнело перед глазами. Когда он открыл их (не чувствуя более холода вокруг), то не было уже ни черных стен, ни неверного света пламени, ни трона. Только лицо Гая вблизи и веселый голос Илая поодаль. Тот что-то кому-то рассказывал, стоя достаточно далеко, чтобы Стас не смог разобрать ни слова, лишь интонацию. Он попытался встать, но тяжелая ладонь опустилась на плечо, прижала к земле, привычно даже сквозь рубаху царапая грубыми стыками кожи перчаток. — Лежи. Можно было бы поспорить, но к чему? Стас кивнул и откинулся обратно, жмурясь. Запоздало пришло в голову, что лоб Гая не пересекало более подобие короны, а взъерошенные волосы и придавленными ей никогда не выглядели. Почудилось? — О, он очнулся? — послышалось ближе и словно бы сквозь сон. Стас тряхнул головой, прогоняя дрему, открыл глаза снова и увидел теперь уже Илая, склонившегося над ним точно так же, как Гай прежде, Илая, за спиной которого стоял улыбающийся вампирский князь. — Сотвори знак, — Илай задумчиво потер шею ладонью, — я не знаю, пламени? Стас подчинился, знак воспарил над ладонью, обратился огненным языком и исчез, послушный его воле. Илай довольно улыбнулся, хлопнул по плечу и протянул руку, предлагая помочь подняться. Ладонь в этот раз не казалась ни каменной, ни невозможно холодной. Просто рука. Да и сам Стас больше не мерз. — Не получилось? — спросил он, отряхнувшись, как встал. Илай лишь плечами пожал: — Как посмотреть? — он снова потер шею, непонятно скривился и тут же широко улыбнулся. — Все живы, все при силе, — он быстро оглянулся на Гая, а Стас едва проглотил рвущееся с языка: «А что, могло быть иначе?!» — Отдай себе должное, брат, — князь тянул слова почти лениво и щурился так, словно знал, что у Стаса в голове. — Много ты знаешь тех, кто смог бы удержать двоих? — Льона? — имя не говорило ни о чем, но Илай не объяснял, только огляделся, выискивая кого-то взглядом. — Где Сирин и Аскольд? — Охотятся, — откликнулся князь с усмешкой и взгляд от Стаса все-таки отвел. — Зачем они тебе, брат? — Потому что я держал не двоих, и мне нужен олень, — Илай прикусил губу, отпустил, скользнул по зубам языком. — Лучше два оленя. Отправь своих воинов за вином, да? — князь рассмеялся, Илай страдальчески наморщил лоб, потом потер его указательным пальцем и засмеялся тоже. — Ладно, да, я дурно объясняю. Брат… — Брат наш устоял в мире ее сам, коль верно я понял, — князь улыбнулся шире, в два шага оказался возле Гая и огрел того по спине ладонью так, что Стас бы, наверное, землю носом пропахал, оказавшись точкой приложения сей силы. — Кто достоин, если не ты, брат, — Гай закатил глаза, но князь снова уже развернулся к Илаю. — Будет тебе и вино, и олени. Право, брат мой юный, повезло б тебе с обоими, я б уверовал в твое божественное происхождение. — Повезло б мне с обоими, я б уверовал, — пробормотал Илай в тон, и князь захохотал совсем громко, прежде чем развернуться и, не прощаясь, уйти. Стас проводил его взглядом, но когда обернулся к Илаю и Гаю в жажде продолжить разговор и спросить, чем действительно грозил им поход в тот мир и что там произошло, не обнаружил рядом с собой никого. Плащ Гая, правда, виднелся за деревьями в другой — не той, куда ушел князь, стороне, — виднелся и удалялся, а Илай исчез бесследно и невесть куда. За оленями своими, видно. Стас зло сплюнул под ноги и пошел прочь сам. Ноги не подгибались, слабости он вовсе не чувствовал, но что-то все-таки было. Что-то иное, изменившееся. Словно надломленное, хоть сила и на месте, хоть он и в себе. Илай, наверное, смог бы рассказать, что не так, но Илая не было, даже Сирина — и того Стас не нашел. Меж скрытых в лесу домов, правда, люди носились только так, обмениваясь едой да вещами, готовя кострища на немногих открытых и достаточно больших полянках. Будто к празднику какому готовились, хотя, немного подумав, Стас поправил себя, почему — будто? Того и хотел Илай, разве нет? Чествовать того из своих спутников, кто оказался, как сказал князь, «достойным». А чем сам Стас хуже? Зубы сжимались сами собой, но он заставлял себя улыбаться и отвечать на вопросы, заставлял помогать тем из темных, кто знал его довольно, чтобы о той помощи попросить, кто ходил с ним в дозоры и набеги. Если бы спросили их, они б тоже назвали его недостойным? Зачем вообще Илай творил триаду, коль сам в триаду не верил? Достойный… Слово билось и билось в голове, слышалось отовсюду, и Стас не сразу ловил контекст, не сразу понимал, что говорили-то не о Гае и не о нем. Угощения, одежда, дурная брага. Что достойно этого вечера, стола, праздника. Было бы, что праздновать. Отчего Илай не возжелал почтить вином и олениной первую их тренировку втроем, когда обучались они пользоваться новой силой и свежей своей еще связью? Отчего не радовался так их успехам, отчего не чествовал каждого из воинов и магов, что возвращались с победами, с головами светлых, с добычей из обозов? Почему — Гай? — Почему всегда Гай? — повторил он вполголоса, едва слышно, уже вечером под радостные крики от соседнего костра, где того самого Гая славили и хлопали по спине и вампиры, и люди. Стас не ожидал, что кто-то, кроме леса, расслышит его слова, но Лара услышал и встрепенулся, с горьким почти смешком опуская кружку с отваром. Целитель их юный не пил. И до того редко случалось, а в лесу, казалось, перестал совсем. Вампирское пойло не нравилось? — Может, прокляли нас? — спросил Лара в ответ тихо и жалобно. Стас не кивнул, но тот все равно продолжил. — Ну, правда. Как может он, паладин Света и его дитя, вот так шагать во Тьму? Посмотри на них! Лучше бы Стас не смотрел. Илай лежал почти на коленях у князя, лезвие взлетало к