О сомнениях

Он так хотел домой, что это желание, начавшееся как простая, почти физиологическая потребность оказаться в знакомых стенах, где воздух пахнет пылью старых ковров, камином и привычным раздражением матери, постепенно разрасталось до навязчивой идеи, до внутреннего магнита, который тянул его через одну аппарацию за другой, через короткие вспышки пространства, резкий перекос в желудке и липкую слабость в ногах, и всякий раз, когда он снова оказывался на очередной улице, на очередном мосту или у очередной стены, ему казалось, что вот теперь - ещё шаг, ещё миг, и за ним наконец сомкнётся его собственное «там», то самое «там», которое люди называют домом, вкладывая в слово столько смысла, что я из любопытства иногда пытаюсь измерить этот смысл, хотя, признаться, он не поддаётся измерению никакими привычными величинами. Я люблю это слово, потому что в нём всегда звучит наивная уверенность в том, что существует место, куда можно вернуться, и место, которое тебя дождётся, и место, которое не изменится, пока ты отсутствуешь, тогда как мир, к которому я прикасаюсь ежедневно, устроен иначе: всё меняется, всё стареет, всё теряет тепло, и даже камень, если дать ему достаточно времени, становится хрупким. В какой-то момент ему пришлось остановиться и отдохнуть, потому что истощение грозило расщеплением, отвратительным, унизительным, тем самым видом смерти, который люди по недоразумению считают «случайным», хотя на деле случайности почти всегда лишь форма, под которой прячется чужая усталость и чужая самоуверенность, и, отдышавшись, он всё равно продолжил идти, стиснув зубы, потому что мысль о доме держала его крепче, чем здравый смысл, а память, словно мелкий и жестокий игрок, не желающий отдавать выигрыш, упорно продолжала подкидывать ему картинки, обрывки лиц, фрагменты запахов и голосов, смешивая их в голове так, будто пыталась заставить его угадать единственно верный вариант, хотя он чувствовал только одно: что-то не так, и это «не так» не имело формы, пока ещё не имело имени, и потому от него нельзя было отбиться. И всё же, когда он наконец оказался перед домом на Площади Гриммо, то увидел не облегчение и не привычную строгость фасада, с которой Вальбурга Блэк считала себя вправе смотреть на мир, а хаос, который словно застыл в вечности, не успев превратиться ни в порядок, ни в руины окончательно, и меня всегда удивляло, насколько дома способны говорить без слов, насколько они умеют рассказывать о том, что с ними сделали, потому что этот дом, некогда упрямый, как его хозяйка, стоял теперь так, будто его изнутри выскребли, а затем бросили, забыв закрыть крышку; и Регулус, чувствуя это, не решался переступить порог, стоял возле закрытой двери, будто невидимая линия отделяла его от того, что он хотел получить, и от того, что он боялся увидеть. Он ощущал, как сам дом, почти как забальзамированный волшебник с замершим сердцем и спрятанной силой в костях стен, инстинктивно тянется к нему, к хозяину, который должен был быть мёртв, и эта тяга была печальной, потому что в ней читалась не радость, а отчаянная привычка ждать, когда вернётся тот, кто в своё время ушёл, не закрыв за собой дверь. Я наблюдала за ним и думала о том, что люди в такие минуты начинают торговаться с реальностью, предлагая ей свои фантазии, как подношение: если я войду и позову, если я услышу крик матери, если отец обернётся в кресле у камина, если домовик бросится к ногам, если хоть кто-то окажется на месте, тогда всё это будет иметь смысл, тогда «дом» снова станет тем словом, которое обещает продолжение, а не фиксирует отсутствие. И Регулус, стоя у двери, действительно пытался выстроить в голове эту сцену, жадно, торопливо, с такой отчаянной нежностью, что мне стало почти неловко, потому что нежность и отчаяние, соединённые вместе, обычно заканчиваются одинаково: разрывом. Он представлял, как окликнет мать, и она начнёт кричать, обвинять его в том, что он ушёл, никого не предупредив, а затем, испугавшись собственного голоса, обнимет его так крепко, что ему станет больно, и на её крики прибежит Кикимер, который непременно разрыдается, устроит шоу, заберёт на себя всё внимание, и, конечно, начнёт бить себя, и отец, либо дремлющий в кабинете, либо всё ещё упрямо пьющий кофе, как прежде, услышит шум и спустится, пожурит, выслушает и станет думать вместе с ним, что делать с Темным Лордом, и именно на этом месте картинка в его голове треснула, потому что внутри него рвануло слово, которого он не хотел произносить. О. Нет. Догадка пробила его до озноба, и стадо мурашек, холодных, совершенно физических, прокатилось по позвоночнику и исчезло в ватных ступнях, а жалкие остатки мечты растворились в том, что лежало у газона, в кирпичах, в осколках стены, в грязи, которую никто не убрал бы, будь здесь Вальбурга, и не оставил бы, будь здесь Кикимер, потому что беспорядок в этом доме всегда был преступлением против самой идеи рода Блэков. В такие моменты человек цепляется за мелочи, потому что мелочи проще превратить в доказательство, чем признать очевидное, и Регулус мгновенно сделал то, что делают все: начал искать виноватого и временной промежуток. Сколько он пробыл в той пещере? Дни? Часы? Годы? Узнал ли Темный Лорд? Решил ли он отомстить мальчишке, который посмел бросить ему вызов? Пришёл ли сюда, чтобы уничтожить всё, что было дорогим, не из стратегии даже, а из удовольствия? Вдруг он всех убил? Мысль, произнесённая внутри слишком ясно, отозвалась внутри него липким ужасом, и он перестал стоять, перестал размышлять, перестал быть тем осторожным, выверенным Регулусом, который взвешивает слова, и в следующую секунду он уже бежал, потому что бег это форма надежды, даже если человек сам не осознаёт этого. Он ворвался в прихожую, будто ураган, и почти сразу услышал возню; палочка оказалась в его руке раньше, чем мысль успела догнать действие, и перед ним материализовался призрак, настолько убедительный, что сердце сжалось от узнавания, хотя я, разумеется, видела разницу, потому что настоящие призраки пахнут иначе, они пахнут привязкой, незавершённостью и вечным «ещё», а это было колдовство, дым и чужая насмешка. Это был Дамблдор, кричащий что-то о Снейпе, и Регулус, не понимая и не желая понимать логики происходящего, бросил заклинание почти вслепую, и призрак взорвался, не долетев до двери, рассыпался облаком пыли, как плохая театральная декорация, которую забыли укрепить. Я часто думаю о том, что людей легче всего напугать именно подделкой под правду, потому что правда сама по себе слишком тяжёлая, чтобы удерживать её в сознании постоянно, а подделка появляется резко, нахально, и мгновенно заставляет сердце выбрасывать кровь быстрее. Регулус осмотрелся, пытаясь понять, что происходит, и встретился взглядом с глазами, такими родными и чужими одновременно, потому что на него смотрела с портрета Вальбурга