О сомнениях

Барти двигался впереди, и в этом было не только естественное стремление занять место лидера, но и нечто большее, почти демонстративное, словно само его движение должно было заранее закрепить за ним право на исход происходящего, а потому даже стук его каблуков, отчетливый, размеренный и чересчур уверенный для подобного места, въедался в пространство так настойчиво, что даже здесь, в точке наблюдения, я не могла оставить его без внимания. Новые лакированные туфли ловили на себе свет, отражали его, цепляли взгляд, и сам он производил впечатление тщательно отполированного галеона, тогда как растрепанный Блэк, шагавший позади, выглядел так, будто перестал придавать значение даже тем мелочам, за которые прежде цеплялся с болезненной аккуратностью. Я не углублялась в природу этой уверенности, позволив ей оставаться чем-то цельным и непрозрачным, потому что душа Регулуса, изнутри проеденная сомнениями, вызывала во мне раздражение своей трескучей нестабильностью, и потому я наблюдала происходящее отдаленно, не всматриваясь слишком пристально, так как не ощущала в этом дне необходимости забирать его. Барти хотел присвоить себе эту миссию полностью, не оставляя другим даже иллюзии участия, и Уолден оказался оттеснен на второстепенное место с той легкостью, которая всегда сопровождает внутреннюю решимость, давно уже принявшую форму одержимости, так что у него не оставалось ни возможности возразить, ни даже времени осознать собственную ненужность, потому что в сознании Крауча все уже было решено, выстроено и оправдано заранее. Тот самый мальчик, который когда-то плакал у гроба бабки, теперь шел к цели с сухой ясностью, в которой не оставалось места колебаниям, и слово «наказание», которое он повторял про себя, давно перестало быть просто словом, превратившись в нечто сродни внутреннему заклинанию, закрепляющему право на чужую смерть. Регулус смотрел на него и с нарастающей отчетливостью понимал, что между мыслью и действием у Барти больше не существует расстояния, и это осознание тянуло за собой неприятное воспоминание о том, что когда-то и он сам был устроен похожим образом, действуя без промежутка, без задержки, без необходимости проверять себя. Его внимание зацепилось за камешек, который Барти вдавил в колею между плитками, и это бессмысленное движение неожиданно обрело для него значение, разрослось внутри до символа, потому что камешек, отскочивший сначала совсем немного, а затем отброшенный в сторону, слишком точно повторял траекторию его собственной жизни, и даже царапина, оставшаяся на гладкой поверхности туфель, казалась чем-то вроде напоминания о том, что любое сопротивление оставляет след, пусть и незначительный на первый взгляд. Волнение Барти распространялось почти незаметно, перетекая в остальных, и Регулус ощущал, как внутри него это напряжение нарастает, обволакивая мысли, в то время как Уолден, переминающийся с ноги на ногу и бессмысленно царапающий колено кончиком палочки, начинал раздражать до такой степени, что даже этот незначительный жест воспринимался как нечто невыносимое. Когда Крауч сверился с часами и коротко бросил, что они должны быть готовы, что она выйдет из лавки мадам Малкин с минуты на минуту, Регулус уже чувствовал, как время начинает сжиматься, ускоряться, оставляя все меньше пространства для выбора, и потому его пальцы, спрятанные в кармане мантии, отбивали ритм, который он сам не контролировал. Они надели маски, и улица продолжала жить своей обычной жизнью, пропуская мимо них людей с покупками, с газетами, с утренними делами, в которые никто из них не собирался вмешиваться до определенного момента, и именно эта обычность происходящего усиливала ощущение надвигающегося разрыва. Одинокие волшебники спешили по своим делам. Кто-то тащил корзинку с покупками, кто-то — утреннюю газету. Барти испуганно дернулся, когда маска Уолдена упала на землю. - Идиот, соберись! - их самопровозглашенный лидер рассерженно рявкнул, развернувшись к позеленевшему Макнейру, и в этот момент Регулус услышал, как колокольчик на двери лавки мадам Малкин задорно лязгнул о металлический язычок. Дверь открылась, и кто-то вышел. - Приходите еще, мисс Боунс! Звон колокольчика прозвучал резко, почти неуместно громко, когда дверь лавки открылась, и голос хозяйки, приглашающий зайти снова, смешался с легким, почти беззаботным ответом, который прозвучал слишком живо для того, чтобы принадлежать человеку, уже оказавшемуся в чужом прицеле. - Обязательно забегу! - зазвенел в ответ высокий девичий голос. Они двинулись следом. Трое молодых людей спешно двинулись за ней, провожая ее до тупика, где антиаппарационный щит был снят. Здесь же начиналась основная часть плана Барти. Барти должен был напасть на Боунс, пока Макнейр накладывает антиппарационный щит, чтобы она не смогла сбежать. Реджи в это время следил за тем, чтобы никто не напал них со спины и не ввязался в схватку. Сейчас Регулус шел последним, его руки вспотели, и он осознавал, что с каждым метром остается все меньше шансов помочь ей. Маска Пожирателя Смерти давила. Было неудобно и душно, хотелось сорвать ее с лица вместе с кожей, а затем отмыться от серости и мерзости, которой пропиталось все существо Регулуса, однажды по юношеской глупости примкнувшего к своему кумиру и слепо последовавшего за ним. Он извлек из кармана пузырек с жидкой удачей и большим пальцем откупорил его, слишком четко осознав, что другого выхода не остается. Крышка отлетела в неизвестном направлении, а Регулус был слишком взволнован, чтобы думать об оставленных уликах наперед. Он приподнял маску, одним глотком осушив содержимое пузырька. Убеждение в правильности принятого решения пришло ровно в тот момент, когда горячее зелье обволокло его горло. Воодушевление. Вот, что первое прокатилось в голове молодого человека. Он подбежал к друзьям, догоняя их. Ему смертельно захотелось толкнуть Уолдена. Он колебался всего мгновение, прежде чем довериться абсурдному желанию и со всей силы пихнуть его в спину. Однажды он толкнул так в яростном бессилии одного из дружков его братца. Питер Петтигрю шел самым последним, семеня за Сириусом и компанией, и был слишком притягательной мишенью для того, чтобы Реджи не воспользовался этим и в очередной раз проигнорировал тот факт, что его брат - Сириус Блэк - предпочел их - эту шайку идиотов - своей семье. Макнейр коротко вскрикнул, прежде чем упасть на тротуар, запутавшись при этом о полы собственной мантии. Глухой звук удара черепа о каменную плитку не должен был прозвучать громко. Его должны были заглушить шаги прохожих, звуки города и возни в торговых