небесам, вращаясь, сверкая отраженным пламенем, и падало обратно, ровно в его пальцы. Илай смеялся, ловил и подбрасывал снова, успевая урвать глоток-два вина из рук брата, пока то летело и вращалось, вращалось и летело. Гай говорил с Сирином, лежа на боку, опираясь на согнутую в локте руку. Вампирские воины окружали их, смеющиеся и спорящие, танцующие и сидящие у пламени с мясом в руках, окружали так, что и не подходя ясно было — иным у того костра места нет. — Тьма искушает, — Стас отвел взгляд и вновь приложился к почти полной фляге. — Здесь его назвали лордом, а в Свете он был лишь одним из многих майстеров. — Разве не должен каждый, кто в Свете, с этим искушением бороться и победить? — вопросил Лара в ответ, и Стас едва не содрогнулся. Смотреть на него, правда, не стал. Что бы ни нес целитель в расстроенных чувствах, разве Стасу его судить? Побурчит, как всегда бурчал и всегда обижался, да успокоиться, и завтра уже повиснет на шее у Илая снова, что верная собачонка. А он сам разве не такой же? — Да не замерзнем, — раздалось вдруг голосом того самого Илая совсем громко и совсем рядом. — Ну, Алэ, ну, пойдем! Вода теплая совсем! — Княже, побойся Богов, — Сирин, и тоже совсем рядом. — Пугать иерарха от Тьмы холодом, где ты сей мудрости нахватался? — Да понял я, понял! — в кустах хрустнуло, Стас увидел сперва окованный металлом сапог, потом край юбки. — О! Юный целитель и наш кровавый лорд! Мы не желали нарушить ваше уединение… — Я понял, — перебил его Стас, и князь хохотнул. — Вы ничего не нарушили. — Стас! — Илай из кустов почти выпал, а не вышагнул подобно князю, опустился на землю, ладонями оперся о его, Стаса, колени, просительно заглядывая в лицо снизу вверх. — Хочу купаться! Пойдем? — Идите, — ответил вдруг за него Лара, ответил прежде даже, чем Стас успел рот открыть. — Мы догоним. — Хорошо, — Илай блаженно улыбнулся, кивнул и поднялся легким движением, словно и не падал только что, как совершенно пьяный. — Мы будем, — он махнул рукой куда-то в сторону чащи, в сторону реки, — там. Стас начал вставать, чтобы пойти следом, но Лара вцепился в запястье, потянул на себя, отрицательно мотнул головой: — Дай им протрезветь сперва. Не хочу знать, что там будет, когда они такие. Что-то пробивалось в его голосе, не похожее ни на брезгливость, ни на презрение даже. Скорее — на страх. Наверное, потому Стас и согласился. Потому и остался у костра, потягивая вино из все еще почти полной фляги, кивая в нужных местах на рассказ целителя об орденских еще, ученических временах. Надо сказать, неплохо это было. Тепло и спокойно, даже злость, пляшущее в душе, что пламя на прогорающих дровах, улеглась и затихла, уступая место нежной почти печали, а Лара говорил и говорил, и Стас в кои-то веки не хотел, чтобы тот замолчал. К реке они все-таки пошли, но пошли много позже, когда костер уже едва тлел, а ночь перешагнула через свою половину. На востоке светало — хоть и едва-едва — Лара спотыкался, и Стас ловил его под локоть, смеясь, потому что выходило так, словно это он пил отвар, а Лара вино, и вот такими, смеющимися и едва ли не падающими, они и вывалились на берег, как Илай часами тому вывалился к ним из кустов. Повезло, что вывалились поодаль. Раздетый совершенно, до нитки раздетый Илай сидел у костра. Нет, не так. Раздетый Илай полулежал у костра с закрытыми глазами, положив голову на плечо смотрящего в пламя и словно бы не услышавшего их, не заметившего их Гая. Одетого не более, чем сам Илай, Гая. Лара сглотнул и выпрямился, перестав смеяться. Стас не смотрел на него. На этих — у костра — Стас не смотрел тоже. Луна отражалась на водной глади, рисуя серебряные дорожки, подергивающиеся рябью при малейшем ветерке. Одна из них разбилась вдруг брызгами тьмы, Стас едва силу не призвал, но темное обратилось косами, и он разглядел наконец лицо Сирина, зажмурившегося от воды. Тот раскрыл рот, вынырнув, шумно втянул в себя воздух, рассмеялся, а вода плеснула снова, выпуская князя. Стас развернулся и пошел прочь именно под его громогласный смех. Издевательский совершенно смех. *** — Под лесом они стоят, значицца, господарь, — крестьянин угодливо поклонился, Илай кивнул задумчиво и покровительственно, а Лара вздрогнул, не в силах ни понять, ни принять такое равнодушие к этим новостям. Кошмарным, прямо сказать, новостям. — Торговый люд пропускают, значицца, камешки яки-то прикладывают и пропускают. Воинов… тех нет. К Измиру разворачивают, господарь, бают, путь закрыт. — Благодарствую, отец, — Илай отвернулся, задумчиво глядя в небо. Крестьянский мужик расплылся в блаженной улыбке и попятился, поминутно кланяясь и так и уходя, задом. Лара поморщился и тронул друга за руку, тот скривился, устало улыбаясь. — Пойдем отсюда, Ларрэ. Все, что можно, мы уже узнали. Голова раскалывается. — Болит? — он встрепенулся и потянулся к Илаю. — Давай я… — Брось, просто пошли, — Илай скривился снова и мягко отвел его ладонь, — Их слишком много, фонит. Лара кивнул и последовал за ним, все еще морщащимся, вглубь леса. Тяжело здесь было, тяжело. Деревья, ничуть не эльфийские, с мясистыми плотными кронами словно бы давили и пригибали к земле. Свет едва проникал сквозь них, создавая царство вечного полумрака, вечной Тьмы, в которой Ларе не было места. Он с трудом сам находил пути от лагеря к лагерю, почти не ориентировался в чащобе и страдал от густой, осязаемой ауры Тьмы вокруг себя, вокруг лагерей. Везде. И не спрятаться, не отдохнуть больше. С тех пор, как дорога привела их в деревни за лесом, а после и в сам лес, в отчаянной попытке спасти сосредоточенно и жестоко вырезаемый Орденом темный люд и их семьи, Лара Линн ни