Всё, что между нами было, оно такое...другое

      Юрка, вроде как, успокоился. Хотя на сто процентов от него можно было ожидать только тупых шуток, на этот раз он даже сам был уверен, что успокоился.       Понимание.       И забота.       И в какой-то момент даже смог сказать, что у них, все-таки, был секс, а не «что-то другое». И поговорить про это смог. Стесняясь-смущаясь и через «блять!», но все же смог сказать, что, на деле, сила и грубость ему не нравились, а если и нравились, то пока очень пугали. А вот со всеми этими «ну…ласками? как это по другому-то назвать?» — молодец, Уралов, не переборщил, скорее недоборщил, можно было бы и не засматриваться. Костя улыбался. Слабо, задумчиво, но слушал внимательно, ставя галочки в своём списке «Что же нравится Татищеву». Было необычно. Переступали через свой страх оба. Юрины загоны выражались в матах, Костин страх отвержения в отсутствии попыток прикоснуться самостоятельно. Оба сделали все друг за друга, Татищев уложил на плечо, а Уралов мягким голосом вклинивался в поток нецензурной брани, договаривая за Юру так знакомые ему чувства. Курили, конечно, сто раз извинились, по кругу объясняли свои мотивы и ошибки, уснули вместе. Не сразу. Юра, все же, докопался до того, что Костя нафантазировал себе там в своей голове, и Уралов, как сказку засыпающему Юрке, рассказал. Рассказывать было страшно. Серьезностью своих намерений боялся отпугнуть парня, точнее, судя по любопытному взгляду, того маленького мальчика, в которого влюбился когда-то давно. Но его слушали. Хихикали и хлопали по плечу, но слушали. Рассказ вышел интересный. Фрагментами о том, сколько раз Костя думал, что момент для первого поцелуя просто идеальный. Холодной зимней ночью, когда, поскользнувшись, упали с заснеженного холма и разбудили всех сторожевых собак в округе. Или когда на приеме у имперской столицы остались одни на балконе. 9 мая 1945 года, закрыть кабинет от посторонних глаз и завершить тот начатый счастливым Юрой чмок. Когда пьяные валялись в Челябинской квартире где-то в районе коридора на полу, потому что какая-то охуевшая Юрина шутка заставила их просто плакать от смеха. Свои чувства: страх, стыд, неуверенность в те моменты он учтиво обошел, стараясь не портить доверительную теплую атмосферу и не спугнуть так мило розовеющие щеки. Он обязательно расскажет, как справляется со своим непринятием. Но не сейчас. Сейчас было важнее просто послушать Татищевские хихиканья и в шутку возмущенный голос. А Юре было очень важно понять, что с ним рядом кто-то есть.       Уснули под утро, проснулись глубоким вечером. За чашечкой кофе молчали, казалось, что открывать душу гораздо тяжелее, чем снимать с себя одежду. Но молчание не было напряженным и болезненным, скорее теплым и необходимым сейчас. Целоваться не стали. Хотя хотелось обоим, ограничились тем, что прижались друг к другу носами и лбами, снова договариваясь о том, что молчать больше никто из них не будет. Работа вынудила уехать поздней ночью. И Юра, вздохнув, выпустил горячую ладонь из своей, провожая. Как только дверь захлопнулась, болезненная мысль, всё же, проскочила у него в голове. Что было слишком тепло и откровенно, что он открылся с другой стороны, той, которую прятал в себе с тех пор, как, кажется, родился. Но загнаться не успел. Другая мысль сбила эту на полной скорости: его, блять, приняли. И поняли. Со всеми этими заебами и непонятками, со всеми ошибками, и он вдруг почувствовал себя так хорошо и свободно, так… Ему пришлось поднять голову в потолок, закрыть глаза и тихо засмеяться, переваривая пришедшее