лавках, да даже пение птиц. Словом, все что угодно, но, тем не менее, этого не произошло - Барти и Амелия почти синхронно повернулись в ответ на звук падения и тяжелого вздоха Уолдена после удара. Сквозь узкие щелки для глаз на тесной и неудобной маске, что вечно давила, Регулус встретился взглядом с Амелией Боунс - девушкой, которой следовало бы умереть этим утром. Он смотрел на нее в упор, и именно поэтому смог четко подловить момент, когда в глубине ее глаз родилось понимание ее положения - этим утром она была была лишь жертвой. Но с таким положением она, вероятно, была не согласна. Не долго думая, девушка откинула пакет с покупками в сторону и вскинула палочку, намереваясь атаковать. Регулус сделал шаг назад, повинуясь внутреннему наитию, продиктованному действием зелья, и Боунс (Слава Мерлину!) атаковала Барти. Крауч-младший бросил слабое защитное заклинание, так как не был готов к ее атаке. Он хотел напасть со спины. А Регулус просто стоял. Он пустил пару заклинаний для отвода глаз, в полной уверенности, что они не достигнут цели. И действительно! Амелия легко отразила их, парируя и переводя на Барти, отражая его же атаки. В следующую минуту из ее палочки вырвалась извилистая выдра и умчалась куда-то восвояси. Она отправила патронуса за подмогой! Регулус не мог не восхититься таким тонким уровнем владения магии. Патронус - навсегда недоступное для него заклинание, и тот факт, что она так легко и просто призвала его в разгар поединка, говорит о ней, как о сильной волшебнице. Нужно отдать девчонке должное: двигалась она уверенно и даже почти также легко, как и сам Регулус. Конечно, навряд ли она достигла подобной легкости таким же способом, как достиг ее Реджи. Да и учили ее, он держал пари, согласно другим методикам, но этим она вызвала у него не меньшее уважение. Он ждал, пока палочка Барти наконец отлетела в сторону по повелению «Экспелиармуса». Такое простое заклинание - даже удивительно с какой легкостью порой самые великие битвы заканчиваются благодаря ему с самыми неожиданными результатами. Регулус стал очень спокоен, на удивление. Даже весел, наблюдая за тем, какой грудой бессмысленного мяса лежит его бывший друг - Уолден - на земле. Сейчас ведь Регулусу хватило только толкнуть его, а что с ним будет дальше? Вокруг загремели вспышки аппарации - Авроры. - Уходим! - крикнул Барти, швырнув в бесчувственного Уолдена откуда-то взявшийся у него порт-ключ. Регулус, отразив несколько заклинаний Аврора, вступившего с ним в схватку, резким движением дернул салфетку с порт-ключом, извлекая его из кармана. Секунду спустя он, словно в замедленной съемке, наблюдал за тем, как порт-ключ, освободившись от салфетки, летел прямо на каменную брусчатку. И когда парень протянул руку, перехватывая его около земли, заметил, что пузырек из под жидкой удачи тоже случайно выпал из его кармана, падая на тротуар. Разбился он или нет - парень не знал. Склянка скрылась из его виду прежде, чем достигла земли. Если бы не продолжающееся действие жидкой удачи - он наверняка чувствовал бы себя крайне взволнованным. Может, переживал бы относительно успеха операции, заметил ли Барти его предательство? Что сделает Темный Лорд, узнав о его истинных намерениях? Он бы наверняка не обрадовался, узнав, что Регулус собирался… А что он, собственно, собирался? Спасти Амелию Боунс? Или его планы были масштабнее? Например, остановить Лорда? В таком случае остановить от чего? Не имей бы он зелье, то до сих пор стоял бы в окружении Авроров на ставшей вмиг оживленной улице, или еще хуже - избавлялся бы от трупа невинной девушки со слишком длинным языком. Запустил бы жуткую змею завиваться на облачном небе утреннего Лондона. Но вокруг был только интерьер отцовского кабинета. Странно, что портключ перенес его именно сюда, ведь он зачаровывал камешек на перемещение в его покои. Чудо, что Орион Блэк отсутствовал на месте и не застал его здесь в странно-лихорадочном состоянии опьяняющего воодушевления. Наверное, эти удачные стечения обстоятельств лишь последствия действия зелья. Мысли размеренно текли по его сознанию, и он позволял им, растворяясь в этом потоке. Он спокойно прошел к стулу, на котором расслабленно сидел еще прошлой ночью, и ухмыльнулся. Регулуса шатало, как пьяного. Он сделал это! Он спас ей жизнь! И Темный Лорд, которым так восхищается Белла - провалился! «Реджи, он великий! Неслыханное величие, Реджи! Он бессмертен, Реджи!» - ему хотелось кричать, передразнивать ее. Бессмертен - трижды «ха!». Нельзя побороть смерть, этого никогда не достичь даже Темному Лорду! Бессмертен… Парень откинулся на стул, расслабляясь и прикрывая глаза. Вдруг слова Беллы начали звучать в его голове еще громче и отчетливее, ревели и шипели голосом Темного Лорда. Бессмертен. Как уверенно она произносила эти громкие и, без сомнений, лживые слова. Ему вдруг страшно захотелось почитать. Он, все еще поддаваясь Феликс-Филицис и искренне надеясь на то, что действие зелья не закончится прежде, чем он не найдет что-нибудь важное, потянулся к отцовскому книжному шкафу. Невзрачная книжка сама попала к нему в руки, но это оказался всего лишь глупый томик сказок Барда Биддля. Он странно хохотнул и впихнул книгу на предпоследнюю полку, между других таких же старых и бесполезных, по его мнению, но места там было слишком мало, поэтому прямо на него упало несколько других книг. И только одну из них он поймал. «Тайны наитемнейшего искусства». В момент, когда смысл названия дошел до молодого человека, он словил себя на мысли: «Вот оно. Ответ». Он открыл книгу на случайной странице и, увидев витиеватый заголовок «Крестраж», замер. Как только это произошло, эйфория развеялась. Действие зелья закончилось. Регулус похолодел. От этой книги буквально тянуло мраком, зато он был полностью уверен в том, что приблизился к ответу на еще не заданный вопрос: как справиться с Темным Лордом? Да и, в общем-то, не был до конца уверен в том, что это было именно тем, что он хотел знать. Чары рассеялись. Он больше не на кураже удачи, и холодная трезвость рассудка ножом прорезала действительность. «Крестраж». Страница, которая носила этот заголовок, была испещрена мелким узловатым почерком. Он беглым взглядом прошелся по тексту, вычленив из него особенно примечательные фразы: «…заключена часть души темного мага…», «совершение убийства, раскалывающее душу…», «…дарующее бессмертие…». Бессмертие. Ответ был очевидным - но вот вопрос..? Он никак не знал, как поставить его верно. Если Темный Лорд действительно прибегнул к этому способу, использовал именно эту формулу, то значит ли это, что то, что написано здесь - правда? Включая способы убийства такого мага - то есть уничтожение крестража. Значит, адский огонь или яд Василиска. И раз уж навряд ли легендарный змей досаждает городскому водопроводу или развлекает своим присутствием в подвалах Хогвартса местных эльфов и «всеведущего» Дамблдора, то остается лишь единственный способ. Адский огонь. Вопрос с тем, что ему следует делать с этой информацией - оставался открытым. Змея на предплечье вдруг зашевелилась, а из его рта вырвалось сдавленное шипение. Будто Темный Лорд прознал о его предательский мыслях и с минуты на минуту будет здесь, чтобы воздать мерзавцу за измену. Регулус, будто ошпаренный, захлопнул книгу и сунул ее на первую попавшуюся полку отцовского книжного шкафа. Нет. Он пока оставит все так, как есть. Если Лорд действительно создал крестраж, то все было уже потеряно. Он наверняка уже припрятал эту вещицу - и дело с концом. А если нет - Белла была бы менее категорична в своих убеждениях о его бессмертии. Как только змея на его коже поутихла, он вновь взял в руки «Тайны…» и вдруг услышал позади себя хлопок перемещения. Это было слишком внезапно, так что парень вздрогнул и дернулся в сторону, машинально заведя ладонь с книгой за спину, как провинившийся юнец, попавшийся на просмотре журналов для взрослых. Но это оказался не Темный Лорд. И даже не мать, застукавшая его однажды за последним занятием. Кикимер. Всего лишь малютка Кикимер. Регулус с облегчением выдохнул, собираясь уже отчитать его за внезапное появление, ибо, надо признать, испугался такой неожиданности, но слова замерли в горле в тот момент, когда парень осознал в каком состоянии видит своего верного слугу. Маленькое худенькое тельце содрогалось в бессознательных конвульсиях, его веки трепетались, а уши хлопали настолько часто, что Регулус всерьез задумался о том, не отвалятся ли они. - Хозяин Регулус, Ки-ки-ки-кимер вернулся. Хозяин приказал и Кики-кимер здесь. Кикимер вернулся домой к хозяину Регулусу. - Кикимер что с тобой? Что случилось? - Регулус нахмурился и присел на корточки рядом с дребежащим эльфом. - Кикимер вернулся! Хозяин приказал и Кикимер вернулся, - он взревел, вдруг потянув себя за уши, и его истеричный голос вдруг приобрел силу. - Ты молодец, дружок. Прекрати себя истязать, угомонись и расскажи, что произошло. Ты помог Темному Лорду? - Кикимер сделал все, что должен был и поспешил к мастеру Регулусу, - он хлюпал носом, чуть приглушив рыдания. - Что ты сделал, Кикимер? Что Темный Лорд поручил тебе сделать? - Кикимер вернулся домой, как приказал мастер Регулус, - эльф взвыл, не обратив внимания - либо просто не заметив вопросов хозяина. - Что темный Лорд хотел от тебя? Отвечай. Где вы были? - Это была пещера, Темный Лорд отвел Кикимера в пещеру. Он оставил там свою вещь. Он спрятал ее в темноте и заколдовал пещеру, чтобы никто не смог найти ее. Кикимер пил зелье, оно должно свести с ума Кикимера и мертвецы почти убили Кикимера. Но Кикимер должен слушаться хозяина и он послушался! Кикимер вернулся домой! - Ты молодец, дружок. Молодец. Все позади. Теперь расскажи какую вещь Темный Лорд спрятал в той пещере? Зловещая догадка прошибла в нем озноб. Змея услужливо вильнула хвостом на его предплечье, будто в подтверждение его мыслей, и он замер в ожидании ответа. - Медальон. Безделицу, Кикимер видел такой в Косом переулке. - В Косом переулке? - Кикимер видел такой там, да. Мисс Цисси, у нее тоже такой есть. У многих. Безделушка, - он задыхался, пока говорил эти слова, словно ему было физически больно вспоминать о нем. Ну конечно, спрятать свою душу в безделушке из Косого переулка! Он был смущен этим открытием. Сбит с толку: либо это был до нелепого простой, но оттого не менее гениальный план - заключение части своей души в дешевке из первой попавшейся торговой лавки, какие есть у всех, либо он ошибался. Темный Лорд вместе с его претенциозностью, вычурным пафосом и натянутой торжественностью в каждом поступке - он не мог спрятать часть своей души в простой безделице. Нет. Это слишком не в его стиле. Может Кикимер ошибся? Может это проверка на верность? Может Темный Лорд уже знает о его сомнениях, обо всем, что он сделал или собирался сделать? Регулус почувствовал, как его ноги становятся ватными и парень, едва переставляя их, покачнулся в сторону стола. Он должен был сделать ставку. Как быть? С одной стороны, это было неожиданно от Темного Лорда - но, может, именно этим он и хотел воспользоваться? Может, решил сыграть на том, чего от него не ожидают? Но с другой стороны, возможно ли то, что он настолько самоуверен, что сглупил и просто не подумал о том, что может быть предан кем-то. Что? Что? Что?! - Что сделал с тобой Темный Лорд? - потусторонним голосом вдруг спросил Блэк и Кикимер даже перестал ныть, не зная какие слова подобрать в ответ хозяину, - Он бросил тебя умирать, не так ли? Оставил тебя там, не рассчитывая, что ты выберешься, да? - Лорд ушел из пещеры до Кикимера, - эльф выглядел еще более испуганным, чем казался до этого. - Ты помнишь, где находится та пещера? - и без того светлая эльфийская кожа в мгновение ока стала мертвенно-бледной. Регулус кивнул. Ему этого было достаточно. Он не рассчитывал, что Кикимер выберется. Поэтому не переживал, что его тайну раскроют. Он думал, что эльф умрет там, унося с собой в могилу все его тайны. - Послушай меня внимательно, дружок. Ты должен отправиться в Косой переулок и купить в точности такую же вещь, какую спрятал Темный Лорд в пещере. Слышишь? Купи, каких бы денег это не стоило и принеси сюда. Затем сиди дома и не смей выходить отсюда, пока я не скажу тебе обратное, ты понял? Сиди на кухне, готовь еду, убирай - делай, что прикажет матушка и отец, но не смей выходить из дома и не попадаться на глаза никому другому. Ни Белле, ни тем более - Темному Лорду. Ты понял? - Да, Хозяин, но Кикимер не понимает, - в глазах эльфа читался ужас и растерянность. - Все, иди! Сейчас же - я приказываю. Найди такую же вещь и купи ее - затем отдохнешь. Это приказ. Кикимер все еще плакал, и слезы текли по его исцарапанным щекам. Он хотел сказать что-то еще, но эльфийский долг заставил его повиноваться и исчезнуть вместе с хлопком аппарации. Он еще не понимал, во что ввязывается. Не строил даже предположений относительно плана дальнейших действий. Просто знал, что должен делать то, что делает. Но прежде, чем он предпринял бы что-то еще, нужно убедиться, что Лорд точно не подозревает измены. Он должен быть уверенным в смерти домовика и лояльности Регулуса. Регулус тяжело вздохнул, и липкий пот накрыл его с головой. Он должен был наведаться в поместье Лестрейндж.