разу не оставался среди светлых, среди людей. Рядом всегда маячила чья-то Тьма. Иногда, грешно сказать, везло — это бывал кто-то из новых магов, но чаще друзья. Его друзья, почти родичи, антрацитово-черные родичи. Лара почти привык к их Тьме, но все равно давило, тянуло в груди, окунало в болотистую серую хмарь, после которой хотелось вымыться, чудом не соскребая с себя кожу вместе с остатками чужой магии, чуждой силы. Говоря откровенно, сильнее всего Лара Линн хотел, чтобы все это уже закончилось наконец. Не важно даже как: замирятся ли они со светом, победят ли его — пусть просто закончится, и он убежит хоть на месяц, на полмесяца, чтобы ощутить свой Свет, свою силу, вспомнить их и снова полюбить. Будучи светлым целителем в армии Тьмы, Лара Линн людей, конечно, все еще любил, но ощущал себя на редкость бесполезным. Талант его к здешним был неприменим: мужья, жены, дети — да, все, лишенные силы, остались в деревнях и селах за лесом, чтобы не мешать своим близким воевать за их жизни, защищать их. А лечить темных Лара не мог. Не хотел. Не мог. Илай пытался научить, но, видят Боги, пропускать через себя грязную, замаранную Тьмой силу Лара был готов только ради него самого. Ну, Гая и Анастаса еще, возможно, но прочие? Крестьяне, разбойники, потомственные, но неспособные похвалиться ни родословной, ни воспитанием маги. Они были прекрасными людьми, конечно, но идти ради них на боль, на мерзкое ощущение проглоченной грязи он не собирался. Полянка, как всегда, открылась вдруг, залитая ярким, почти летним солнцем, светлая, зеленая. Только в воздухе дрожало марево темной силы, да на уши давило гулом чужой мощи. С тех пор, как Алеф привел больше вампиров, стало совсем невыносимо. Лара вздохнул, улыбнулся спешащему к ним Анастасу и пристроился на отполированном уже их силами бревне рядом с негромко разговаривающими Гаем и Алефом. Они тепло улыбнулись вместо приветствия, Лара ответил кивком, привалился к Гаю, надежному и теплому, и почти разомлел, задремывая. Беседа их его не отвлекала и не увлекала: обсуждаемые материи высших арканов крови для Лары оставались чересчур высокими и темными, чтобы не сказать отвратительными. С Анастасом и Илаем было, право, легче, чем с этими двумя. Слишком глубоко шагнул Гай во Тьму, слишком далеко во Тьме изначально был князь. Сила пугала, давила. Сильнее пугали лишь их эмоции, густой удовлетворенный фон, щедро сдобренный вожделением, жаждой крови, ароматом смерти. Откровенно, когда Лара замечал, как эти двое смотрят друг на друга — и на прочих — его передергивало. Он не понимал, не в силах был понять, как эту отвратительную взвесь чувств переживали этих чувств субъекты и свидетели, но те, тоже темные, а значит, определенно оные чувства ощущающие, словно бы и не обращали внимания. Стыд, совесть, человеческие представления о приличиях будто бы остались лишь у Анастаса. Хотя и человеком из упомянутых погрязнувших по Тьме был лишь Гай. Лара приоткрыл один глаз, покосился на обнимающего Анастаса Илая, скривился и закрыл его снова. А’эйнн… словно бы и не а’эйнн. Как мог он так откровенно ластиться к человеку, к мужчине? Как мог звать «отцами» крестьянских мужиков? Боги Пресветлые и Претемные, видела бы королевская семья а’эйнн, что творит в мире людей один из их народа — на жертвенник лег бы и сам Илай, и весь его род. Боги знали, Лара все это — все свои метания, сомнения и возмущения — Илаю раз уже едва не высказал. Рот открыл даже, еще ощущая отголоски боли Стаса, еще слыша шорох его шагов, но и закрыл там же, потому что от сокрытого щитами Гая в кои-то веки не исходило ничего, а по земле, на траве разбросана была мокрая до нитки одежда, да и вылезшие из реки Сирин с Алефом стали разоблачаться, отряхиваясь подобно псам и многословно ругая лениво приоткрывшего один глаз Илая. Так что Лара промолчал тогда, еще и остался у той реки с ними, от вина отказался, правда, зато вдоволь наслушался и песен Сирина, и ругани князя, и смеха Гая с Илаем, что к лютне рук не тянули, но увлеченно чаровали некий амулет, то и дело хитро поглядывая на вампира с орком. Ночь та, завершение той ночи, вышло и правда неплохим, но оно давно прошло, а все прочее осталось, и следовало признать, в последнее время Лара Линн все чаще жалел, что годы назад поддался порыву и покинул дом своего отца. — Поговорил, Илэ? — исковерканное на эльфийский манер имя-прозвище резануло слух, Лара вздохнул и открыл глаза, усаживаясь ровно и укоризненно глядя на Гая, упорно звавшего Илая именно так, будто не замечал он ни гнева самого Лары, ни Стаса ревности. Нельзя сказать, чтобы Илай обращал на них больше внимания. Стоило высказать ему тогда все же, стоило… — Да, они у леса. Несколько боевых сотен, если не тысяч, — Илай опустился на землю, приваливаясь спиной к коленям Гая, тот положил ладони ему на виски, и волна темной силы прошлась по коже мерзким, скребущим ощущением. — Торговцев пропускают к Вешне, воинов — уже нет. Нам с этого, впрочем… — Ни горячо, ни холодно, — согласился Алеф и оскалился. — Впрочем, мы можем сходить развеяться. — Высшие светлые, окстись, княже, — Гай махнул рукой, предвосхищая возражения. — Верю я, верю, что вы переживете их, но им-то к чему демонстрировать? — Согласен, брат, — голос Илая стал живее, улыбка теплее и искреннее. — Пусть гадают, кто здесь, а не знают точно. Князь развел руками, Лару окатило густой волной вожделения, жажды, ярости. Тьмы. Перед глазами метались ожившие кошмары, он потряс головой, изгоняя наваждение, отделяя чужие навязанные чувства от своих. — Не фони, — Илай поморщился. — Чего ж вас так несет-то. — День силы близко, — Алеф развел руками. — Я извиняюсь