в голову новое слово… влюбленно. ***       Ожидать того, повернется ли ручка или нет было мучительно тяжело. Метался между позвонить и спросить и просто дать самому сделать свой выбор. Как будто от этого зависела одна уральская жизнь. Так и было на самом деле. Шел уже одиннадцатый час, Юра обычно приходил к десяти, так что тревожности прибавилось, хватило бы еще на один примерно такой же город. Заламывал руки, ходил по квартире, пытался поработать, но сосредоточиться не мог, просто ждал весь день и про себя тихо нервничал и матерился в попытке успокоиться. Юра ничего не говорил о том, приедет он или нет. Созваниваться и переписываться получалось редко на этой неделе, Московский с его приказами просто заколебал уже в край. Хоть церковь строй, чтоб отстал и дал поговорить с тем, с кем на самом деле хотелось. От этого было еще тревожнее.       22:40       Транспорта уже нет, так что, наверное, уже и ждать не придется. Хотя может… кинул взгляд на часы и тихонько вздохнул, поджимая губы. Ну, чтож…       Татищев всегда открывал дверь будто бы с ноги, даже если она открывалась в его сторону. Вот и сейчас, громко стукнув алюминиевой ручкой о стену подъезда, просто влетел и с порога начал материться. — Катюх, это пиздец. Хуле у тебя такой дубак? У меня, блять, телефон сел, шавуха остыла, транспорт этот еще твой сраный, я каждый ебанный светофор словил на красный! Ты блять представляешь сколько это времени?! Хотя хули я выебываюсь, конечно представляешь. Еще ремонт трассы, ты серьезно? Вот сейчас? Когда за окном идет ебучий снегодождь ты решил поставить новые заборчики, от молодец, блять! — недовольный и мокрый, положил пакет со свертками богов на тумбочку и принялся снимать обувь. — Я конечно тот еще ебобо, что кеды надел, потому что промок просто насквозь. Кать, сделай уже че нить, невозможно. Позвони Московскому и скажи чтоб отменил дождь, я не знаю! — кеды полетели в угол, куртка упала на пуфик, а глаза мужчин, наконец, встретились. — Ты че? — Да ниче. — Костя, до этого стоявший с такими ошалевшими глазами, будто бы воочию увидел домового, сейчас подлетел и заключил еще более холодного прокуренного парня в свои жаркие объятия. Это обратная ситуация той, когда говоришь, что не хочешь видеть определенного человека в определенном месте, а потом расстраиваешься. Сейчас Костя безумно хотел его увидеть, хоть и допускал мысль, что он не придет, и обрадовался так, что искры из глаз посыпались. — Тихо, тихо, я сейчас тресну. — со смешком проговорил Татищев, приобнимая за талию. — И мы вроде договорились, что «ниче» больше не говорим. — Думал, что не придешь, потому что времени уже много, и я соскучился. — пробормотал Костя и отстранился, протягивая руки к принесенной шаурме. — А… да не парься, Катюх, я б сказал заранее, если б не смог. — пошел на кухню, как хвостик, то ли жаждал сожрать шаурму прям холодной, то ли просто не хотел отходить. — Разогрею и поешь. — улыбнулся, глядя, как жадно Челябинск облизывается, провожая взглядом священный пакетик. Включил духовку и засунул их прям в бумажной упаковке, вздохнув. — Ты, может, переоденешься? Мокрый, смотреть жалко. — Ну, не смотри. — игриво сказал Юрка, прищурившись. Уже понял, что взгляд от него не отрывают дольше чем на 2 минуты. — Хотя, в целом, ты прав. Ща вернусь.       