***

«Безделушкой» оказался амулет Годрика Слизерина. Это действительно был повсеместно распространенный сувенир, настолько привычный глазу, что за ним давно переставали видеть что-либо значимое: как верно подметил Кикимер, такой имелся даже у Нарциссы, и он был подарен ей Люциусом Малфоем, который неровно дышал к ней, вкладывая в этот жест ровно столько смысла, сколько считал необходимым, чтобы произвести впечатление, но не более. Регулус не верил ни в искренность этих чувств, ни в честность намерений, потому что Малфой оставался Малфоем, существом скользким, расчетливым, привычно прячущим свои истинные мотивы за блеском дорогих тканей и вежливых слов, однако Нарцисса, по своей природе склонная придавать значение даже малым знакам внимания, приняла этот подарок слишком близко к сердцу, наделив его ценностью, которой в нем изначально не было. Я наблюдала за подобными вещами слишком часто, чтобы придавать им хоть какой-то вес, потому что люди удивительным образом умеют наделять смыслом предметы, которые в действительности ничего не значат, и, более того, продолжают цепляться за них даже тогда, когда эти самые предметы становятся вместилищем того, что разрушает их изнутри, не оставляя ни малейшего шанса на возвращение к прежнему состоянию. Меня всегда забавляло, с какой легкостью они обманывают себя, убеждая, что значение заключено в форме, в металле, в узоре, тогда как истинная ценность, если уж она и существует, всегда скрыта глубже и, как правило, связана с чем-то, что рано или поздно приведет их ко мне. И в этом, пожалуй, заключалась одна из самых тонких ироний происходящего: вещь, которую можно было купить на углу Косого переулка, не вызывая ни малейшего подозрения, становилась вместилищем части души того, кто всерьез полагал, что нашел способ обмануть меня, и именно эта обыденность, эта почти оскорбительная простота делала происходящее ещё более неизбежным, потому что человек, уверенный в собственной исключительности, чаще всего прячется там, где его никто не станет искать — в самом очевидном. Белла избавилась от медальона спустя пару дней после того, как была оповещена о том, что на груди сестры красуется дешевая копия, и Блэк был всецело благодарен ей, отослав обиженной кузине вместо канувшего в лету подарка целую шкатулку брошей бабушки Ирмы, в которых, по крайней мере, была история, а значит, и вес, пусть и условный. Нарцисса не говорила с ними около недели, позволив обиде разрастись до нужного размера, после чего, как это часто бывает, уступила, вернувшись в привычный круг, где все уже было готово к тому, чтобы принять ее обратно без лишних вопросов, и пришла на чай к Вальбурге в брошке с розой бабушки Ирмы, словно сама тем самым обозначая завершение этого незначительного, но показательного эпизода, в котором лед треснул ровно тогда, когда должен был треснуть, и Регулус оказался прощен, как и Беллатриса, хотя ни один из них не сделал для этого ничего, что можно было бы назвать искуплением. Сейчас ровно такая же подделка лежала где-то в далекой темной пещере, впитав в себя часть души Волдеморта, а он стоял на пороге Лестрейндж-менора, всем телом ощущая присутствие Темного Лорда внутри. Маленькая эльфийка, завернутая в кусок какой-то рваной и измазанной золой ткани, дрожала на холодном зимнем, держа ручку двери, ожидая, пока Регулус войдет внутрь. Ее лицо было истерзано ожогами и ссадинами, в одной из которых он четко узнал рубец от разгоряченной кочерги. Отвратительное неуважение к жизни —Регулус в неодобрении поморщился. Он стоял, казалось, вечность, прежде чем услышал звонкий голос Беллы: - Реджи, дорогой! Что ты застыл там, как горгулья? Проходи, не трусь. Мы не кусаемся! Она подошла к брату, небрежно отпихнув в сторону эльфийку, и та в ужасе и благоговении пала ниц перед кузиной. Белла вежливо коснулась губами его щеки и подставила свою для ответного жеста. Затем отпрянула от него, притворно скривившись: - Ты оцарапал меня, неряха. Как давно ты отчаялся настолько, что перестал бриться и окончательно запустил свой внешний вид? - Ты, как всегда, любезна, Белла. Темный Лорд у вас? - Он в гостиной. С Барти, - многозначительно добавила она, лукаво улыбнувшись. - Уолден тоже у вас? - Нет, - она взяла его под руку, - Говорят, этот болван расшиб себе голову и сейчас валяется в Мунго. - Темный Лорд зол? - его голос не дрожал, он был собран и серьезен. - О, я же сказала - не трусь. Никто не застрахован от засады этих Аврорских мразей, - она пренебрежительно сощурилась, - Темный Лорд справедлив, он все понимает. Не будет же он линчевать тебя из-за неудачи. И, кроме того, у него сегодня хорошее настроение, - она снова подмигнула ему, треснув под ребра острым локтем. От неожиданности он выдохнул, чуть ли не согнувшись пополам, и девушка залилась смехом. Портреты предков Лестрейндж смотрели на него с присущим налетом здорового презрения, но было в их молчаливых фигурах что-то еще. Страх. Регулус подумал о том, что они наверняка были не так счастливы соседством с полукровным Темным Лордом, как та же Белла, но не подавали вида из-за страха перед ним. Или перед кузиной. Присутствие Темного Лорда действительно ощущалось особенно остро. Будто он сам стал подобием дементора из сказки-страшилки, какой пугали детей в ночь Хеллоуина. Барти Крауч-младший склонился перед ним на коленях, что-то тихо ему говоря. Он улыбался и кивал в ответ. - Мой Лорд, - Регулус склонился в низком поклоне перед мужчиной, и тот протянул ему свою руку с перстнем. Кольцо с массивным черным камнем ромбовидной формы неприятно обожгло холодом его губы, будто сама смерть поцеловала парня, и Регулус немедленно выпрямился сразу после этого. Он - наследник благородного дома Блэк - не собирался стоять перед ним на коленях все время, как Крауч. Второй, вероятно ориентируясь на Блэка, посмотрел на Темного Лорда и, заметив кивок, наконец тоже поднялся на ноги. - Мистер Блэк. Рад видеть. Вы пришли поделиться со мной своей неудачей с мисс Боунс или справиться о судьбе вашего бедного эльфа? - Полагаю, и то и другое, мой Лорд. Он довольно кивнул, медленно, будто растягивая сладкий момент. Настроение у него и вправду было хорошее. - В таком случае, смею вас утешить: мистер Крауч уже рассказал мне об этой неудаче. Барти не смотрел на него. И он, впрочем, тоже не позволил себе ни одного лишнего движения. Мозг был расчетливо холоден, а ментальные стены воздвигнуты прочнее, чем когда-либо. - А на счет вашего эльфа… Боюсь, он оказался слишком слаб, чтобы сослужить мне хорошую службу, - он притворно жалостливо вздохнул. - Он мертв? - безразлично осведомился Регулус. - Да. Да. Он сказал: «да». Крестраж и правда был там.