перед нашим юным целителем, не намеренно сие было. Забываю, что у нас минимум двое выпадают из нашего чудного взаимообмена. — Я не в обиде, — усмехнулся Илай, и Лару передернуло. В людских легендах вампиры пили кровь, а темные маги — души. Реальность злее оказалась, особенно для него, безбожно пропускавшего мимо ушей уроки эльфийских наставников. Вампиры лили кровь, что воду, нимало не заботясь о ее источниках, а прочих темных это будто бы не смущало. И все — все до одного — ступившие во Тьму поглощали чужие отрицательные эмоции. Наверное, это бы Лару лишь порадовало, но недостаточно им было просто поглощать, они еще и поднимали их из самых глубин души, глубин естества, пробуждая все самое темное в людях вокруг. Отвратительно. Мерзко. Он вздохнул, прикрывая глаза, пытаясь укрыться щитами от выплесков чужих сил. Илай повернул голову, видимо почуяв Свет, дернул углом губ, и вокруг выросла непроницаемая серая сфера, сжимавшаяся, пока не повторила контуры тела. — Лучше? Лара благодарно кивнул, прощупывая щит изнутри, Илай улыбнулся и снова отвернулся к князю. Эта ненавязчивая забота была приятна, как и всегда, но задевало, как же задевало, что заботился Илай о нем так снисходительно и походя, будто он не друг ему, не равный — проблемный домашний питомец редкой породы… — Хорошо! — повысил голос Алеф, на что-то отвечая, и Лара едва не подпрыгнул от неожиданности и испуга. — Нельзя, я понял. Ничего нельзя. Что ты предлагаешь? — Навскидку? — Илай задумался, замычал, качнул головой. — Пяток жертв и задавить на чистой силе. — Десяток, — поправил его потирающий бороду вампирский князь, чьи глаза бликовали багрянцем в свете, как никогда отражая его суть. Лара вздрогнул снова даже, и вздрогнул опять, когда Илай всерьез оскорбился: — Что я, добровольцев не найду?! — Хорошо, шесть-семь… — Кровопийца ты клятый, пошли проверим! Я говорю, пять… — Хватит, хватит! — Гай положил руку Илаю на плечо и поднял ладонь, останавливая и вампира тоже. — Решите ваш спор позже. Оба фыркнули, замерли, надувшись. Лара, впрочем, хорошо знал, что хватит этой обиды на час от силы: подерутся мечом или магией, поваляют друг друга по земле и снова будут носиться лучшими друзьями. Сильнее беспокоило иное, а потому, дождавшись пока Гай с Анастасом и Алефом разговорятся о расстановке сил и позициях, он осторожно тронул Илая за плечо. — Что, Ларрэ? — Илай, а… — он смешался, даже в мыслях звучало глупо, но… как можно не спросить? — Ты говорил про жертв… — А! Да, по человеку на алтарь примерно, но нас не трое, так что еще объединяющая нужна… Алеф не прав, не понимаю, как он считает! — Илай… — в темных как никогда глазах метались серебряные искры, и Лара не мог, просто не мог в них смотреть. — Это же люди, Илай! Темный, которого называли принцем, моргнул и вскинул бровь. Лара Линн смотрел в невинное, совершенное в своей красоте лицо и гадал, как же мог так обмануться. Потому что единственным ответом ему было тихое: — Я знаю, — и удовлетворенная, широкая улыбка истинного иерарха Тьмы. *** Книги вспоминались все чаще, а если и не сами книги, то истории из них, не романы даже, кои глотались не столь давно, но слышанные в детстве сказки. Смешные и наивные во многом сюжеты, где герои — непременно в сияющих доспехах, даже если начинали босыми и в рванье — защищали попавших в беду селян и королей, без сожалений рискуя жизнями во имя высшего блага. Наверное, вспоминались оттого, что к романам более взрослым притянуть происходящее сейчас не выходило уже никак. Не будет им ни короны, ни лена, ни поцелуя красавицы-принцессы в конце, за неимением королей и принцесс. Вот сказки — да. В них награду определяла судьба, а разве не властна судьба над всеми равно? Хотя, у Илая как в сказках все одно не получалось, и нельзя сказать, что он не старался. Вдвойне, отчего-то, не получалось рисковать жизнями чужими — не собой. С собой проще было. Кто станет плакать по нему, случись что? Кому он вообще в этом мире — да во всех мирах — сдался? Ma’ir уже позабыла, если и печалилась, а кто еще бы страдал по его смерти? Но вот другие, другие… — Пять жертв, — Алеф пожал плечами и лениво улыбнулся. — Мой юный брат скорее прав, нежели нет, а даже если больше — высока ли цена? — Непомерна, — упало невыносимо тяжело и припечатало сверху. Гай качнул головой и поднял руку, прежде чем Алеф успел ему возразить, а Илай даже рта не раскрыл. Потому что брат был прав, во всем прав. Непомерна. Особенно… — Учитывая триаду, соглашусь, — голос дрогнул, но выровнялся, хотя он все равно кашлянул договорив. — Нам хватит сил и без того. — Ты не знаешь, сколько у них высших, юный принц. — А они не знают, сколько у нас, песнопевец, — Сирин скривился, но Илай только вздохнул в ответ и носком сапога провел по земле линию. Трава почти истерлась с этими их советами-разговорами. — Они и иного не знают. По твоим рассказам судя, люди давно разучились посвящать себя Свету полно. — Я не понимаю… — начал было Стас, и Илай поморщился, не удержался. — Ты не понимаешь, так помолчи, — вырвалось само собой, он поморщился снова и снова вздохнул. Не роман, но сказка, воистину. — Прости, Стас. Это… — У них есть высшие, но нет иерархов, — вдруг медленно проговорил Алеф и коротко хохотнул. — Ты прав, юный брат. Это меняет дело. — Если эльдар не обучали лучших из них, — бросил Сирин в небо, откинувшись на траву и растянувшись на ней. Илай думал, ему возразит Алеф, но рукой махнул и издал негодующий возглас Гай. Он же и бросил в менестреля попавшей под руку веткой, а после тоже вытянулся на земле и сунул в рот свежесорванную травинку: — Нет, Сирин, я отказываюсь об этом даже думать. Мы так