Юра удалился куда-то в сторону ванной комнаты, а Уралов продолжил готовить что-нибудь для прекрасного вечера. В шутку подумал о свечках и розах, но пока ограничился шаурмой и вином. Кое-как распределив все по рукам, понес в гостиную, поставив на кофейный столик, сел на диван и врубил телевизор, пролистывая что-то в поиске интересного. Ничего не было. Грешным делом захотелось пересмотреть «Титаник», но его бы убили. Дверь ванной тихо стукнулась об стену и Костя повернул голову к источнику шума, увидев, как Юрка быстро проходит в спальню с ворохом вещей в руке и полотенцем на бедрах. Картина была…как будто из Эрмитажа. То ли чересчур соблазнительная и манящая пойти следом, то ли какой-то из чертей Босха. От противоречивости сдержать смех не получилось, хоть Костя и очень старался, так что Юра замер перед спальней и обернулся. — Че ржешь? — Ты забавный. — Костя с улыбкой смотрел на стекающие по груди капли, оценивания сиё произведение искусства. — Я бы мог принести тебе белье, если ты его забыл. — Ну, сам проебался — сам побежал, че уж тут поделаешь. — Юра пожал худыми плечами и рукой толкнул дверь в спальню. Зародилась мысль, что его там ждали. Ну, хотели. Уже легли на кровать, расслаблено скинули полотенце на пол, пошло ухмылялись и ждали, пока Катюша придет и сделает вечер поинтереснее. Но Уралов мотнул головой, отклоняя мысли, особенно когда увидел, что военной привычкой быстро одевшийся в спортивки и футболку Юра выныривает из спальни и бухается на диван рядом. Тянет худые ручки к шаурме, как ребенок к подарку, жадно кусает, ловя тарелкой стекающий соус и что-то мямля про внеземное блаженство. Такой домашний и милый, и, блять, сладкий. Косте не нравилось это слово в применении к кому-то, как будто медом обмазывался, ну честное слово, но глядя на растрепанное чучело было невозможно удержаться от этого прилагательного. Сладкий. Как ликёр. Щиплет губы и по телу тепло разливается, но послевкусие такое… Юра повернул голову к засмотревшемуся товарищу, из уголка рта отчаянно вывалился кусочек огурца и Костя уже окончательно заржал над несмышленышем. — Да Кость, хватит ржать. — смущенно пробубнил Юрка, отворачиваясь, вытирая губы внешней стороной ладони. — Я не над тобой. — Ага, а я не Челябинск. — Я просто чувствую, что очень рад тебя видеть, ладно? — Костя тепло улыбнулся, вздохнул, вспомнил о том, что за день не представилось возможности поесть и с таким же видом вцепился в шаурму. — Выбрал, что смотреть будем? — Горбатую гору? — приподняв бровь, спросил Татищев, усмехаясь. — Ага, канешн. Если не ответишь нормально — я включу «Титаник». — ДЯДЯ НЕ НАДО. — вскрикнул Юра, уже не в силах в тысячный раз пересматривать это. — Включай че угодно, хоть про голубых, хоть про зеленых, только не это. — Про голубых, говоришь? Лан, сейчас поищу. — Юра запрокинул голову и устало засопел. Впрочем, ладно, сам же спизданул. — Хочешь романтику или?.. — Жесткое порно? — Юра, закрой свой рот, из него вылетает опять неловкая хуета. Костя засмеялся, закрыв лицо рукой. — Не ну вообще если угодно… — Золотые глаза сверкнули пошлостью в сторону Татищева, и тот порозовел. — Ладно-ладно. Шутка затянулась. Давай что-нибудь обычное. — Да я, если честно, и не против особо посмотреть что-то про… тебя? Нас? Эм. — Брови у обоих взлетели куда-то к волосам, и они, с такими удивленными лицами просто смотрели друг на друга с полминуты. — Интересно. — Хорошо. Сейчас что-нибудь полегче найду. — Костя с улыбкой кивнул, понимая, что сорвал карт-бланш по жизни. И сейчас этот домашний чертила, который хавает шавуху и предлагает посмотреть нечто несвойственное его образу, сейчас…его…парень? друг? Товарищ-коллега? Это неважно. Любовь, назовем Юру так. И почти 300 лет его любви стоили того, чтоб сейчас видеть, как черная макушка приближается и мягко опускается на плечо, пригревается, как кот на солнышке. — Но если будет неоч - я врублю документалку. — проговорил Юра с набитым ртом, дав товарищу кулаком в грудь.       