***

Он вернулся домой уже запоздно. В гостиной горела одинокая свеча. Беспокойный огонек на фитиле дрыгался, грозясь потухнуть, будто кто-то непрерывно дул на него. Его света навряд ли хватало для того, чтобы чтение газеты, (чем собственно и занимался Орион Блэк), проходило в комфортных условиях для больных глаз отца. Но сейчас отец все равно дремал, так что это не играло особой роли. Регулус спешил, подгоняемый тем самым лихорадочным волнением, которое не столько ускоряет шаг, сколько разгоняет мысли до такой степени, что они начинают обгонять друг друга, наслаиваться, путаться, и в этом хаосе ему уже почти мерещилось, будто Темный Лорд может ворваться в их дом в любую секунду, словно сама эта мысль обладала способностью воплощаться, стоит лишь допустить её до конца, а потому следом возникала другая, еще более навязчивая: что, если он уже здесь, уже стоит в кабинете отца, уже касается корешков книг длинными бледными пальцами, выискивая ту самую, единственную, которая не должна была попасться ему на глаза. Я наблюдала за этим с той ленивой внимательностью, с какой обычно наблюдают за неизбежным, потому что страх, в котором он двигался, не имел никакого отношения к реальной угрозе в этот конкретный момент, и, как это часто бывает, рождался не из происходящего, а из знания, которое уже пустило корни в его сознании, медленно прорастая сквозь все попытки удержать себя в равновесии. Он прислушался к звукам улицы, затаив дыхание, будто само дыхание могло выдать его, могло нарушить ту хрупкую иллюзию безопасности, за которую он так отчаянно цеплялся, однако за окном не происходило ничего, кроме тихого, почти равнодушного снегопада, который, падая, не менял ничего и не предвещал ничего, и в этой обманчивой тишине не было ни движения, ни признака чужого присутствия, ни малейшего намека на то, что его страх имеет под собой хоть какое-то основание. Я знала, что это спокойствие - всего лишь пауза, одна из тех коротких передышек, которые люди склонны принимать за отсрочку, тогда как на деле это лишь аккуратно выстроенное пространство между тем, что уже началось, и тем, что еще только должно произойти, и именно в такие моменты они позволяют себе верить, что успеют, что еще есть время, что можно что-то исправить. Он продолжал спешить, потому что остановиться означало бы признать, что бежать больше некуда, и все же остановился, почти машинально, чтобы затушить свечу, убрать повисшую в воздухе газету, которую давно уже никто не читал, словно это могло восстановить порядок, вернуть контроль, хотя бы на уровне мелочей, которые обычно остаются незамеченными. К паркету прилипли капли расплавленного зачарованного воска, и Регулус отметил это, отложил в памяти, почти с той же тщательностью, с какой раньше запоминал более значимые вещи, и решил, что Кикимер уберет их позже, когда все это закончится, когда он вернется, когда еще будет существовать то самое «после», к которому он так уверенно обращался в своих мыслях. Я не стала разубеждать его в этом. Потому что это «после» уже имело свой срок. И я его знала. В ногах отца лежал скомканный плед, привезенный кем-то из родственников матери из Египта. Парень взял его и аккуратно подоткнул под бока старика, потому что знал, что он скорее всего проспит здесь до утра. Посмотрев на него в последний раз, молодой человек развернулся на выход из маленькой гостиной, намереваясь плотно закрыть за собой дверь, как вдруг был остановлен сонным голосом отца: - Реджи? - Да, отец. Это я. - Я еще не настолько свихнулся, чтобы не узнать собственного сына, - проскрипел в усмешке Орион. - Ну мало ли, - хмыкнул молодой человек, - Я должен был убедиться. Из глубине комнаты донесся сиплый смех. - А ты иллюзий на мой счет не питаешь? - Ты что-то хотел? Я думал пойти спать. - Не лги мне, сын. Ты чем-то встревожен, мне даже не нужно видеть твоего лица, чтобы это понять. Что происходит? - Ничего, отец. Устал. Был трудный день. - Ты что-то натворил? Это как-то связано с тем, что Кикимер вернулся домой едва живым? - Темный Лорд думает, что он мертв, - устало выдохнул парень. С кресла послышалось понимающее мычание. - Надеюсь, ты не собираешься претворять его ожидания в жизнь? - Разумеется, нет. Но, я боюсь, если Белла увидит его - она может случайно упомянуть это при Темном Лорде. И мама… - За нее не волнуйся. С ней уладим. А Кикимеру прикажи на глаза Белле не попадаться. Пусть будет аккуратнее, через месяц-другой твой Лорд и думать о нем забудет. - Да, отец. Регулус кивнул, и это движение, едва заметное, почти формальное, уже не несло в себе прежней готовности подчиняться, а лишь обозначало завершение разговора, за которым он намеревался скрыться, раствориться в коридорах дома и в собственных мыслях, где его ждали куда более настойчивые и опасные решения, однако стоило ему сделать шаг к двери, как голос отца вновь остановил его, прозвучав тише, но оттого только тяжелее. - Но, Реджи… ты ведь не думаешь, что я поверю в то, что твоё состояние объясняется одной лишь заботой о домовике? В этих словах не было обвинения, лишь усталое, почти ленивое сомнение человека, который уже слишком много видел, чтобы удовлетвориться очевидным ответом, и Регулус, обернувшись, позволил себе легкое, почти беспечное движение плечами, за которым он попытался спрятать внутреннее напряжение. - Почему нет? - отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без усилия, словно этот вопрос и в самом деле не требовал от него никакой защиты, хотя на деле он уже заранее рассчитывал, насколько этот ответ может оказаться недостаточным. Я наблюдала за этим обменом с тем самым терпением, с каким наблюдают за медленно закрывающейся дверью, зная, что она всё равно закроется, независимо от того, сколько времени потребуется на этот последний, затянутый момент между «ещё» и «уже». - Я стар, Реджи, - продолжил Орион, и в его голосе появилась тяжесть, не требующая доказательств, - хотя, если быть точным, не настолько стар, насколько болен, и ты это понимаешь лучше, чем кто-либо другой, потому что видеть, как человек уходит, медленно и без права на возвращение, всегда легче тем, кто уже начал с этим смиряться. Регулус дернулся, будто собираясь возразить, но слова не успели оформиться. - Я не… - Не перебивай, - устало, но твёрдо прервал его отец, не повышая