За что лишают покоя

Впервые за долгое время Лириэн не давил свою тревогу, а был действительно спокоен. Мир словно улыбнулся, когда он прозрел от насущных проблем, и вспомнил проблемы глобальные. Иней ложился на ветки деревьев Великого Леса, медленно берущего свое у пустошей Унгорты. Всего в нескольких днях пути — когда-то сияла столица мира, Эргедрок, город вечноживущих. Тысячу лет назад этот лес первым озарила звезда Мэйрабэлл, возгоревшая после долгого сна; в этом месте остановился носитель бриллианта Бури и украсил им свою корону, которую затем унаследовал Элтарион, и на рассвете нового солнца власть передал, чтобы всю жизнь посвятить знанию, а корону заложил в тайник в храме Лиинни. Здесь завершилась война за Побег, где пресекся род Ниардария, разрушив свою столицу, заставив ее сгореть дотла. Говорят, тот огонь все ещё виден в чаще. Обострившееся зрение позволяло увидеть любое движение листьев. Призраки населяли лес, и принц мог бы с лёгкостью их заметить, но тщетно его глаза искали их присутствие. Лес был тих и спокоен, будто лишён единой души. Шальная мысль вдруг вспыхнула в нем, требуя призвать думу о смерти, вновь ощутить на себе тот взгляд и узнать его носителя; но желание сблизиться с Серыми Вратами оставило принца, как не было. Оставила и злость. Вернувшись в лагерь, Лириэн увидел Сайэруну и Бериллиона, так и не ставшего вновь человеком, спящими, свернувшись в один клубок белой сияющей шерсти. "Юноша, - подумал Лириэн, и сам поймал себя на нотке зависти, - такой живой, такой наивный, исполненный одних доблестей". Часовой же не имел намека на сон. Он со страхом сообщил своему господину, что слышал далёкие крики неизвестной природы в лесу, словно дикие звери обрели человеческие голоса. Отпустив слугу спать, принц стал слушать. Ни звука не было слышно в ночной чаще, кроме шелеста листьев. Расправив полы кафтана, Лириэн вновь вынул из ножен свой меч. В его отполированном руками до блеска лезвии отражалось небо. Много небес он видел, и под каждым из них его листовидный клинок пел победную песнь. Только теперь он все более висел у плеча, а не у бедра своего хозяина. Казалось, Вран сам толкнулся ему в руку темной рукоятью. Обняв ее, пальцы легли как на собственный оттиск. Рука сама поднялась, и прокрутила сияющий в свете ночной звёзды металл, и сделала выпад, и отвела меч для защиты, и вновь направила острие на невидимого врага. Ничтожно, лишь тень прежнего движения. Ничтожно, как этот путь. Фиолетовые тени удлинялись, ночная звезда медленно шла по своему обычному кругу. Ничего не получалось. Лириэн ходил кругами, выполняя одно и то же па, одни движения: нападение и защита, нападение и защита, прямо, безыскусно. И каждый раз результат не мог его удовлетворить. Каждый раз его разум спотыкался о невозможность сделать даже простые вещи, которые он умел ранее, о которых он даже не задумывался. Половина круга — не выдержан угол, и снова — половина круга, и сбивается шаг. Раз за разом, одинаково безнадежно. Канат, мерцающий влагой, не уходил из его сознания ни на минуту. Фиолетовые тени начали укорачиваться и светлеть. И снова отвратительно. Канат начинал трещать. Резким, неладным движением принц вложил Ворона в ножны. Так вкладывают кухонный нож, не меч, — походя еще раз обругал он себя и сел, и закрыл лицо руками. Плакать от обиды он не умел; никогда это лицо не окропляла влага слез. Будучи от крови небесной, Лириэн имел изрядное отличие от всех, кто его окружал, кроме только Реннарены, королевы Дня. С детства не знал он жалости, ни к себе, ни к другим. Пламя самого времени горело в нем, и он был над всеми, несгибаемый, непобедимый, непокорный времени — кровь от крови как самой Реки Времён, так и древних богов. Не было в этом теле места для слез, — лишь для мести. Лириэн молился, пусть и не помнил ни одной молитвы. Второй раз в жизни он обращался к высшим силам, не имея другой надежды. Не поминач имён, он просил дать ему стойкость исполнить свой долг до конца. На слове «долг» он споткнулся, — долг ли личная месть, к которая была бы прилична, но от которой, все же, можно легко отказаться перед священным обетом? Не потеряет ли он слишком много времени, не будет