Блэк, безмолвно крича и рыдая. Она рвала на себе волосы, и в этой немой истерике было то, что люди называют «страшнее смерти», хотя я всегда нахожу подобные слова смешными, ведь смерть - это не звук и не крик, смерть - это точка, а вот горе, оставшееся после, действительно умеет звучать долго, противно и громко. Ему стало жаль её до дрожи, и он почти задохнулся от этой жалости, потому что мать не должна была так реагировать на его появление, и в этом уже жил намёк на вину, которую он носил в себе как клеймо, даже когда старался не смотреть на собственное запястье; и он снова увидел вокруг грязь, пыль, затхлость, паутину по углам, увидел панно с отрубленными головами эльфов, сбитое с места и аккуратно приставленное к стене, как если бы кто-то здесь уже хозяйничал, и в голове его родился вывод, от которого всё внутри похолодело сильнее, чем от пещерной воды: портрет ожил, а значит Вальбурга мертва, ведь живые не оставляют таких следов. Я могла бы сказать ему это сразу, могла бы даже описать, как именно я пришла за Вальбургой, как она, вопреки собственному характеру, не кричала так громко, как кричит её портрет, как цеплялась за свою гордость, а не за жизнь, и как в последнюю секунду всё равно подумала о сыновьях, потому что они всегда думают о тех, кого любят, даже если заявляют обратное, однако я не вмешиваюсь, и потому я позволила ему самому дойти до мысли, которая уже давно лежала под пылью этого дома. Скрип половицы на лестнице, знакомый до точности, до пятой ступени сверху, заставил его напрячься, потому что в доме кто-то был, и если он не слышал отчаянных воплей маленького существа, которое всегда сопровождает любое событие в этом доме, значит перед ним волшебники, люди, существа, умеющие причинять вред иначе, более быстро, более осмысленно. Он выскочил к лестнице с палочкой наготове и увидел двоих молодых людей, оба с направленными на него палочками, оба напряжённые, оба застигнутые врасплох. - Люциус? - Регулус нахмурился, потому что знакомое лицо в чужом месте всегда кажется ошибкой. - Драко, давай! - крикнул второй, смуглый, и «Люциус» вместе с ним метнул в Регулуса лёгкие атакующие чары, которые он парировал почти автоматически, возвращая такие же простые заклинания, потому что в этом виде боя есть своя унизительная простота: быстрее не тот, кто умнее, а тот, кто не думает. — Протего! - Что вы делаете в моем доме? - Твоем? - голос «не-Люциуса» звучал странно знакомо по интонациям, по самодовольной привычке говорить так, будто ему и правда принадлежит всё вокруг. - Твоем? Проваливай отсюда, пока мы не вызвали Темного Лорда! - выкрикнул смуглый, и слова о Темном Лорде ударили Регулуса так, что в голове на секунду отозвался пустой гул: значит, жив; значит, всё, что он сделал, могло быть напрасно; значит, цепочка событий продолжилась без него, как продолжает течь вода, даже если ты захлебнулся и на секунду исчез. Драко перестал атаковать и перешёл к защите, еле справляясь, второй пускал заклятия реже, однако Регулус отражал их так же уверенно, как отражал в детстве чьи-то насмешки, когда ещё думал, что уверенность - это броня. - Кикимер! - заорал тот, кого звали Драко, и раздался характерный хлопок аппарации. - Да, мистер Драко, Кикимер зде… - домовик увидел Регулуса, и его крик, истошный, первобытный, словно ему вонзили в грудь нож, разнёсся по дому так, будто стены впервые за долгие годы получили право на звук. - Молодой хозяин вернулся! Он рыдал, разрывая горло, и рухнул к ногам Регулуса, мешая ему двигаться, и в этот же миг режущее заклинание второго волшебника полоснуло Регулуса по щеке, оставив тонкую, горячую линию, ничтожную по сравнению с тем, что происходило внутри, потому что Кикимер был жив, а значит часть его страхов уже обрушилась, как картонная декорация, хотя хаос вокруг никуда не делся. - Живой! Кикимер виноват, хозяин! - он бился головой о пол, вцеплялся когтями в брюки, раздирая ткань, повторял своё привычное «Кикимер плохой эльф», и Регулус, пытаясь поднять его, одновременно держал палочку наготове и чувствовал, как на него смотрят двое мальчишек сверху, не зная, что делать с живым дядей из прошлого. Я люблю домовиков за их прямолинейность, потому что они, в отличие от людей, редко придают значение красивым оправданиям, они виноваты - значит, виноваты, они любят, значит, любят, они боятся, значит, боятся, и в этом их честность, доходящая порой до саморазрушения, выглядит почти… достойно, если вообще можно говорить о достоинстве там, где воля принадлежит не тебе. - Угомонись, Кикимер. Всё хорошо, хозяин тут. Лучше иди приготовь мне чай, я устал, - Регулус сказал это почти автоматически, потому что чай в его мире был тем самым жестом, который возвращает порядок, если порядок вообще возможен. - Конечно, хозяин! - Кикимер исчез, рыдая, а сверху раздался рваный, напряжённый голос: - Кто ты? Назови свое имя. Регулус прикинул, как много в реальности изменилось: Драко назвал домовика, тот назвал его мастером, значит этот мальчик действительно живёт здесь или по крайней мере распоряжается. Плюс к этому безумные призраки и молчание портрета матери, значит на доме лежит заклинание. Он не ответил прямо. - Ты Малфой? - вместо этого спросил он, и Драко кивнул. - Я Малфой. Драко Малфой. - Никогда не слышал о таком. Откуда ты? Приехал из-за границы? Люциус прислал тебя опорочить этот дом? - Нет, - Драко хмурился всё сильнее, - Меня отправила сюда моя мать. Попросила забрать кое-что. Как тебя зовут? - Как ты смеешь являться в дом Блэков и брать отсюда что вздумается? - Моя мать - Блэк. Она хотела оставить себе что-то в память о дорогих ей людях. Скажи своё имя. Долгий выжидающий взгляд, которым Драко смотрел на него, был взглядом человека, который уже понял вероятный ответ и теперь ждёт подтверждения, потому что подтверждение превращает невероятное в неотвратимое. - Кто твоя мать? - голос Регулуса снова стал высокомерным по привычке, по старому механизму защиты. - Нарцисса Малфой. До замужества Блэк. Палочка Регулуса дрогнула, и в дрожи этой было больше, чем удивление, потому что имя сестры вернуло ему память не в виде логики, а в виде запаха её волос, звука её шагов по коридору и привычной манеры сглаживать углы в любой ссоре. - Цисси? Ты говоришь о Нарциссе Друэлле Блэк? Драко кивнул. - Сын? Слова не складывались. - Моё имя - Регулус Арктурус Блэк, - наконец произнёс он, и это прозвучало так, будто он не представлялся, а пытался вернуть своё место в мире. Драко шумно выдохнул и опёрся о стену, как если бы тяжесть произошедшего ударила по нему физически. - Почему ты так молодо выглядишь? - спросил он, делая шаг вниз, и Регулус, ещё не успев ответить на этот вопрос ни себе, ни кому-либо ещё, поднял на него взгляд и спросил то, что было важнее любого внешнего вида, потому что это слово измеряет всё остальное: — А теперь скажи, какой сейчас год?