голоса, но лишая его возможности продолжить, - старикам иногда нужно договорить до конца, даже если слушать их становится тяжело. Он сделал паузу, короткую, но достаточно долгую, чтобы в ней успела улечься вся непроговоренная боль, и затем продолжил, медленнее, чем прежде, будто каждое слово приходилось извлекать из себя с усилием. - Я болен, я слаб, и поступок твоего брата уже нанес удар, последствия которого мы ещё не до конца осознали, потому что подобные вещи не происходят сразу, они расползаются, как трещины, затрагивая всё, что казалось устойчивым, и потому Блэкам нужен наследник, Реджи, нужен не формально, а по-настоящему, чтобы кто-то продолжил то, что ещё можно продолжить. Я знала, что он говорит не только о доме. - Ты должен им стать, - добавил он тише, - потому что больше некому, и именно поэтому я прошу тебя, не как глава рода, а как человек, который уже не может позволить себе иллюзий, не ввязывайся в то, что может стоить тебе жизни, потому что в этом случае мы потеряем не только тебя. Он не сказал «и всё остальное». Но это уже звучало в тишине между словами. - Да, отец. - Регулус? - он обращался к полной форме его имени так редко, что это всегда было маркером максимальной серьезности намерений и слов Ориона. - Да? - Я надеюсь, что ты меня услышал. - Я пойду, отец. Доброй ночи. - И тебе, сынок. Спокойной ночи. Дорога до кабинета показалась вдруг такой тяжелой. Мысли метались от одной к другой и никак не могли прийти к консенсусу. Его вдруг прошиб приступ отвращения к сегодняшнему дню. Стоило отцу поднять тему с наследием благородного дома Блэков, как ощущение опозоренности настигало Регулуса каждый чертов раз. Что он делал весь сегодняшний день? Трясся, боясь быть замеченным полукровкой на предательстве? Пресмыкался перед ним? Целовал его уродское кольцо? Пытался саботировать миссию по убийству девочки, повинной лишь в длинном языке? Регулусу захотелось с мылом и жесткой губкой пройтись по губам, до крови растирая верхний слой мягкой кожи. Он вытер их тыльной стороной ладони, не выдержав липкого чувство омерзения, которое, казалось, не спешило уходить. Самопровозглашенный Лорд, воспетый пресмыкающимися бесхребетными прихлебателями! Это не волшебники - волшебники не могут пасть так низко в попытке выслужиться. Глупец, Темному Лорду не понять до конца связь домовика с его хозяином, потому что он не чистокровный! Потому что он - не часть их мира, потому что у него никогда не было верного эльфа, который добровольно готов пройти ад ради тебя и исполнения одной лишь твоей просьбы! Самонадеянный гордец, чья самоуверенность ослепила всякий здравый смысл и критическое мышление. Юноша запустил руку в волосы и набрал в грудь воздуха. А ведь точно. Связь домовика и волшебника, которого он признал хозяином крайне сильна. Вот почему Кикимеру удалось вернуться. Он пил зелье, и по словам домовика - оно должно было свести его с ума. Вероятно, это было такое же темное зелье, каким был сам крестраж. Но Регулус не был зельеваром. Ему никогда не сварить противоядие, даже если бы он знал, какое конкретно зелье приготовил Темный Лорд. Или Северус приготовил для него. Но идти к последнему с такими вопросами значило практически наверняка сознаться в замышление крамолы. Преданность Снейпа Темному Лорду - неоспорима и не поддается никаким сомнениям. Если они с Кикимером пойдут в эту пещеру - выбраться сможет только один. Ждать больше он не мог, поэтому Кикимер не успеет восстановить силы. Выхватив дешевую копию медальона из глубины бюро, он с силой швырнул ее на стол. Он сделает это. Он должен. Он поменяет медальоны местами: оригинальный - тот самый, в котором заперта часть души Темного Лорда - он уничтожит. Или Кикимер должен уничтожить его. Так или иначе, Блэк не останется вечным посмешищем и слугой полукровки, его имя не может быть вписано в историю именно так. Он - не раб. К тому же, безумие Темного Лорда, его фанатичная убежденность в том, что полукровки, грязнокровки и магглолюбцы должны быть уничтожены - уж слишком деструктивно влияла на всех. Темный Лорд уже разрушил семью Регулуса: Сириус сбежал, а его портрет мать выжгла с семенного гобелена, Белла почти сошла с ума, и даже ситуация и Медой частично была связана с Темным Лордом. По крайней мере, с его категоричными убеждениями, которые он повсеместно распространял, укореняя их в головах слишком многих близких людей молодого человека. К тому же, Регулус был почти уверен, что муж Андромеды состоял в том же клубе, что и Сириус - «Ордене Феникса». Нет, это нужно было остановить. Если Темный Лорд обрёл бессмертие - нужно положить этому конец, ценой всего. Регулус не вернется домой. Он вдруг осознал это слишком ярко, и мысль показать ему до того правильной и закономерной, что с его губ непроизвольно слетела усмешка. «Да, папа. Доброй ночи. Добрый ночи, мама. Доброй ночи, Сириус…» - он начал со смешком, а закончил почти шепотом. Он должен умереть, чтобы все, кого он любил - жили. Здесь уже не стоял вопрос гордости и нежелания склоняться перед Темным Лордом - все было куда серьезнее. Такие люди, как он, фанатично жаждущие смерти целых миллионов, пусть и не самых приятных, но все же миллионов людей - не могли жить вечно. Никто не должен. А что до наследия, если ему не удастся вернуться из той пещеры, что было практически наверняка так, - отец простит Сириуса. В конечном итоге, все равно простит, ведь кровь превыше предрассудков. Так ему хотелось верить, по крайней мере. Медальон - очевидно, не самый качественный - упал на стол и с тихим щелчком раскрылся. Внутрь можно поместить колдографию или другую мелочь, как часто бывает в таких вещицах. Он подменит медальоны, чтобы Лорд как можно дольше оставался в неведении. Это, по крайней мере, отсрочит кончину Регулуса и всей его семьи. Он сумеет подготовиться, сумеет уничтожить настоящий крестраж. Ему нужно время, и подменой медальонов он сумеет его выиграть. Он никому не скажет: он не должен никого подставлять. Он сам справится с этим. Он - Регулус Арктурус Блэк - сам способен исправить то, что натворил. Хотя бы попробовать искупить вину, которую он нес перед самим собой. Посмотрев на раскрытый медальон, он ухмыльнулся. Нет. Его кончина не будет бесславной, он одурачил Темного Лорда, так почему бы не ткнуть его длинным бледным носом в этот факт? Регулус взял чернила, взял перо и принялся выводить мелким витиеватым почерком буквы. «Темному Лорду…»