договоримся до того, что начнем учитывать вероятность, что им на помощь придет армия эльфов. — С нас и десятка хватит, но, — Сирин примиряюще поднял ладонь, — в чем-то ты прав. Хорошо. У них нет иерархов, у нас довольно сил и триада, что важно, — Илай только рот открыл, а он уже махнул рукой в его сторону, словно смотрел и видел. — Я со всем согласился, юный принц, не начинай. Сколько мы готовы потерять? — Никого, — мрачно отозвался Гай. — Брат мой лорд, ты думаешь они без боя сдадутся? — Я думаю, что если у нас не довольно сил их защитить, самое время идти искать жертв недобровольных и не среди наших, брат мой кровососущий. — Нахватался в деревнях… — Да заткнитесь вы! — рявкнул Сирин, и оба замолчали. Все замолчали, в общем-то, а Стас и вовсе сидел, насупившись, с тех самых пор, как Илай его одернул. На миг окатило стыдом, но чувство схлынуло, стоило лишь взглянуть на Сирина и Гая. «Недобровольные» жертвы… — Кайл с Аскольдом могут сходить в короткую вылазку, — Илай прикусил губу, прошелся по ней зубами, раздумывая. Выходило вроде неглупо. — Стас их проведет. Иметь хотя бы пару-тройку светлых, что можно пустить под нож… — Недурная идея, — Алеф кивнул и встал. — Я согласен. — Стас? Тот посмотрел на Гая мрачно и едва ли не зло, но кивнул: — Да, хорошо. Все равно — кого? — Мне не сила их нужна, — Илай вздохнул, вспоминалась Тьма, набрасывающаяся, накрывающая приливной волной, переполняющая и сводящая с ума. — Да, все равно. — Приведите сколько сможете, — Сирин сел, серьезно взглянул на Стаса, и тот кивнул снова. — Чем больше, тем лучше. — Как ты это себе представляешь, песнопевец? — заржал Алеф. — Троица темных и караван связанных одним вервием светлых за ними следом? — Жрать землю будешь, — ровно пообещал Сирин, и Алеф расхохотался снова. Илай тоже не смог сдержать смешок, а вот Гай лишь головой покачал на них глядя. Хотя страха, от него исходящего, Илай не чувствовал. Все что угодно чувствовал, но не страх. Интересно… — Иди за Кайлом и Аскольдом, Стас. Время, — Анастас кивнул, поднялся со вздохом и пошел, а Гай, проводив его взглядом, повернулся снова к ним. — Есть, что добавить? — Дурное построение у них, — Алеф прикрыл глаза. — Надеются на чудо. — А из фактов, sshes’se? — Научил на свою голову… — Он прав, Гай, — Илай сорвал травинку тоже и сунул в рот. Невозможно горько, как он только терпит? — Против всех канонов магических войн. Они словно конницей нас бить собираются. — Видят Боги, если они откопали пяток свежевателей… Илай представил — и содрогнулся. Даже горло перехватило, хотя, может то и от горькой травы. — Артефакты, их контролирующие, давно утеряны, лорд, — Илай выдохнул, и Сирин улыбнулся, словно услышав. — А если и да, не только магией мы сильны. — Нас все еще мало. Это вырвалось само, Илай не хотел, но вырвалось — и обратно было не запихнуть. Он думал, все засмеются, но не смеялся никто. Смотрели лишь печально и странно серьезно, молча смотрели, долго смотрели, а потом губы Сирина изогнулись в печальной же и тоже странной улыбке: — Что с того? — улыбка стала шире, Сирин наклонился к нему, выдернул изо рта травинку оцарапав губу и засунул себе за ухо. — Умирают с песней, юный принц. Так, чтобы в песнях остаться. — На сей жизнеутверждающей ноте мы с братом вас покинем, — Алеф клыкасто улыбнулся и встал, протянул Гаю руку. — Костры сами себя не сложат, а не славить Прекраснейшую перед боем — к беде. — Я такой идиот, — пробормотал Илай себе под нос уже им в спины, и услышал в ответ лишь громкий смех. На три голоса. — Зато красивый, юный принц, — еще смеясь отозвался Сирин, и они расхохотались снова, с новой силой. Илаю вот только не смешно было. Совсем. И не обидно, нет, просто… — Послушай, — он все же невесело усмехнулся и откинул голову, затылком упираясь в шершавый, нагретый солнцем ствол. — Перестаньте вы уже меня так звать. Я понятия не имею, что делаю, и, проклятье, разве это не заметно? — Сирин улыбнулся, склонив голову, Илай только рукой махнул и закрыл глаза. — «Принц», конечно. Следить, чтобы никто не умер с голоду или от рук светлых, и пытаться не убить всех случайно иным способом — это же так по-королевски! — Звучит по-королевски вполне, — улыбку Илай слышал, даже больше не видя оной. — Смущаешься, юный принц? Илай вздохнул, снова махнул рукой и не ответил. Наверное, в чем-то орк был прав, но это «что-то» определению не поддавалось и — и впрямь — не порождало ничего кроме смущения. Смущения и эдакого оторопелого и непристойного: а ta’ir тоже так? Когда звали его «королем» и «государем», он тоже ощущал себя самозванцем и жаждал сбежать или провалиться сквозь узорчатые полы? Да нет, невозможно. Тогда бы мир а’эйнн не устоял. У короля и королевы, видимо, выходило верить в свое право и предназначение, а вот у Илая не выходило никак. А сомневаться — ну совсем не время было. Вот совсем. Сирин поднялся с едва слышным шорохом, поднялся и ушел, ничего более не говоря. Хотя, наверное, ничего и не надо было. Достаточно уже слов. К деяниям, правда, Илая переходить не тянуло. Других — быть может, а его — нет. И без того натворил довольно. Чего стоил только самоубийственный тот поход в мир Льда, откуда они вернулись, конечно, Гай даже иерархом вернулся, и Илай в это по сей день не верил. Не мог поверить. Потому что, Боги и Стихии, он даже не знал, сможет ли. Сможет ли он, иерарх, толком не представленный ни собственному миру, ни собственной Стихии, привести туда двоих учеников и сохранить им жизни? И — что немаловажно — остаться живым самому? Правдивым ответом было «нет», конечно же. Правильным — «да». Настоящего — Илай до последнего не знал. Следовало признать, он