***

Я не люблю время так, как любят его люди, потому что для них оно - дорога, по которой они идут, иногда спотыкаясь, иногда бегом, иногда ползком, тогда как для меня время, это карта, раскрытая сразу, и потому их потрясение от числа всегда кажется мне немного наивным. Он услышал «тысяча девятьсот девяносто седьмой», и внутри у него что-то провалилось, словно он ступил на доску, которая оказалась сгнившей, и в эту дыру улетели все его опоры: вчера он писал письмо, вчера он бросал вызов, вчера он тонул, а людям вокруг него уже успело стать почти двадцать лет старше. Малфой-Менор, куда его привели позже, действительно не изменился настолько, насколько обычно меняются дома, которые пережили много смертей: он оставался большим, уродливым и чужим, и если некоторые дома со временем становятся мягче от человеческого присутствия, то этот, наоборот, будто закостенел, укрепился в своём высокомерии, научился держать внутри ещё больше грязи, ещё больше страха, ещё больше тишины, и Регулус ощутил это сразу, ещё до того, как пересёк границу поместья. - Темный Лорд гостил у нас некоторое время, - мрачно пояснил Драко, и слово «гостил» прозвучало так, будто в нём пытались скрыть нечто, что на самом деле было глубже, тяжелее и страшнее. «Гостил? Так он мертв или нет?» - судя по словам Драко - жив, однако для Регулуса оставалась смутная надежда, что все его усилия и жертвы не прошли впустую. Драко не говорил с Регулусом. Не больше, чем требовалось, а точнее - не больше, чем спрашивал сам Реджи. А спрашивать он ничего не хотел, потому что не мог доверять до конца. Ему нужно поговорить с Цисси. Таким образом, племянничек не особо рвался сближаться с семейным ответвлением в виде дядюшки, а сам дяденька не кидался брататься с ним. Он был не против такого развития событий, потому что на самом деле искренне желал увидеть хотя бы кого-нибудь, кто уже знал его. Родного. И увидеть Цисси, узнать о случившемся от нее - было не худшим из выходов. Главное узнал год, уже хорошо. Помимо года, он узнал, что Темный Лорд живее всех живых, а старик Дамблдор - скоропостижно канул в лету. Но это сказал Блейз, которого, кстати говоря, попытались выпроводить обратно в Хогвартс еще на подступах к Малфой-Менору, но он стоически отказался, сославшись на то, что отправится только вместе с Драко - вечером. Регулус не понимал событий. Именно так - не понимал. Кикимер виновен - вот, что сказал ему его маленький верный слуга, значит ли это, что ему не удалось уничтожить крестраж? Возможно, его магия еще глубже и сильнее, чем даже магия эльфов, и тогда, вполне вероятно, что Кикимер не нашел более изощренного средства, чтобы уничтожить крестраж. Но почему он не воспользовался адским огнем? Может Регулус забыл сказать ему… Мерлин! Если забыл, то это было чертовски плохо. А если так, то навряд ли Кикимер стал бы рыться в кабинете отца, в поисках той книжки. А может просто он не нашел адский огонь? Никак не смог его добыть? Но что, если он все же уничтожил медальон? Значит ли это, что осталась лишь оболочка Лорда, и стоит ее уничтожить - Темный Лорд падет. Его память продолжала подводить, вопросы плодились, ответы ускользали, и среди всех вопросов самым ядовитым оставался вопрос о нём самом: он не постарел ни на миг, будто годы прошли мимо, оставив ему только последствия, а не путь, и я, наблюдая за этим, вспоминала, как часто люди мечтают перепрыгнуть время, не понимая, что прыжок всегда ломает что-то внутри, а иногда и снаружи; он думал о тех чёрных глазницах в воде, о мерзкой жиже, о том, что могло случиться в глубине реальности, что могло исказить слой, выдавив его сюда, в чужую дату, и чем больше он думал, тем яснее становилось: у него нет ответа, но отсутствие ответа не отменяет необходимости действовать. В любом случае, Регулусу придется решить эту проблему самостоятельно. Оставалась масса вопросов, среди которых особенным являлся вопрос о нем самом. О причине его существования. Прошло столько лет, а он не постарел ни на миг. Он не прожил все эти годы, они просто пронеслись. Всякий раз, закрывая глаза, он все еще видел эти пугающие бесконечно-черные глазницы в толще воды. Жижа, не вода. Ледяная жижа, заполнившая все его существо, но как он выбрался, прыгнув во времени? Если магия крестража глубже и сильнее, чем он предполагал, возможно ли, что то место отравлено ею куда сильнее? Возможна ли деформация реальности? Может ли быть такое, что много лет назад, когда инферналы десятками и сотнями набросились на него, пытаясь разорвать его тело, похоронить его заживо на самой глубине этого жуткого озера, утопить его - на самом деле погрузили на несколько слоев реальности глубже, а затем, когда он всплыл - он попал уже в другое время? Как такое возможно и возможно ли? Тогда почему, когда он очутился в этом времени, они просто молчаливо проводили его звуком тихого журчания воды, циркулирующей между косточек плавающих в воде мертвецов. Почему не набросились снова? Может, потому что оригинала медальона уже не было в том месте, магия ослабла? Или потому, что они приняли Регулуса за своего? Но почему? Дата 1997 год его поражала. Она была будто нереальной, тем далеким будущим, о котором он даже не задумывался. - Мы не пойдем через главный ход. Зайдем с семейного. Семейной оказалась калитка с прогнившими прутьями с северной стороны поместья. Драко открыл ее с помощью неизвестного Блэку заклинания и пропустил их с Блейзом вперед, а затем закрыл ее точно таким же способом. «Айсакренто». Он запомнит это. Внутрь они попали не с парадного входа. Регулус не без презрения наблюдал за тем, как младший Малфой зашел в собственный дом, пользуясь окольными путями и обходными коридорами. Блейз был отправлен в свои покои - вечером он должен вернуться в Хогвартс вместе с Драко. А сам Малфой повел его дальше по коридорам, где, - по представлениям Регулуса Блэка, примерно находилась хозяйская часть Мэнора. Они оказались перед простой и невзрачной на первый взгляд серой дверью. - Думаю, ты должен отдать ей это сам, - Драко протянул ему маленький ворованный подсвечник Блэков, и Регулус осознал, что сейчас увидит Цисси. Маленькую любительницу собирать семейный хлам. Он постучал. - Драко, дорогой, это ты? Входи. Он с внутренним трепетом открыл дверь. Она сидела спиной к двери, делая вид, будто полностью увлечена своим отражением в зеркале и пудренницей в ладони. Но стоило ему затворить дверь, ее взгляд метнулся к его отражению. Пудреница выпала из ее рук, а ладонь отработанным движением скользнула в складки ее одеяния, извлекая палочку. Она лихорадочно развернулась к нему, сжав волшебное древко, и приготовилась