ли слишком много разрушено, если он направится в дом Вайории? И все же, месть прельщала его. Скольких мучений будет ему стоить ее обида, скольких лет жизни, скольких прочитанных и возвращенных миру страниц… И все же, не потеряет ли он слишком много времени? Под прикрытыми веками мелькали искры. Словно вживую, он видел, видел — огромную статую, подпирающую потолок темной залы. Она изображала нападающее чудовище; вокруг него лежали истлевшие до костей тела. Все это были воины, в богатых облачениях, с превосходным оружием, подобным тому, что вешают в Варде по стенам - ещё из Первой Цитадели. Видимо, статуя была когда-то жива: Лириэн будто видел, как из каменных недр волнами катится голос, гремящий, словно лавина, но слов разобрать не мог. Время будто шло назад: трупы обретали плоть, кровь проступала из пола, окна залы озарялись светом. У самых ног статуи лежала женщина, по телосложению эльфийка. Рука ее, сжимающая неизвестный амулет, была протянута к ногам колосса. Она поднялась первая, и крича долгое проклятие, спрятала в одежде то, что обратило в камень чудовище. Казалось, они разговаривали, и пришли к миру, если бы не была использована та вещица. За окнами вверх шел мокрый снег. Убитые поднимались с колен, и сражались друг с другом, — мертвый с живым. Тот, что упал первым, сраженный не огромными когтями, но мечом человека в черном, стоявшего на том же месте, что и статуя, тут же встал, и бросился на подступавших. Воины падали и вставали вновь, а, нападая сверху, их рвал один из рода Небесного, не людского. Все кончилось одинокой черной фигурой, сидящей во главе залы на высоком троне. Капюшон был откинут, и на плечи опускались белые, бесцветные волосы. Лицо его не было красиво, но яркости ему придавали ледяные глаза, сверкающие молниями, словно грозовое небо. Когда он перевел взгляд, зрачки уменьшились, сверкнув восемью острыми гранями, прежде чем округлиться вновь. Картина сменилась. Несомненно, один из далёких братьев Лириэна, опустившись на одно колено, смотрел вниз, на белую пелену, что заменяла и землю, и небо. Лица его теперь не было отчётливо видно, но сияли в блеклом беззвездном свете алые капли, падающие словно в снег, в белесый туман, в полете оборачиваясь кристаллами рубина, такими же, как те, что служили Ворону глазами. Видение исчезло, сменившись пустотой. Будущее ли, прошлое ли он видел? Снова закрыв глаза, принц вернулся в темный зал с колоссом. Низкий гул прокатывался по нему, заставляя камни стен дрожать. Он становился громче и громче, в темноте окон что-то оглушительно падало. Когда ничего уже не было слышно, в окнах начало стремительно светлеть. Здание словно поднималось в воздух. За окнами мелькали чужие небеса, доспехи по полу катались из одного угла в другой. В начале быстрый, полет, в конце концов, замедлился, и здание тяжело село на какую-то поверхность. Сверху что-то посыпалось, подпрыгнул панцири, избавившись от останков своих хозяев, и, едва видимое, из огромного изваяния что-то вылетело - то ли россыпь крошки, то ли бестелесное существо. Сменились день и ночь, и в зал, озарённый тем же белесым светом, вошли люди. Они были разномасны, представляя собой знакомые и незнакомые расы. Они убрали тела, развесили их оружие по стенам, поднялись по каменным лестницам, ведущим вверх. Одной из первых в залу вошла женщина в черной мантии и маске на лице. Несколько времени она стояла, ошеломленная увиденным, и только после прошла. Что-то знакомое виделось в ней Лириэну, но он не мог разобрать, что. Великий лес затмевал день необхватными стволами тысячелетних деревьев. Вырощенные некогда эльфами вокруг столицы мира, теперь они плотным саваном покрывали ее прах. Под их сенью всегда царил тот полумрак, что был роднее света Мэйрабэлл глазам Бериллиона. Лёгкие лапы несли его быстрее коня, и он чувствовал себя как на родине. Пожалуй, он уже скучал по ней, но жажда приключений, непонятных больших городов, влекла его неописуемо. Он точно не представлял даже, что увидит, и поэтому ещё больше стремился в королевство Дня. Джефаир он видел лишь мельком, но был уже впечатлён им. Широкие мощёные дороги, сады и громада древнего дворца поразили его до глубины