вообще многого не знал. Этот мир и эта земля едва не выпили его до дна, а он даже не понял тогда. Понимание пришло после, однажды ночью, когда Тьма толкнулась в ладони и в сердце, разбудила, протянувшись нитями от места, где границу леса перешла четверка светлых. Илай выпил их жизни, толком не проснувшись, выпил, влил полученную силу обратно в землю, а потом сел на лавке и распахнул глаза, осознавая, что сделал. Что произошло. Лес откликался подобно миру в мире а’эйнн. Отвечал мысли — не силе. Казалось, если он попросит, деревья не только лишь дома оплетут, защищая, не только расползутся корневища, образуя дороги и тропки там, где не было прежде ничего. Казалось — здесь теперь возможно все. Или будет возможно, если у него достанет силы и крови. Если он окажется достоин. Жертву Илай не повторял. Лесу тоже старался не приказывать — теперь. Дивная глупость его в виде боевой триады из него и двух человеческих магов, благо, обернулась хорошим. Слитой воедино силе лес не откликался, не опознавая хозяина, и большую часть свободного времени, Илай посвящал тренировкам. Не чувствовать землю — в дар обретенную часть не его мира — успокаивало, учиться самому управляться с не совсем своей силой — увлекало, как и учить других. И он учился и учил, творил арканы, что порой срывались с пальцев слишком рано или затухали не достроившись, ругался и смеялся, убегал после, чтобы мучить лютню, силясь выучить показанный Алефом перебор. Чаще всего ничего не получалось, хотя и Сирина послушался уже и инструмент себе сам сработал. Лютня и впрямь отзывалась охотно, напитанная его силой, что тот лес, тянулась к хозяину, помогала, чем могла, но, видно, понятия не имела, чего криворукий владелец желал от нее получить. Если не помогала и музыка, и зов сей земли становился совсем уж громким, он уходил к Сирину и подолгу танцевал с клинком в языках темного пламени, перемежал чистую пляску стали арканами и узорчатыми плетениями Крови, а потом еще того дольше лежал на земле, пытаясь отдышаться и вспомнить хотя бы собственное имя. Желательно еще — как стоять и ходить. Вспоминалось всегда. Не всегда сразу, конечно, но всегда вспоминалось, а ночами он лежал без сна и под песнь листвы вспоминал совсем иное. Дивился собственной глупости еще, клял себя сквозь зубы и думал, думал, думал, что следовало бы сделать иначе. Бесплодные совершенно страдания, но от зовущего шепота напитанной его кровью земли отвлекали и они, и этого было более чем довольно. Более чем. Наверное, он задремал под эти размышления, потому что, когда открыл глаза, солнце уже скрылось за деревьями, небо потемнело, а рядом не было никого. Совсем никого, но Гая и Стаса он чувствовал за деревьями, чуть поодаль. Чувствовал и прочих темных, разгорающееся ритуальное пламя, их восторг и их надежду. Илай обещал им победу и спасение, и они шли за ним, за обещанным. Или за смертью — но сами о том не знали. Тьма кружилась вокруг, ленивое и бесконечное движение разлитой силы, несла с собой дымный запах и налипшие, затерявшиеся в ней искры чуждого Света, от тех, кто стоял сейчас в поле меж перелеском, что отделял их от тракта, и самим лесом, служившим пристанищем им всем. Илай зажмурился на миг, отгоняя вновь лезущие в голову сомнения, плеснул силой, выжигая и чужой Свет и чужую Тьму, оставляя лишь себе принадлежащее и себе же предназначенное. Дышать стало легче, но потянуло — сладко, не больно — над сердцем и под сердцем. Там, где их с Гаем и Стасом связала Тьма. Триада — и с людьми. Чем он думал, Стихии и Боги? Но — на день ли, на сотню лет — больше не один. А они, они бы стали по нему плакать? Никто, конечно же, не ответил на сей непроизнесенный вопрос. Стас с Гаем, тем не менее, судя по ощущениям нарастающей, чужой и одновременно родной почти силы, шли к нему, приближались. Когда уже послышались шаги, он встал, одернул рубаху, поправил наручи и раздраженно откинул волосы с лица. Отросли отвратительно, едва ли не до плеч опять. Наверное, и косы уже заплести можно, хотя бы попытаться — точно можно, но с этим к Сирину Илай не подходил. Не хотел. Не сейчас. Если сложится, если удастся им победить — вот тогда пусть и случится. Вот тогда это будет заслужено. Только тогда. — Привели? — спросил он нетерпеливо, стоило Стасу показаться из-за деревьев, и не смог сдержать улыбку, когда тот кивнул. Ларрэ бы, наверное, ужаснулся опять, увидев, но Ларрэ не было с ними, не сейчас, не здесь, не этой ночью. Ушел еще вчера, узнав про ритуал, и вернуться должен был лишь завтра. К бою. Может, подумалось вдруг, лучше бы и не возвращался. К чему ему видеть и переживать столько боли? — Идем, коль верно я понимаю, ждут лишь нас. — Никого не ждут, Илэ, — Гай улыбнулся, глядя в небо, не на него. — Алеф бьется с Сирином уже час кряду, воины его портят девок по очереди. — А, так ты пришел, потому что тебе не досталось? — невинно протянул Илай. Гай покосился, приподняв бровь, Стас фыркнул: — Воинов али девок? — Сие вопрос почти философский, — выступающий из земли корень Илай не перешагнул, но перепрыгнул, потому что прыгать хотелось, хотелось танцевать, драться, кричать и петь. Тьма обжигала не холодом, но жаром, билась вместе с сердцем, подгоняя его, взмывала в небо языками пламени, что он уже видел. — Определится, как шагнет в костер. — Что за дурак ступит в пламя? — пробормотал Стас себе под нос, Илай засмеялся, но не ответил. Каждый. Каждый из них дураков — и он сам, как этих дураков король. Специально не подгадывали, но вышли они на эту поляну едва ли за три мига до момента, когда все замерли, не сговариваясь, глядя в небо и шепча одно лишь слово: — Полночь. Полночь — и вспышка Тьмы