к атаке. - Кто ты? Что здесь делаешь? - Я просто принес это, Цисс, - он протянул ей пузатый подсвечник, что сжимал в руках, смотря на нее в упор. Палочку он даже не собирался доставать. - Что ты сделал с Драко? Сбрось с себя эту мерзкую личину и предстань передо мной в своей плоти! - она высокомерно приподняла подбородок, а ее тон сочился ядом и ненавистью, - И не думай, что тебе удасться добиться того, что ты задумал: я у себя дома. К тому же, ты ошибаешься на мой счет. Я, может быть, не молода, но моего опыта хватит для того,, чтобы разделаться с тобой! - Не знаю, что меня расстраивает больше: то ли тот факт, что ты находишь мою симпатичную мордашку мерзкой, то ли то, что думаешь, что эта, как ты выразилась, «личина» была присвоена мне с помощью оборотного. Будь у меня возможность, я бы прикинулся эльфом. Ну или кем-то более невзрачным, и уж точно не таким красавчиком. Он улыбнулся. Палочка в ее руке дрогнула, но в следующее мгновение она снова крепко обхватила древко рукой, а второй мазнула по воздуху —словно за одно мгновение ей поплохело, и женщина оказалась на грани падения. Он пошатнулся в ее сторону, протянув руку, чтобы подстраховать, если это действительно произойдет, но она встретила его жест бешеным взглядом. - Нет, это невозможно, - отозвалась она. Он заметил, как зрелость коснулась ее прекрасного личика. Но возраст совсем не тронул ее легкость и невесомость. И ей не требовалась пудра, по его мнению. - Цисси, пожалуйста, послушай, - пожалуй, он забылся, - Я не знаю, как это вышло. Я пришел домой, но там никого нет. Твой сын встретил меня и привел сюда, и если ты сейчас выгонишь меня - у меня ничего не останется. Что-то скользнуло в ее взгляде. Ее брови домиком собрались над глазами, и он увидел в них застывшие слезы. - Я прошу, главное не плачь, иначе я тоже стану, - он тепло ей улыбнулся, и Нарцисса Малфой - теперь взрослая женщина - всхлипнула в точности как его Цисси - младшая сестренка, которую он знал. - Ты готов выпить сыворотку правды? - ее голос стал сиплым, но напротив ему вид был довольно уверенным. Ровная спина и аристократично вздернутый подбородок. - Все, что угодно. - А к легилименции? - Я же сказал — все. - Скажи, что-нибудь, чтобы я поверила, - она просила, а он видел, что ему даже не требовалось бы. Она уже верила ему. - Когда нам было девять, кажется, ты каждый уикенд таскала с кухни миндаль в карамели, который заказывала Меда. В первый раз это получилось случайно, но потом ты стала проделывать это постоянно, а когда в один из дней Энди увидела это, она устроила скандал, но ты сказала, что тебя заставила Белла. После этого вы трое не разговаривали целый месяц. Я не мог выбрать, с кем мне играть, но ты манипуляцией заставила меня остаться с тобой и играть в плюй-камни. Она смотрела на него, а по ее лицу стекали крупные слезы, а он продолжил. - Вы с Люциусом сбегали с травологии. Точнее ты сбегала, Цисси. Говорила, что твоя голова так сильно болит, что нет сил идти к лекарю. Не спрашивай откуда я знаю, я не сдам тебе свои источники, - он пытался вывести ее на эмоции. Но она все стояла и молча слушала. - В пять лет ты позвала меня в чулан, где у дедушки жил полтергейст, и рассказала мне, что пробовала нечто ужасное. Когда я спросил, что - ты ответила … Она всхлипнула громче, прерывая его, и вдруг кинула на трельяж палочку, а сама бросилась к нему, вытянув руки, чтобы в следующее мгновение повиснуть на его шее. - Реджи, замолчи! Пусть это останется тайной, - она плакала, прижавшись к нему. Он ощутил облегчение, подобное тому, какое бывает, когда возвращаешься домой после очень долгого путешествия. Как раз то чувство, которого не испытал на Площади Гриммо, 12. - Пойдем-ка сюда, дорогой. Они зашли в другую комнату, присоединенную к этой. В ней оказалась лишь огромная двухместная кровать с балдахином, такой же трельяж и прикроватные тумбы по обе стороны кровати. Окон не было, вместо них находилась картина, завешанная куском ткани. - Тебя привел сюда Драко? Как вы вошли? Через парадную? Регулус отрицательно покачал головой, и женщина выдохнула, лихо усадив его на кровать. Она вся будто подобралась, утирая последние слезы. - Если это ваше любовное гнездышко с… - Люциус здесь уже давно не спит, - хмыкнула Нарцисса, перебив его, - Не сейчас, Реджи. Сейчас не до твоих глупостей. И все же она не выдержала этой серьезности. Улыбнулась, заставляя улыбаться его в ответ. - Где ты был? Расскажи, кто тебя видел помимо нас? - Смуглый парнишка с твоим сыном и Кикимер. К чему расспросы? - Блейз, - она кивнула, - Это сын Фриды. Он понимающе кивнул. - Так почему ты спрашиваешь? - Послушай, дорогой. Это очень важно, ты должен мне рассказать, как ты оказался здесь живой и невредимый спустя столько лет! - Я бы с радостью, если бы имел хотя бы малейшее понятие об этом. Я просто вынырнул из глубин времени, можно так сказать. - Что значит вынырнул? Где ты был? Темный Лорд знает о том, что ты жив? - Темный Лорд? Он до сих пор жив? Воздух для Регулуса загустел. Сейчас он услышит окончательный ответ от нее. И он в него поверит. Дыхание снова стало болезненным. Уничтожил ли Кикимер крестраж? Она странно посмотрела на него, в попытке определить, о чем он сейчас думал. И, будто прощупывала почву к дальнейшему разговору, медленно начала: - Конечно, он жив. Темный Лорд могущественнейший из нынеживущих волшебников. Дай Мерлин ему великих сил и удачи во всем. Он смотрел на нее, точно также пытаясь оценить, говорит ли в ней любовь к Лорду или же страх, что он сам будет восхищаться своим «хозяином». Все. Было. Зря. Он ошибся, и по какой-то причине Темный Лорд до сих пор пребывал в полном здравии, все еще считаясь в кругах аристократии великим и неуязвимым. - Так Темный Лорд знает, что ты жив? - Моя метка побледнела, так что думаю, что у нее истек срок годности, - он горько усмехнулся, не смотря на нее. Будь что будет. Он не станет перед ней притворяться - только не перед Цисси. А если она вдруг сдаст его - то так тому и быть. - Ты собираешься оповестить его? - Я еще не думал над этим, но, скажем так: это не входит в топ-три моих плана. Она колебалась мгновение, прежде чем вдруг порывисто обнять его. - Выходит, не знает? Послушай меня очень и очень внимательно. Я соберу тебе вещи Драко, думаю, что тебе подойдут его рубашки, если что купишь по приезде новые. Дам тебе с собой денег, возьми Кикимера… От нее пахло пионами. Она так любила эти цветы, и его вдруг так обрадовал тот факт, что эта маленькая деталь не изменилась. Но, как только она отстранилась, принявшись спешно перебирать план его будущего побега, запах стал чуть менее выразителен, что