песнь нежных волн

Хэ Сюань был человек учёный. Систематизация и анализ были для него второй кожей; факты сами раскладывались по полочкам, разделяясь и синтезируясь так, что у мира невольно открывались новые грани. Можно сказать, что Хэ Сюань был из тех помешанных, кто, отдавшись одному исследованию, погружаются в него головой, и даже во сне или во время секса думают об одном, невольно видя перед закрытыми веками беспорядочное мелькание микропрепаратов и узорчатых чашек Петри. Хэ Сюань был увлечен своими цианобактериями и другими морскими микроорганизмами насколько, что мог говорить о них часами, стоило только заикнуться о подходящей теме в его присутствии. Но, как бы там ни было, самое главное его исследование было самым что ни на есть повседневным и не имеющим, по факту, никакой научной ценности. В заметках телефона под зелёной закладочкой значилось: «N причин, почему Цинсюань — котёнок». Написанное тайно, так, чтобы сам объект исследования не узнал: не отвяжется же потом, до конца веков напоминать будет. В ушах заранее отдавалось звонкое «Хэ-сюн, какой ты всё же у меня сладкий». Хэ Сюань, если честно, не был склонен к милым прозвищам. Они даже спустя четыре года так и звали друг друга: Цинсюань да Хэ-сюн, будто со времён их странной, неоднозначной дружбы ничего не поменялось. Однако, несмотря на почти полное отсутствие сентиментальности, он не мог в ходе длительных наблюдений не прийти к выводу, который напрашивался сам собой: Цинсюань похож на кота. Маленького такого, пушистого. Во-первых — и гипотеза зародилась с этого «во-первых» — Цинсюань был гиперактивным, словно двухмесячный котёнок, разве только горшки с подоконников не сносил своими беспорядочными попытками танцевать по комнате под музыку в наушниках. Хэ Сюаню в какой-то момент стало кристально ясно, почему вечно падает белье с вешалок, а в подставках для карандашей постоянно царит такой беспорядок. С другой стороны, — и это во-вторых — Цинсюань порой был ужасно ленивым. В самом хорошем смысле из возможных. Утром его было не добудиться, он морщился и объятиями жался к подушке — а потом ещё лежал часа полтора, листая ленту инстаграма. Заберёшь телефон — будет сонно пялиться в потолок, но в свои святые полтора часа так и не встанет. Более того, он часто и Хэ Сюаня затаскивал в объятия одеял. Тому иногда приходилось извиняться перед своими студентами за опоздание, немногословно добавляя что-то о несуществующем ребенке, которого пришлось везти на несуществующий кружок. Третье — Цинсюань ластился. Без преувеличений, он делал именно это. Стоило Хэ Сюаню вернуться домой — и он получал поцелуй куда-то в подбородок и кудрявую макушку, трущуюся легонько о шею в попытках выпросить ласку. Даром ли, но самое чувствительное место у Цинсюаня — за его ушами, а за мягкие щекочущие поглаживания под подбородком тот мог отдать что угодно. Улыбался он при этом так, будто сметаны наелся, и губы едва ли не складывались в пресловутый смайлик из тройки и двоеточия. Четвертое — опять же, шутка ли — Цинсюань любил сидеть на ручках. Было бы замечательно, если бы речь шла только о коленях: но нет, Цинсюань был мастером спорта по внезапным прыжкам на спину своего партнера. Да и во время поцелуев он цеплялся за чужую талию вполне умело — но оставался на весу уже чудом. Хэ Сюань уверен, что Цинсюань несколько раз так точно притворялся спящим только ради того, чтобы отнесли в постель на руках. При этом ношей Цинсюань был тяжелой: нетренированному Хэ Сюаню эти прыжки и выходки стоили боли в мышцах. О том, что ноша, помимо тяжелой, была ещё и сладкой, он предпочитал умалчивать. Шестое — и это уже стояло тайным подпунктом, скрытым светло-серым, сливающимся с фоном цветом: Цинсюань любил кусаться. Иногда ради забавы: выпрыгивал из-за угла и нежно прихватывал зубами хэсюанево плечо, нелепо смеясь при этом. Но в иной раз делал это совершенно намеренно, яростно и больно, вырывая из Хэ Сюаня что-то между возгласом негодования и довольным стоном. Цинсюань в такие моменты смотрел на него хитро-хитро, из-под приопущенных ресниц, и, возможно, имел бы все шансы переквалифицироваться из вредного котенка в лиса-соблазнителя. Если про первые пять пунктов Хэ Сюань мог вскользь пошутить — то этот держал при себе. Он явно был не для чужих ушей.