***

И он всплыл. Вдох-выдох-вдох-выдох… больно. Его голова высунулась из под толщи воды так резко, будто он болтался совсем близко к поверхности, как буек, который он видел однажды на море. Один-единственный уцелевший после шторма. От воздуха, который он полной грудью вобрал в себя за раз настолько много, насколько вообще был способен человек, легкие словно разрывались изнутри. Словно вода царапала внутренности, когда воздух вытеснял ее собой. Горло жгло, болезненно и крайне сдавленно, но он дышал. Урывками, жадно - но дышал. Инфери - мертвецы на дне озера - только молча провожали его взглядом, завистливо глядя вслед своими пустыми глазницами. Но они, тем не менее, не нападали. Словно отпускали брата на короткую прогулку. Словно знали, что он - уже является частью них, и что он обязательно вернется. Он тоже был мертвым, и (готов поклясться!) даже чувствовал это. Но его тело ничуть не изменилось. Может потому, что они еще не знали о нем? Потому что они еще не встретились тут? Он, скорее всего, тоже стал инферналом, только, возможно, процесс обращения еще не завершился? Молодой человек, как будто только-только начиная просыпаться, попытался расслабиться. Будь он инфери, он же должен быть здесь своим? Тогда ему не нужно никуда идти. Спустя минуту бессмысленного пребывания в воде, его мышцы вдруг сковала судорога, и на какое-то мгновение он снова исчез в воде с головой. Когда воздуха стало не хватать, и он с Мерлиновой помощью всплыл вновь - его охватил холод. Ледяная вода - да он помрет здесь, если не выберется! Теперь понимание того, что он не был мертвецом наконец обременило его мозг. Пока еще не был, но грозился им стать, останься он еще на пару минут в воде. Молодой человек отчаянно погреб в сторону берега, хватая ртом воздух. Волосы - ледяные и мокрые - налипли на лоб, закрывая обзор, но парень точно знал, что плывет в правильном направлении. Оказавшись на берегу, он рухнул на четвереньки, и это положение будто зафиксировало его между двумя состояниями, из которых он ещё не выбрал окончательно ни одно, продолжая жадно, с надрывом втягивать воздух, словно само дыхание приходилось возвращать себе усилием. Острые камни впивались в колени и ладони, рвали ткань одежды, оставляя на коже болезненные, почти очищающие царапины, и это грубое, резкое ощущение быстрее всего возвращало его к действительности, в то время как молчаливые братья в глубине озера оставались неподвижными, их присутствие растворялось в общей неподвижности воды, и вскоре он перестал удерживать их в поле внимания, будто они были лишь частью пейзажа, лишённой значения. Я всегда нахожу в таких моментах особую, трудно объяснимую закономерность, потому что человек, выбравшийся из-под воды, из огня, из-под обломков или из собственной же ошибки, почти неизменно принимает первый вдох за победу, за доказательство собственной силы, за знак того, что он сумел обмануть саму структуру мира, хотя на деле он всего лишь сдвинул стрелку на несколько делений вперёд, и это движение, каким бы значительным оно ни казалось ему самому, не имеет для меня никакой разницы. И всё же я наблюдаю. Память возвращалась обрывками, не складываясь в цельную картину, а всплывая отдельными ощущениями, от которых невозможно было избавиться: вода, давящая со всех сторон, будто стремящаяся занять всё доступное пространство; веки, поддающиеся этой тяжести, как если бы их разжимали изнутри; нарастающее давление в голове, доходящее до предела, за которым исчезает сама возможность мыслить; и этот свист, пронзительный, непрерывный, въедающийся в сознание. И голос. Сквозь толщу воды, искажённый, отдалённый, но упорно возвращающийся, удерживающий его там, где уже почти не оставалось опоры: «Хозяин, ещё глоток… Хозяин, Кикимер просит вас… Вы сами приказали… Хозяин Регулус…». Эльф плакал, цеплялся за него, повторял слова, вложенные в него чужой волей, и в этом было что-то почти трогательное, если бы я вообще пользовалась такими категориями, потому что преданность, доведённая до полного стирания себя, всегда вызывает у людей особое восхищение, тогда как для меня это всего лишь одна из форм неизбежности. Я видела тысячи таких. Сотни тысяч. Те, кто кричали имена любимых, те, кто звали матерей, те, кто до последнего пытались вспомнить хоть что-то, что оправдало бы их желание остаться, и каждый из них был уверен, что именно его причина обладает особым весом. Регулус не звал никого. Это, признаться, выглядело даже аккуратнее. Когда дыхание стало ровнее, когда тело перестало судорожно цепляться за воздух, уступая место тяжёлому, тёплому ощущению облегчения, мысль, к которой он стремился всё это время, наконец оформилась полностью, без трещин и без колебаний. Он выбрался. Хотелось кричать от охватившего его ликования, но Регулус позволил себе только хриплый вскрик. Он не смог сказать и пары слов - что-то произошло с его голосом. Ничего, восстановится. Не проблема! Главное - он жив! Я наблюдала, как это ощущение растёт внутри него, заполняя всё доступное пространство, вытесняя страх, боль, даже недавние воспоминания, и мне было почти интересно, сколько времени потребуется, прежде чем оно превратится в нечто иное. - Акцио, палочка! - неуверенно проскрипел парень, надеясь, что она все еще была где-то здесь. Победа, пережитая слишком рано, почти неизбежно становится ошибкой, и человек, позволивший себе поверить в собственное спасение, начинает двигаться иначе, говорит иначе, думает иначе, и именно в этом изменении, едва уловимом, но необратимом, я чаще всего и нахожу точку, в которой мне снова приходится вмешаться. Палочка не откликнулась. Чертова пещера, здесь магия работает по-другому. Он еле поднялся на негнущихся ногах и принялся шарить по острым камням, в поисках палочки. Она должна быть где-то здесь. Должна же быть, или же… там. Он выронил ее там - около постамента с зельем. Регулус скривился, представляя как ему придется вновь садиться в эту отвратительную лодку. Видения того, что он пережил под водой были столь яркими и недавними, что он мечтал как можно быстрее покинуть это место. Но для этого нужно было найти палочку. На удивление молодого человека, инферналы вновь не проявили к нему никакого