тут же отрезвило его. - Стой, стой, Цисс. О чем ты говоришь? Я же только вернулся, неужели тебе не хочется понять как? Неужели ты не скучала? Меня здесь не было вроде как кучу лет, а ты уже выпроваживаешь меня. - Послушай, родной. Сейчас крайне опасная ситуация, а ты просто мальчик. Был бы у меня выбор, я бы отправила с тобой Драко, но он найдет его. А тебя не сможет, ведь он не знает, что ты жив. - Ты поддерживаешь Темного Лорда? - вопрос слетел с его губ прежде, чем он успел остановить его. Она не ответила, молча пытаясь разглядеть ответ на аналогичный вопрос в его лице. - Никто не бессмертен, Цисси. Бессмертие - миф. Она остановила его, прикоснувшись пальцем к губам. - Не говори, что ты вернулся, чтобы убить его. Он пожал плечами. - Я не знаю, зачем. Но я точно знаю, что я могу помочь. И должен. - Ты должен уехать. Я уже потеряла тебя однажды, я не перенесу этого вновь. - Нет, ты не понимаешь. - Это ты не понимаешь, - она вскрикнула, перебив его, - Ты не знаешь какого это, ждать сначала мужа, а затем и сына с каких-то темных и опасных миссий по ночам! Ты не можешь этого знать, Реджи. А я знаю и не хочу каждый раз переживать еще и за тебя, когда он вызовет вас. Ты должен уехать и точка. - Я не могу. Я знаю секрет Темного Лорда. Я найду Сириуса и расскажу ему! - Реджи, дорогой. Я прошу тебя, оставь это дело. Сейчас ситуация куда хуже, чем была в конце семидесятых. - Так расскажи мне! Я устал, я только вернулся и еще ни в чем не разобрался, а ты уже отсылаешь меня в подальше из страны! - Где ты был, Реджи? Он молчал. - Боюсь, я не могу тебе ответить. Это может быть потенциально опасно для тебя, - он коснулся ее плеча, в попытке успокоить. Нарцисса Малфой только выдохнула. У нее появилась пара морщинок под глазами. - Темный Лорд сильнее, чем когда-либо. В наше время, к сожалению, нигде не безопасно, и даже сейчас он может прийти сюда в любую минуту. Ты должен быть особо осторожен в том, что говоришь, с кем ты говоришь, и даже о чем думаешь, - она многозначительно поправила ладонью прическу, - Недавно я читала одну занятную книгу. Я и Драко ее советовала. Он остался доволен. Я думаю, что и тебе стоит прочесть ее. - Книга? Цисси, о чем ты, расскажи мне что-нибудь более существен… Сначала он не понимал, о чем она говорит. Но затем до него дошло - легилименция. Следи за тем, о чем думаешь. Конечно! Темный Лорд читает мысли, и Цисси пытается в завуалированной форме порекомендовать ему литературу по окклюменции! - Я понял, - только и получилось у него ответить. В этот момент в дверь постучали, и Регулус поймал испуганный взгляд Нарциссы. Будто она уже была поймана с поличным самим Лордом. Но затем ситуация изменилась. Она медленно вздохнула, и молча указала ему под кровать. Поднявшись на ноги, поправила платье, смахнула остатки слез с лица и вновь стала непроницаемой женщиной, которую в ней хотели видеть другие. Регулус усмехнулся. Блэк не станет прятаться под кроватью, словно нашкодивший мальчишка от отцовской порки. Я наблюдаю за людьми дольше, чем они способны представить, и потому давно перестала удивляться тому, с какой настойчивостью они тянутся к границе, за которой неизбежно жду их я, хотя каждый из них, если спросить прямо, станет уверять, что ищет вовсе не меня, а нечто иное: смысл, победу, свободу, доказательство собственной силы или хотя бы иллюзию того, что он способен перехитрить мир, устроенный гораздо сложнее, чем ему хотелось бы верить, и в этой уверенности есть нечто почти трогательное, потому что она повторяется из поколения в поколение с той же неумолимой точностью, с какой когда-то юные волшебники шли на зов первой войны, убежденные, что именно им выпадет шанс изменить ход истории, что именно они окажутся исключением, способным пройти сквозь огонь и не обжечься. Меня занимает не сама их гибель, потому что она для меня столь же естественна, как для них дыхание, а тот путь, которым они к ней приходят, потому что почти никогда этот путь не бывает прямым и спокойным, и почти всегда в нем присутствует странная, почти болезненная тяга к риску, к грани, к тому самому шагу, после которого уже невозможно вернуться назад, и человек, прекрасно осознавая это, все равно делает его, словно надеясь, что именно для него правила вдруг окажутся не столь строгими, и в этом он так удивительно похож на тех, кто в годы первой магической войны добровольно надевал метки или, напротив, вставал против них, потому что и те и другие верили в нечто большее, чем собственная жизнь, и именно эта вера, а не страх или ненависть, чаще всего приводила их ко мне. Я вижу, как они стоят на краю, у обрыва, у порога, у выбора, и как в их глазах загорается не страх, а нечто более сложное, в чем перемешаны жадность к жизни, упрямство и желание доказать, что они не такие, как остальные, и именно в этот момент они становятся ближе ко мне, чем когда-либо, хотя сами уверены, что наоборот отдаляются, потому что движение вперед всегда кажется им победой, даже если оно ведет прямо ко мне, и это движение почти не отличается от того, как тогдашние мальчишки и девчонки, едва успевшие закончить школу, шли в чужие дома, в темные переулки, в заснеженные дворы, где их ждали заклинания, от которых не было защиты, и каждый из них, поднимая палочку, был уверен, что именно он успеет быстрее. Иногда мне кажется, что человек не столько боится меня, сколько не может вынести мысль о собственной ограниченности, и потому снова и снова выбирает авантюру, в которой есть хотя бы шанс почувствовать себя выше пределов, наложенных на него самим фактом его существования, и этот выбор, каким бы осознанным он ни был, неизменно приводит его ко мне, пусть и не сразу, а спустя множество шагов, каждый из которых он совершает с той самой уверенностью, что еще немного и он окажется по другую сторону, как когда-то те, кто ввязывался в чужую войну, думая, что успеет остановиться вовремя, что сумеет выйти из игры, как только почувствует опасность, и не замечал, как сама игра уже изменила его настолько, что возвращения больше не существовало. Я не спешу забирать их в такие моменты, потому что знаю, что достаточно позволить им идти дальше, позволить им верить, что они контролируют происходящее, и в этом их движении уже заложен исход, к которому они придут сами, без моего вмешательства, словно исполняя некий внутренний закон, который они не понимают, но которому подчиняются с поразительной готовностью, и в этом тоже есть нечто знакомое, потому что каждая война, какой бы идеей она ни прикрывалась, всегда заканчивается одинаково, и я встречаю их всех без различия, тех, кто считал себя правыми, и