Фильм прошел быстро. Какая-то слащавая муть на полтора часа времени, Юрка особо не возникал, только прижался спиной и пригрелся в кольце рук, медленно моргал, словно хотел спать. Но сам чувствовал себя расслабленным, довольным. Костя аккуратно, едва касаясь, поглаживал руки под футболкой и притягивал ближе, пропустил весь фильм, не в силах оторвать взгляд с острых ключиц и ровных плеч. Хотелось укусить. Сильно. — Кость, а ты, кстати, охуенно сосешься. — Проговорил Юра, когда на экране шли последние титры. Выключать никто не торопился, выбираться вообще не хотелось. Костя вздохнул, подумав, что это опять неумелый намёк. — Может, поцелуешь уже? — А, это был неумелый подкат… Костя наклонил голову и сначала сделал то, о чем мечтал весь фильм — поцеловал в соединение плеча и шеи, а уже затем мягко повернул голову к себе и коснулся губ впервые, наверное, с Того раза. Сначала коротко, с легким звуком, а затем, ну… Как тут сдержаться? Настойчивей вцепился в губы, так быстро углубляя поцелуй, что воздуха не хватило вдохнуть поглубже. Юра усмехнулся, когда их зубки едва слышно столкнулись, но развернулся, положив руку на теплую щеку. Уступать не хотелось, поэтому получилось слишком страстно и с желанием, и на какой-то момент Костя снова подумал, что, может, сегодня получится увидеть сведенные бровки и поразительно красиво закушенную губу. Рука спустилась вниз, на худой живот, вниз, под слегка опущенные штаны, на тазовую кость, проводя по ней ноготками. Юра отстранился. Не отпрыгнул, просто немного отодвинулся, посмотрев в глаза. И медленно помотал головой из стороны в сторону, с немного жалобным взглядом. — Конечно. — рука поднялась вверх и обхватила талию под футболкой. — Так можно? — Юра довольно закивал, поцеловав в уголок улыбающихся губ. — Ты не обижен? — Татищев, я не обижаюсь. И если ты извинишься — я тебе всю ночь буду читать лекции. Всё в порядке. В полном. «Внатуре». — Спасибо. — прозвучало мягко, даже сквозь хрипоту голоса. Прилетел еще один чмок и Юра упал обратно на грудь Кости, прикрыв глаза. — Кстати, кто учитель? — Чего? — Ну кто тебя учил целоваться? Хочу ему спасибо, блять, сказать. — Юра, конечно, пытался быть забавным и смешным, но эта милая ревнивая нотка все равно проклюнулась. Не пиздец какая жадная ревность, а так, легкий укол. — Я не думаю, что тебе нужна такая подробность. — проговорил Уралов над ухом, на что Юра распахнул глаза и нахмурил брови. — Я его что, знаю? — Почему «его»? Это могла быть и «она»… — Костя опять начал юлить между фактами и правдой, выдавая запутанную цепочку заблуждений. — Что? Кто? Так, Уралов, пагади. — Юра хотел соскочить, но его сжали в руках сильнее. — Кто это? — Юра, я не скажу даже если ты опять начнешь мне фальшиво орать песни. — Костя улыбнулся, чмокнув парня в щечку. — Ну блять! Ну скажи. — Юрочка, нет. — и если первое слово прозвучало нежно, то второе было настолько строгим, что спорить с ним казалось бесполезным. — Ну и ладно. — недовольно нахмурился и скрестил руки на груди, ух, грозное личико. — Ну и не говори. — Ну и не скажу. — Костя улыбнулся и подтянул поближе к себе, поцеловав в висок. — Будем считать, что учился ради тебя, Челябинск. — Ёбург. — Костя скривился от неприятного прозвища, но тихо хохотнул, понимая, что Юра не всерьез обзывается. — Крупный центр, столица Урала, опора и защита, и все это строилось, чтоб потом тебя называли Ёбургом… — Юра сдался, захихикав, обвив горячие руки своими холодными пальцами.