интереса, будто его присутствие не нарушало установленного здесь порядка, и он пересёк озеро почти беспрепятственно, позволяя лодке медленно скользить по тёмной, вязкой воде, где лишь изредка белесые кости мертвецов поднимались к поверхности и цеплялись за прогнившие борта, раскачивая её с ленивой, лишённой цели настойчивостью, которая больше напоминала отголосок движения, чем попытку вмешательства, и эта странная покорность происходящего казалась ему почти обнадеживающей, хотя он и не позволял себе задерживаться на этом ощущении слишком долго. Я знала, почему они не трогали его, хотя он, разумеется, пытался объяснить это иначе, выстраивая в уме цепочку причин, за которые можно было бы уцепиться, потому что мысль о том, что его просто не сочли чем-то отличным от них, показалась бы ему невыносимой, и потому он старательно избегал смотреть в сторону чаши, словно один лишь взгляд мог вернуть его туда, где он уже побывал, и в этом упрямом нежелании было что-то почти детское, ведь люди всегда верят, что если не назвать предмет, не взглянуть на него, не дать ему форму в собственном сознании, то он утратит над ними власть, хотя в действительности всё происходит строго наоборот, и именно в этом избегании предмет закрепляется в них прочнее всего. Я наблюдала, как его мысли выстраиваются в цепь, цепляясь одна за другую, создавая иллюзию последовательности и логики, за которую он держался так же отчаянно, как недавно держался за воздух: если место осталось нетронутым, если медальон всё ещё там, если Кикимер не успел уничтожить крестраж, значит он покинул пещеру совсем недавно, и это «недавно» внезапно становилось для него почти спасительным ориентиром, потому что позволяло поверить, что время всё ещё поддаётся ему, что он движется внутри него, а не наоборот, хотя люди вообще любят измерять своё положение через время, надеясь, что, правильно определив границы «слишком рано» или «ещё не поздно», они смогут избежать того, что уже вписано в них с самого начала, и я каждый раз позволяю им эту маленькую иллюзию, потому что она делает их движения более отчётливыми, а решения, к которым они приходят, более предсказуемыми. Он подумал о холоде, о том, что не умер в воде, и сделал из этого вывод, который показался ему убедительным, почти доказательством собственной удачи, хотя на деле это было всего лишь отсрочкой, одной из тех, которые я раздаю без всякой щедрости, просто потому что они неизбежны, и в его сознании уже оформлялось решение, стремительное, нетерпеливое, почти судорожное: нужно уходить, как можно быстрее, не оглядываясь, не задерживаясь, не позволяя себе остановиться ни на секунду, потому что любое промедление может изменить всё, и это ощущение надвигающейся перемены, ещё не случившейся, но уже почти ощутимой, толкало его вперёд сильнее, чем страх. Я не мешала ему, потому что именно в такие моменты они начинают двигаться туда, где я уже жду, и в этом есть своя, почти аккуратная закономерность, к которой я давно привыкла и которую больше не пытаюсь ни ускорить, ни замедлить. Палочка нашлась у самой кромки воды, словно застывшая в этом положении по какой-то неведомой прихоти самого места, будто и она, как всё здесь, подчинялась иным законам, отличным от привычного порядка вещей, и хотя древко оказалось зажатым между острыми камнями, не позволяющими ему соскользнуть вглубь, мысль о том, что течение не утащило её ко дну, показалась Регулусу почти необъяснимой удачей, из тех, что не требуют благодарности, но оставляют после себя лёгкое, настороженное недоумение. Он с усилием вытащил её, ощущая, как знакомое, едва уловимое тепло откликается в ладони, и это возвращение магии, мягкое, текучее, разливающееся по телу, придало происходящему ощущение завершённости, как если бы нечто важное вновь встало на своё место, позволяя ему на мгновение поверить, что контроль над ситуацией всё ещё принадлежит ему, и потому он позволил себе тихо, почти рассеянно пробормотать слова, обращённые скорее к самому себе, чем к кому-либо ещё, в которых звучала та самая упрямая уверенность, так свойственная тем, кто слишком рано ощущает себя спасённым. Я наблюдала за этим с привычной внимательностью, потому что именно в такие моменты человек особенно ясно выдает себя, позволяя внутреннему напряжению на короткое время раствориться в облегчении, и эта перемена, почти незаметная со стороны, но чрезвычайно выразительная в своей сути, всегда говорит больше, чем страх или отчаяние, поскольку именно облегчение чаще всего становится началом ошибки. Ледяной ветер с моря рвал его насквозь промокшую одежду, трепал волосы, цеплялся за кожу, и всё же он позволил себе остановиться, задержаться в этом промежутке, втягивая через ноздри тяжёлый, солёный воздух, в котором смешивались запах воды, камня и чего-то ещё, едва уловимого, и, прикрыв глаза, он на короткое мгновение отдался этому ощущению, в котором присутствовало нечто похожее на удовлетворение, на почти спокойное осознание того, что он всё ещё здесь, всё ещё способен чувствовать, дышать, двигаться. Люди всегда делают это, останавливаются, чтобы зафиксировать своё выживание, словно оно требует подтверждения, словно его необходимо прожить ещё раз, уже вне опасности, чтобы поверить в него окончательно, и в такие моменты они становятся особенно уязвимыми, потому что внимание их направлено не вперёд, а назад, к тому, что уже произошло, и потому они неизбежно упускают то, что только начинает разворачиваться. Несколько коротких заклинаний, произнесённых почти машинально, вернули его внешнему виду привычную аккуратность, убрали следы воды, расправили ткань, и эта быстрая, почти бытовая магия завершила переход, позволив ему вновь стать собой, тем самым Регулусом Блэком, каким он привык себя видеть, а не тем существом, которое ещё недавно цеплялось за жизнь на границе между водой и пустотой. Мысль о возвращении домой оформилась в нём не как решение, а как естественное продолжение движения, как единственно возможное направление, в котором следовало двигаться дальше, и в этой уверенности уже не было прежней паники, лишь тихая, настойчивая необходимость двигаться, довести начатое до конца, не останавливаясь и не позволяя сомнениям вновь занять своё место. Я не стала вмешиваться. Потому что он был прав. Ничего ещё не закончилось.