тех, кто сомневался, потому что итог у них один, и путь к нему они выбирают сами. И все же, если быть честной, именно в этой их тяге к опасному, к неизведанному, к запретному есть нечто, что удерживает мой взгляд дольше обычного, потому что в ней, как ни странно, заключено не только приближение ко мне, но и то, что делает их живыми в полном смысле этого слова, их упрямое нежелание оставаться в пределах, где им гарантирована безопасность, но не обещано ничего большего, и, возможно, именно поэтому они снова и снова повторяют один и тот же путь, не извлекая уроков даже из самых кровавых страниц своей истории, словно каждая новая война для них начинается впервые, а я каждый раз встречаю их так, будто вижу это впервые вместе с ними. Регулус подобрался, вскинув подбородок на манер матери, и молчаливой статуей встав около сестры. Нарцисса неодобрительно поджала губы, и когда стук повторился, вкрадчивым голосом сказала: - Да, войдите. На пороге стояла молодая эльфийка в серой потрепанной наволочке. - Госпожа, вас и мистера Драко хочет видеть в парадной гостиной господин. Миссис Лестрейндж тоже там ждет вас. - Да, Миппи. Я поняла, сейчас спущусь. Эльфийка испуганными глазами смотрела на Регулуса. - Миппи, ты не видела этого юношу здесь. Ты поняла меня? - Миппи все поняла, госпожа. Миппи нужно проводить господина? - Проводи его в библиотеку. И да, Миппи, дорогая - воспользуйся неочевидным путем. - Я никуда не пойду. - Реджи, прошу тебя, пожалуйста. - Миппи просит господина последовать с ней, иначе Миппи придется аппарировать с господином в библиотеку. - Миппи, - Нарцисса окликнула эльфийку уже на выходе из комнаты, жестом указывая Регулусу следовать за ней, - скажи, что хочет Люциус? - Миппи с удовольствием расскажет. Миппи видела, как в гостиной находятся люди. Миппи думает, что это егеря. Миппи не знает, кто точно, но Господин думает, что с ними Гарри Поттер. Господин хочет Мистера Драко, чтобы он сказал точно. Регулус наблюдал за Нарциссой. За тем, как она стоически перенесла неожиданный визит эльфийки, когда приготовилась прятать его под кровать. За тем, как она реагировала на него, советовала учиться окклюменции, как предупредила о Темном Лорде, хотя он и без того знал и о легилименции, и о крестраже, о котором она не имела никакого понятия. Это все было довольно опасно для нее, тем более неизвестно на сколько уровень Лорда, как легилимента вырос за все эти годы. Но кое-то заставило Нарциссу Малфой вздрогнуть. Имя Гарри Поттера. И, учитывая, что у Поттера не было никаких братьев, оставался вариант с ребенком. А, учитывая год - можно было предположить, что он не старше самого Регулуса. Мальчишка, по сути. Что заставило ее так отреагировать? - Я иду с тобой. - Нет! Нет, нет, иди, Реджи. Миппи, уведи его отсюда! - Пойдемте, мистер, - залепетала эльфийка. - Нет. Я иду с тобой. Но он не пошел. Ей удалось отправить его в библиотеку. Чертова эльфийка, схватив его за рукав рубашки, все же исполнила свою угрозу и аппарировала вместе с ним прямиком в библиотеку, принявшись убеждать его в том, что ему будет лучше посидеть здесь. Он, разумеется, не стал этого делать. Но проблема заключалась в том, что он не разбирался в Малфой-Меноре в достаточной мере, чтобы суметь добраться к главной гостиной быстро. Он петлял по коридорам, под осуждающие взгляды Малфоев с портретов. Они тихонько шептались меж собой, раздражая его этим. Но уже после он с удивлением отметил незначительный факт, который упустил сразу: они никак не выразили свое недовольство. Переговаривались? Да. Смотрели на него своими пустыми бездушными глазами? Без толики стеснения, однако ни слова осуждения. А ведь он был Блэк - Малфои ненавидели Блэков, особенно почившие. Удивительно сказался на многовековой вражде двух родов брак Нарциссы и Люциуса. Кроме всего прочего, его смущал Поттер. Новое всплывшие имя говорило ему только о том, что у Джеймса появился сын. Он мог сделать предположение о том, что матерью его была Эванс, но у него не было никаких идей о том, почему Цисси отреагировала на известие о том, что среди людей в их гостиной возможно Поттер именно так, как отреагировала. Он услышал звуки борьбы и побежал, оставив все рассуждения об удивительности перипетий истории позади. Когда он практически достиг нужного пролета, вспоминая, как однажды был здесь вместе с Нарциссой, вдруг столкнулся прямо с ней. - Реджи, что ты здесь…? - она потерла ушибленное плечо. - Прости, но я не могу оставаться там. - Реджи, Мерлин! Драко, уведи его в свою комнату и никому не открывайте. Она обернулась в сторону сына, а Регулус только обратил на него внимание. Он выглядел ещё бледнее, чем в особняке Блэков. Белый лист, на который не попало ни капли цвета, белыми чернилами отражался страх. Испуганный мальчик - вот кого увидел Регулус, и тот же испуг находил отражение и на лице кузины. - Что произошло? - Реджи, прошу, не лезь в это. Идите, - она говорила спешным шестом, подталкивая его в обратную сторону от гостиного зала. - Что там происходит? Он там? Она неопределенно покачала головой, вполне возможно и не понимая, о ком конкретно спрашивал Регулус. Он и сам, наверное, не понимал, просто общий настрой предался теперь и ему. Его замешательство усилилось, когда молодой человек услышал еще один тронутый временем, но знакомый голос: - …как девчонка с девчонкой! Белла. Там Белла. Регулус дернулся, и Драко, стоявший перед ним, автоматически пошатнулся, будто испугавшись. В следующее мгновение он почувствовал жесткую хватку на своем плече. Нарцисса смотрела на него со вполне уверенным видом: - Нет, Реджи. Не ходи туда. Там кто-то плакал, он слышал мужские крики - кричали юноши. Он слышал, как «Хвосту» дали распоряжение увести мальчишек в подземелья, и Регулус решил, что должен поговорить с Поттером. Как минимум, увидеть его. Он кивнул Нарциссе, жестом показав племяннику, что он готов следовать за ним, и Драко тенью поплыл по коридору. Нарцисса вернулась в помещение, а молодые люди поспешили удалиться как можно дальше отсюда. Но у Регулуса был другой план. - Перенеси меня в подземелья, - парень припер Драко к стенке, встретившись с его красными глазами. Да он плакал! - Успокойся. Расскажи, какие у вас проблемы с Поттером. - Он нужен Темному Лорду. - Зачем? - Я…Он хочет убить его. - Зачем? - он начинал выходить из себя. - Он… Там… - Успокойся! - поняв, что ему не удастся вытянуть из племянничка ничего адекватного, парень продолжил то, с чего начал, - Отведи меня в подземелья, где держат Поттера. Драко выглядел растерянным, наверное поэтому он ничего не сказал. Только схватил его за руку, и безмолвно аппарировал.