души. Теперь он с нетерпением ждал крепостей Дня, устремляющихся к небесам. Лес неизвестных деревьев тоже произвел на него впечатление. Сам выросший в лесу, волк не переставал удивляться: тот казался пустынным — ни пения птиц, ни крика зверей, один шорох листьев слышал здесь Бериллион. Меж тем, его глаза видели обратное: в кронах то и дело мелькали перья, мягкая земля полнилась норами. Но днём ни одна душа не покидала своего жилища. — Призраки, — пояснил ему Лириэн, — выходят под светом той же звёзды, под которой погибли. Я искал ночью их присутствия, — тщетно. Призраков, в прочем, тоже не было ни видно, ни слышно. Юноша обегал гораздо большую территорию вширь, чем вдаль, и натыкался только на ответвления древней дороги, ведущие к покинутым селениям. В основном, они, как и дорога, ушли с дождями под землю, но следы былой роскоши ещё виднелись в траве. Принц заметил, что и с этого пути придется сойти, чтобы идти прямее, и - Настимин облегчённо вздохнул - не встретить на пути горящего города, к которому, несомненно, эта дорога ведёт. Руины, сожжённые нездешним пламенем, они до сих пор не пустили никого в свой чертог; призрачный огонь не унялся, и лишь тени умерших блуждали в его близости. В прочем, как замечал Бериллион, места необычные, полные не утратившими силу заклятиями, были обильно разбросаны по всему лесу. Лириэн, наскоро произведя во всадники молодого слугу, единственного, оставшегося с ним, теперь больше пользовался помощью Сайэруны в своих делах. Со временем, она стала действительно доверяться ему, несмотря на прошлые обиды. Меж тем, она все больше проникалась и к Бериллиону, тершемуся о ее ноги белым зверем. Его глаза цвета смарагда излучали спокойное тепло, заставлявшее ее на миг забыть об ужасе своего положения, и безропотно терпеть его испытания. Через несколько дней случилась новая неудача — конь под Лириэном споткнулся о корень огромного древа и, рухнув под него, сломал передние ноги. Время шло к закату, и они решили остаться на ночь в том же месте, но, лишь Мэйрабэлл перестала освещать лес, теперь они все услышали крик, о котором говорил новоиспеченный всадник. Словно тысяча лицедеев, подражающих зверям, в один миг произвела звук, выбивающий холодный пот. Бериллион, пойдя на него, готовый встретить там врага, вышел на берег древней балки, некогда прорезавшей ещё безлесую землю рекой, текшей тогда по поверхности земли. На другом берегу, словно восход, пылало зарево. Можно было бы подумать, что это часть шара Радданы, если бы не шпили башен, проглядывавшиеся среди огня. Огромная темная тень стояла подле горящего бледным огнем города. Белая шерсть встала дыбом. До того, как раздался второй крик, Бериллион со всех ног бросился обратно. Вернувшись, он застал всех готовыми снова ехать. — Черные всадники летят, — Лириэн был взволнован, — нужно уходить отсюда. — Я видел горящий город, — на бегу прохрипел волк, — и над ним тень, что кричала. Ночь и день после они не останавливались, не сбавляли шага. Только через сутки, уже не держась в сёдлах, путники остановились на новый ночлег. — Что это было? — спросила принца Сайэруна, помогая ему лечь на траву. — Горящий Эргедрок, погибшая столица мира. Здесь твой земляк основал город, чтоб не примкнуть ни к одному государству, но удерживать в мире всех сразу. Здесь правили его дети. Но явилась та, что видела будущее и предрекла всей Мерииде гибель. Тем, кто желал выжить, она предложила бежать. Король пытался им не позволить, — тогда восставшие сокрушили его армию, и подступили к самой столице. И, чтоб не попасть в плен, на милость подлых бунтарей, они решили сжечь город. И сожгли, но не обычным огнем: от взрыва, говорят, содрогнулся весь континент. Что это было, так никто и не знает, — он горит по сей день. Тень над ним — не иначе как сама Смерть, а черные всадники — воины, обречённые за жадность к битве вечно носиться, не зная покоя, - зрачки принца, качнув острыми углами, сузились под лучом света ночной звезды и вновь расширились.- и забирать с собой неосторожных путников. Все проклятые места бурлили, извергаясь своими зловонными миазмами в мир живых. Чувствовали ли они демона, или что-то более страшное разьяряло их?