пробрала до самого нутра, что-то выжгла, что-то разожгла, изменила и обновила, наполнила мрачным предвкушением и звенящим, пузырящимся почти весельем. Полночь — и пламя вздымалось до самого неба, разукрашивая его алыми всполохами, а Илай смотрел на него и улыбался, всем телом ощущая жар, жизнь, вспышки чужого смеха, разделенного наслаждения, запах свежепролитой крови. Мимо в танце, больше похожем на драку пронеслись Алеф с Маи, Илай засмеялся в голос и шагнул в костер, позволяя ласковым языкам огня обнять, оплести, окраситься густой чернильной Тьмой. Рядом закричали, застучали мечами, он слышал их голоса и глухие удары сквозь треск и рев, сквозь жар и холод. Он развел руки, и пламя разошлось в стороны, послушное его воле, сомкнул их — и черный язык лизнул небеса. Он засмеялся снова и вышел из огня, отряхивая с рубахи пепел и мелкие, словно прилипшие искорки Тьмы. Силы, что ластилась к нему, лезла под руку и в руки, преданно заглядывала в глаза и ждала приказа: слова, жеста, хотя бы мысли — и это ощущение было иным, новым, незнакомым, почти пугающим. — Илэ! — Гай смеялся и пил, когда успел только. Илай подошел ближе, отнимая небрежно высеченную из дерева чашу и обращая ее в кубок темного металла. Все прыснули, а он приложился и начал пить, пить и пить, запрокидывая голову, чувствуя, как сбегают тонкие струйки по щекам, по шее, как намокает ворот и кружится голова. От вина, от Тьмы, от пламени, от этой ночи и обжигающих, как вино обжигает горло, чужих взглядов. Когда вино кончилось, он опустил кубок, смеясь, облизываясь и утирая губы. Мир кружился перед глазами, плыл, волнами накатывали чужие чувства, желания, ощущения. Он стоял, пошатываясь, чудом стоял, и это под его пальцами вздымалась часто-часто высокая женская грудь, это он целовал кого-то, слизывая крепкое вино с чужих губ, это он стонал хрипло от ощущения теплого и влажного, стонал и жмурился от накатывающих волн наслаждения. Это он ненавидел остро и всем существом белых тварей за лесом, он ревновал отчаянно жалкого, Богам противного раба, он смотрел на чужие темные от вина губы, смотрел на сбегающую по шее каплю вина и мечтал снять ее языком. Мир дрогнул и потемнел, на миг он увидел себя чужими глазами, растрепанного, пьяного, невозможно желанного, засмеялся и подался вперед, прогоняя видение, шагнул, роняя кубок, на который было, впрочем, совершенно наплевать, и упал прямо в объятия Гая, крепко вжимаясь в чужое тело, облизывая губы и тяжело дыша. — Илэ, — тревога, желание, темное и густое, страх. — Боги, ты совершенно пьян! — Гай… — выдохнул он, жмурясь и погружаясь в такие сладкие чувства, не его чувства, вкусные чувства. — Налей еще, Гай! Марево Тьмы туманило голову хуже вина. Где-то был Анастас, надо найти Анастаса, но где? И зачем? Сила тонко по-девичьи хихикала, скользила вокруг, оплетая черной сетью чужих чувств, желаний, ощущений. Горячее, теплое, влажное, сладкое… он облизывал губы, тяжело дыша, запрокидывал голову и почти падал, и только руки Гая удерживали его от скорой и неизбежной встречи с землей. Кажется, его подхватили, понесли, усадили — Илай был не уверен, он толком не помнил, как дышать, как видеть своими глазами, а не блеск стали и обнаженные тела, просто в какой-то момент под спиной появилось твердое, а к губам прижался холодный металл. Он глотнул — и тут же сплюнул скривившись, неохотно открыл глаза, он знал, горящие серебром, отраженным светом нездешних звезд. — Вина, Гай, — он улыбнулся, стягивая мешающуюся жаркую рубаху. — Вина, не воды! — Тебе хватит, Илэ. Илай засмеялся, закрывая ладонями глаза. Боги Темные, Мирэ, мать, как объяснить ему, как рассказать? Или показать проще? — Давай сюда свою воду! — он потянул к себе, но кубок отчего-то не шелохнулся, Гай смотрел, сощурившись, подозрительно. Темно и жарко. Низ живота стянуло в узел, прошило желанием столь острым, что Илай едва удержался от стона. — Ощущаю некую недоговоренность, — Гай, брат, улыбнулся, усаживаясь рядом, выплескивая воду в траву и наполняя кубок из припасенной бутыли. Отхлебнул сам и протянул ему, позволяя сделать несколько жадных глотков, потом отобрал. — Почему именно вино? — Ритуал, — Илай пожал плечами. — Так славят Мирэ, ну, у меня. Если выпить воды, вот тогда я опьянею, совсем прямо. — А то сейчас ты трезв! — Гай двумя пальцами снял со своего пояса его руку и поднял в воздух, насмешливо вскидывая бровь. — Это не от вина, — улыбнулся Илай и потянулся за кубком снова. — Кровь или вино пьют и льют в такую ночь. Рождение или смерть дарят, смерть или любовь. Жарко, жарко, жарко. Пламя костра словно впиталось в него, словно пылало теперь изнутри, обжигая и требуя, билось судорожно в груди в такт чужим мыслям, чужим желаниям, чужому пульсу. Это пламя приоткрыло рот и облизало губы. Это пламя не перегнулось через мужчину и отобрало кубок — уселось верхом, прикрыв глаза. Это пламя целовало Гая, это пламя опрокинуло кубок на его грудь, это пламя слизывало с нее темную влагу. Это все пламя, это не мог быть он. Наверное, это пламя делилось и передавалось, наверное, оно захватывало все больше и больше, ведь не мог же Гай обнимать его в ответ, не мог целовать так жадно и безумно, не мог смотреть на Анастаса столь равнодушно и насмешливо. Илая ожгло холодом и ревностью, но он лишь улыбнулся, зная, что затянуты темным — проклятым — пламенем глаза, зная, что Тьма сочится сейчас из него, из них обоих, стелется по земле поземкой. Анастас сжал плечо, он скинул руку, улыбаясь, медленно повел пальцами по его бедру, одновременно обнимая Гая за шею, пьяно улыбаясь и чувствуя, как накрывает с головой новой волной пламени и Тьмы, чужими чувствами