***

Драко оставил его в темном и влажном коридоре, где неприятно несло сыростью и грибком. Регулус не жаловался. Выставил палочку перед собой, аккуратно передвигаясь по коридору, второй рукой нащупывая плесневую стену. Люмос не понадобился, когда он вышел в соседний более широкий коридор. Он слышал голоса, раздававшиеся сверху, слышал крики и шорох, словно издающийся от стен, будто поместье дышало, а его прокуренные легкие и являлись подземельем. - Трус! Подлый трус! Предатель! - Регулус уверенно шел на крик, будучи готовым ко всему. Он уже прошел через ад, что могло быть хуже? Он услышал тяжелое шарканье шагов, поднимающегося грузного тела по лестнице. Регулус прижался к стенке и, как только жирный мужчина с прилипшими к лицу волосами вывалился в коридор с громким вздохом, вышел из тени. Мужчина, напоминавший мерзкую крысу, громко дышавший под крики «Трус! Предатель!», раздающиеся из глубины подвала, вероятно из клетки, где сидели в заточении подростки, не сразу заметил молодого человека. Но вдруг крики стихли. Его заметили заключенные. Мужчина с противно выпирающими желтыми зубами встретился с ним взглядом и, не успев и палочки достать, только пробормотал «Сириус?». - Не угадал, - ядовито ухмыльнулся парень. Сравнение с братом придало ему сили почему-то даже порадовало. Его сравнили с кем-то хорошим, и это странным, почти болезненным образом отозвалось в нем, будто чужое имя, прозвучавшее рядом, внезапно оказалось теплее собственного, будто на мгновение ему позволили примерить чужую судьбу, в которой не было ни той тяжести, ни той грязи, что въелась в него за последние годы, и именно это мимолетное ощущение, столь непривычное и опасное в своей притягательности, вспыхнуло и тут же было подавлено, потому что он слишком хорошо знал, насколько обманчивы подобные сравнения, и как быстро они рушатся, стоит только сделать следующий шаг. Я наблюдала за этим с тем же вниманием, с каким наблюдаю за всеми подобными моментами, потому что именно в них человек оказывается ближе всего к развилке, где он мог бы свернуть, остановиться, позволить себе стать тем, кем его только что назвали, и именно в них он почти всегда выбирает иное, возвращаясь к тому, кем уже стал, словно боится не соответствовать чужому представлению о себе, словно легче принять собственную тьму, чем рискнуть и выйти за ее пределы. В следующую секунду он, искусно взмахнув палочкой, одним метким словом решил его судьбу, и это решение, столь быстрое и отточенное, не было для меня неожиданным, потому что люди редко отказываются от уже выбранного пути, даже когда перед ними на мгновение открывается возможность иного исхода, и потому слово, сорвавшееся с его губ, прозвучало почти закономерно, как продолжение той цепи выборов, которую он начал задолго до этого момента. — Империо. Я видела, как лицо другого расслабляется, как чужая воля уступает, растворяясь под чужим давлением, и в этом тоже нет ничего нового, потому что люди с поразительной легкостью подчиняют друг друга, оправдывая это необходимостью, страхом или целью, и каждый раз, когда один лишает другого выбора, он делает еще один шаг в сторону, где я жду их обоих, потому что власть, как и страх, почти всегда ведет ко мне. На его лице отразилась беззаботная нега, а губы тронула расслабленная улыбка, и в этом выражении было нечто почти детское, словно освобождение от необходимости думать, выбирать, нести ответственность, словно краткое возвращение в состояние, где за него решают другие, и я отметила это про себя, потому что подобные мгновения особенно часто предшествуют концу, хотя сами люди этого не понимают. — Назови свое имя. — Питер Петтигрю, — елейным голоском ответил ему… Петтигрю? Низкий, тощий дружок Сириуса, и имя это прозвучало в пространстве с тем странным отголоском, который всегда сопровождает правду, сказанную без воли, потому что, лишенные выбора, люди становятся пугающе честными, и именно в такие мгновения их судьбы, переплетенные между собой задолго до этого, начинают распутываться, выводя каждого к своему исходу, который, как бы они ни пытались его отсрочить или изменить, уже давно ждет их впереди. - Ты Питер? Друг Сириуса? - он не видел в нем черты того Петтигрю, которого знал по Хогвартсу, поэтому позволил себе ошибку - его голос звенел искренним удивлением. Что наверняка не ушло от внимания пленников внизу. Среди них точно был этот самый Гарри Поттер, которого испугались и Цисси, и ее сын. - Был когда-то. - Отвечай честно, что случилось? - Я выдал Темному Лорду Джеймса и Лили. Он убил их, и Сириус попал в Азкабан. Он так спокойно об этом говорил. Интересно, как он сказал бы это без Империуса? - Он лжет! - крики раздались снизу с новой силой. - Сириус в Азкабане? - молодой человек затаил дыхание. Регулус дрогнул, и заклинание дрогнуло тоже. Регулус увидел это, когда заметил проклюнувшиеся зачатки сознания в глубине его глаз. В следующую секунду Блэк его вырубил. Парень зарылся двумя руками в волосы, оттянув их, и в бессилии осел на пол. - Сириус невиновен! Он лжет! - Крыса! Регулус поднялся на ноги, оттряхнувшись, и это простое, почти машинальное движение потребовало от него больше усилий, чем ему хотелось бы признать, потому что тело вдруг стало чужим, тяжёлым, словно каждая мышца сопротивлялась самому факту необходимости двигаться дальше, и выступивший на шее пот, холодный и липкий, тут же сменился ощущением нестерпимого жара, будто сама кровь в его венах вскипела от того, что он только что услышал, и это состояние, одновременно лихорадочное и оглушающе ясное, не оставляло ему выбора, кроме как идти, потому что остановиться значило признать, что услышанное может быть правдой, а к этому он пока не был готов. Джеймс и Лили были мертвы. Сириус, как минимум, был в Азкабане. Вполне возможно, что он до сих пор там находится. Вот почему Цисси ничего не сказала! Он уверенным шагом спустился по лестнице. - Где мой брат? - он приблизился к заключенным, державшимся за прутьяпо другую сторону клетки. - Какой брат? - ему ответил растерянный голос. - Сириус Блэк. Где он? Он в Азкабане? - Назови свое имя! - уже другой голос задал вопрос. Он был взволнован. - С чего ты взял, что я стану отвечать тебе? Не путай наши положения, - Регулус бросил на него холодный взгляд. - Я знал Сириуса. Это мой крестный. Неужели ты Регулус Блэк? Блэк скривился. Он только тратит время. Пусть Нарцисса объясняется с ним сама. Он развернулся к выходу, как вдруг был остановлен довольно опасной репликой юноши из клетки: - Мы знаем, что ты больше не служишь своему Лорду! Регулус похолодел. Все в этом чертовом времени знают больше него. - С чего ты это взял? - он усмехнулся, все еще намереваясь подняться наверх и расспросить Цисси. Он сгорал от любопытства