и ощущениями. Содрогнулся, сжав ткань штанов Стаса, вжался лбом в грудь Гая, прижался к нему крепче, силясь восстановить дыхание, начать думать, но Мирэ лишь томно смеялась и погружала глубже и глубже в это безумие, требуя продолжения ритуала. Вино или кровь, кровь или вино. Любовь или смерть, смерть или любовь. — Присоединишься? — хрипло шепнуло пламя губами Илая, а когда странный синеглазый человек помотал головой отрицательно, разжало пальцы, выпуская грубую ткань. — Тогда уходи. Это пламя оттолкнуло Стаса, целуя Гая, зарываясь пальцами в волосы, нетерпеливо дергая ворот рубахи. Это пламя кусало губы и кричало от наслаждения, это пламя слизывало вино, соль и сладкую горечь с чужой кожи, чтобы повторить все сначала, потому что кровь и смерть будут завтра, а эта ночь — для вина и любви. И все вдруг стало этим пламенем. Оно текло в венах, бесновалось под кожей, бушевало перед глазами. Тело словно вывернуло наизнанку, обнажив нервы. Жарко и холодно одновременно, и он так хотел — нуждался — в способном это пламя затушить, вернуть его в сознание, что сходил с ума. Кто-то был рядом с ним, кто-то, источающий невозможную и неизмеримую силу, но он не мог вспомнить, кто. Не сознавал, что происходит, терял все в пляшущих языках пламени и тенях. В один момент была одежда, он помнил, а потом – ее не стало. Пальцы ныли от желания прикоснуться. По языку растекалось солоноватое, горькое, ягодное. Вкус, щедро сдобренный силой. Сама сила, отпечатавшаяся на ладонях ощущением жесткого тела и гладкой, расчерченной рельефом мышц и шрамов кожи. Пламя ревело в ушах, растекалось по телу, собираясь единым комом в животе, и он вдруг осознал себя таким твердым и жаждущим, что едва не закричал. Всхлипнул, когда его тела коснулись руки, мозолистые пальцы скользнули вверх по бокам, потом вниз по груди, успокаивая боль и усиливая голод. Опустились к животу – и он стал умолять, беспомощно и бесстыдно. Вцепился в собственные – или чужие – плечи при первом прикосновении к напряженной и ноющей плоти, не чувствуя боли, но до крови вцепился, так, что запах наполнил воздух, когда мозолистые пальцы сомкнулись вокруг члена. И этого запаха оказалось достаточно, чтобы Илай сорвался за грань, выгнулся, резко откинув голову назад, упираясь пятками в землю, запоздало осознавая, что обнажен полностью, что луна и огонь расцвечивают кожу тенями и почти кровавыми отблесками. Осознание исчезло, схлынуло вместе с приступом острейшего наслаждения, а голод остался и пламя осталось и разгоралось лишь сильнее, пока он извивался под руками, что пытались его удержать. Илай хотел больше, ему нужно было – больше. Чтобы погасить, чтобы не сгореть дотла. Кто-то говорил, Илай чувствовал это вибрацией голоса на коже, догадывался по замершим рукам, что больше не успокаивали пламя, но не понимал ни слова – бессмысленный шум. Илай просто хотел еще. Хотел – и рванулся вверх, подался навстречу, отчаянно пытаясь сжать того, второго, меж своих ног, прижаться к его телу, укротить пылающее внутри. Его оттолкнули – и он кричал, умолял и плакал, потому что вес чужого тела исчез. Новые слова приходили и уходили – неразборчивые, неслышные, непонятные – а боль нарастала и нарастала, расползаясь по всему телу, сдавливая грудь, и он задыхался, теряя способность мыслить окончательно, задыхался в переходящем почти в агонию ужасе. Руки вернулись, Илай подался к ним навстречу всем телом, словно со стороны слыша собственный жалобный скулеж. Лизал, царапал и кусал, куда мог дотянуться, пока жесткие пальцы не вцепились ему в волосы и не оттащили. Он плакал. Наверное, даже умолял. Умолял – и оказался на коленях, ощутил под щекой траву, почти почувствовал вкус земли, и широкая ладонь легла на бедра, а кто-то – кто, кто? – прижался сзади, горячий, как бушующее внутри пламя, твердый, настоящий. Илай по-животному заскулил, пытаясь податься навстречу, но пальцы в волосах сжались крепче, натянули, придавили. От первого толчка он закричал и увидел Тьму. Тьму и ничего кроме Тьмы, потому что от наслаждения – внезапного, невозможного – потемнело в глазах, и мир померк и взорвался, сгорел в пепел, чтобы возродиться мигом спустя, чтобы сойтись в единственной точке, где соединялись их тела, где он чувствовал себя наполненным, где он чувствовал себя живым. Тот, за спиной, продолжал двигаться, обжигающий и твердый, а Илай стонал и бормотал что-то бессвязное, а пламя внутри вспыхивало и пульсировало с каждым движением. Он не понимал хорошо ли это – это не имело значения. Скользкая от пота кожа, запахи земли, травы, вина и крови, бушующее пламя и боль от натянутых волос, от камня под щекой. Каждое прикосновение порождало боль и каждое же – отзывалось удовольствием. Он не знал, как долго это длилось, он существовал лишь в этом бесконечном движении: умирал, когда второй отстранялся, возрождался, когда чувствовал его невообразимо глубоко. Чужое наслаждение он ощутил всем собой, семя, казалось, обожгло и притушило пламя, и Илай зарыдал почти от наслаждения и отчаяния, потому что этого оказалось недостаточно, потому что пламя, нет, не погасло. Кто-то говорил, а его трясло, кто-то толкнул его на землю, перекатил на спину, он повиновался тряпичной и бескостной куклой, готовый на все и на все согласный. Раздвинул ноги последним усилием воли, потянул чужое тепло к себе, на себя. Метался и плакал, беззвучно умоляя. Метался и плакал, пока прикосновения не вернулись, пока чьи-то – чьи, чьи? – губы не накрыли его собственные, чье-то тело не накрыло его собственное, а новая волна пламени не накрыла с головой, поглощая его всецело, обещая и даруя Тьме. Это все пламя. Это не мог быть он.