и волнения. - Я знаю, что умру задолго до того, как ты прочитаешь это, - выкрикнул парень, обхватив прутья клетки. Регулус замер. - Что ты только что сказал? - он развернулся, подойдя к заключенным ближе. Сверху раздался пронзительный женский крик. Душераздирающий, и Регулус машинально обернулся на крик. Но Гарри, мать его, Поттер только продолжал, став кричать громче. Будто это должно было повлиять на Регулуса так, что тот тут же бы их всех отпустил. - Я хочу, чтобы ты знал, что это я нашел… Он написал это только вчера. Но для них - прошли годы, откуда он узнал? Неужели его предательство теперь достояние общественности? Поэтому Цисси не хотела, чтобы Белла видела его? - Закрой рот, идиот! - Регулус подошел вплотную,приблизившись к решетке, отгораживающей катакомбы от коридора, намереваясь схватить его за грудки и хорошенько тряхнуть о прутья, как вдруг замер от увиденного. Перед ним стоял взъерошенный и взмыленный Поттер. Не Гарри, как его представила Нарцисса, а Джеймс! Точная копия дружка Сириуса. А за ним, в полумраке помещения он заметил ее: Пандора. Он бы узнал ее, точно узнал бы, это была она! Стояла бы она чуть ближе, ему удалось бы коснуться ее, как он всегда хотел. Эти волосы, тощая фигура и лицо… Нельзя было точно разглядеть его черты, но если здесь стоял он - которого все считали мертвым -, то почему не может быть и она? - Регулус, послушай! Ты же против этого безумия! Останови их, помоги нам! Скажи, как тебе удалось вернуться? Он знает об этом? - Кто? - бессмысленно ответил ему Регулус, увлеченный ею. Слишком много всего вдруг обрушилось на него, и его мозг оказался неспособным все это воспринять в должной степени одновременно. - Том Реддл! - Пандора? - прошептал одними губами Блэк, выдав одним этим словом себя с головой. Женский крик повторился, на сей раз еще более душераздирающий, и эти два образа - далекий и светлый образ его первой влюбленности и крик, полный боли и страданий - теперь соединились в одно целое. - Какая Пандора? Выпусти нас, чертов сумасшедший! - Рон, погоди, - голос Гарри сменился, - Это Луна, - Поттер взял за руку светловолосую девушку, так странно улыбавшуюся. - Здравствуйте, мистер Регулус. - Регулус, смотри! Это дочь Пандоры, посмотри. Она, как и мы, сидит тут просто так, только потому, что против этого безумия! Открой, Регулус, пожалуйста! Крик девушки повторился вновь, и парень отвернулся от клетки с заключенными, давя в себе ждение помочь им. Но, к собственному удивлению, хохот Беллы, раздавшийся сверху, ее крики и истошный вопль, прервавшийся в какой-то момент сделали только хуже. - Чертов Блэк, пусти нас! - второй рыжий паренек сошел на вопль. Он пытался безуспешно достать до Регулуса, но тот отошел от клетки. - Открывай! Ты не хуже нас знаешь, что это неправильно! - Поттер тоже потерял самообладание. - Вашей подруге нужно только отдать Белле то, что она хочет, - тихо проговорил мрачный Регулус, не смотря в их сторону. - Ты идиот! Так ничего и не понял! Они убили твоего брата, а ты до сих пор стелешься под каждым из них! Трус! - Ты жалок, и ты никогда не станешь таким же, как Сириус! - Проваливай в ад, откуда вылез! - Ублюдок! - Что? - его голос дрогнул, и в этом коротком звуке, надломленном и чужом, уже не было прежней уверенности, - Сириус мертв? Он не сдвинулся с места, и это оцепенение, внезапное и жестокое, приковало его к полу с такой силой, словно само пространство отказалось отпускать его дальше, будто в лодыжки вонзились раскаленные иглы, не давая ни сделать шаг, ни отступить, и тело, утратившее привычную подвижность, стало неподвижным якорем, удерживающим его в точке, где прошлое и настоящее столкнулись с оглушительным треском, не оставив ему ни времени, ни возможности осмыслить происходящее. Сириус мертв, и эта мысль, сначала прозвучавшая как чужая, брошенная вскользь, вдруг развернулась внутри него во всю свою тяжесть, вытесняя все прочее, вытягивая за собой цепочку других имен, других лиц, и каждое из них, всплывая, словно из темной воды, приносило с собой осознание утраты, такой полной и окончательной, что в ней не оставалось ни одного зазора для надежды, ни одной трещины, через которую можно было бы протолкнуть сомнение. Я наблюдала за тем, как это знание укореняется в нем, медленно и неумолимо, потому что именно так человек начинает по-настоящему понимать цену времени, которое он потерял, и цену решений, которые он принял, полагая, что у него еще будет возможность все исправить, и в этот момент он становится особенно уязвимым, потому что впервые видит перед собой не путь вперед, а пустоту, оставшуюся на месте того, что уже нельзя вернуть. - Кто? Он не узнал бы свой голос, если бы услышал его со стороны, потому что он звучал хрипло и надломленно, словно в нем заново треснула та самая точка, которая когда-то уже ломалась, давно, почти забыто, но не исчезла окончательно, и теперь, под тяжестью нового удара, вновь дала о себе знать, напоминая, что никакие прошедшие годы не способны полностью зарастить старые трещины. Регулус сделал угрожающий шаг в сторону пленников, и в этом движении, резком и почти судорожном, уже не было ни холодного расчета, ни сдержанной уверенности, осталась только реакция, рожденная из боли и ярости, потому что человек, потерявший слишком многое за слишком короткое время, редко способен остановиться, чтобы подумать о последствиях, и я знала, что именно такие шаги, сделанные на грани, чаще всего и ведут его дальше по тому пути, который неизбежно заканчивается там, где жду его я. - Ты не знал? - Гарри взметнул брови вверх, и Регулус с удивлением обнаружил этот факт. Думал, что знал? - Я спросил, кто это сделал? - Твоя обожаемая сестрица, говнюк, - ядовито выплюнул рыжий, барабаня по холодному металлу решетки. Кто-то выбил пол из под ног Регулуса. Он не мог стоять, кажется, перестал дышать. - Цисси? - безжизненно уточнил он. - Беллатриса, - в глазах Поттера плескалась ненависть. Регулус рассмеялся бы ему в лицо, ведь это такой абсурд, но он не посмел. Он поверил, но не хотел. Белла. Белла убила Сириуса. Она убила… Регулус сжал в руке волшебную палочку, и сцепил челюсть. - Стой! Выпусти нас, - Поттер доверительно посмотрел ему в глаза, и Регулус поддался. Заклинанием он отворил дверь и развернулся в сторону, не оборачиваясь. Он был слишком зол, поэтому не стал даже думать о последствиях своего безрассудства. Он подумает об этом позже. Беллатриса убила Сириуса Блэка, и теперь она,его безумная сестра, мучает наверху девчонку. Наверное, подругу Гарри Поттера - крестника Сириуса. Регулус пожалел, что подумал, что ад уже пройден. Одиночество одномоментно оказалось для него еще большим адом. Практически все, ради кого он остался в той пещере, сейчас ушли. Он остался один.