За что лишают покоя

Невнятное оцепенение поглощало его. Тело казалось лёгким, и под синеватыми ресницами сполохами носились видения. Виделось Лириэну озеро, заполненное расплавленным камнем, и тонкий досчатый мост, перекинутый через него. По мосту, раскинув руки, мерно шагала фигура, скрытая тенью. Она приближалась, и принц чётче и чётче видел: то была женщина с огненными глазами, рыжая, как пламя. Ее губы твердели в улыбке торжества. Все громче стучала в ушах медленная музыка и, в ее нарастании он вдруг услышал в десять слогов отдаленной песни: "огонь и вода несоединимы". Виденье резко сменилось другим. Те же глаза цвета янтаря он видел теперь над собой, отблескивающими в свете свечи. Она была красива, даже более того. Под ее кожей будто переливался первозданный огонь. Груди ее покачивались, словно жёсткие плоды южных краев - она сидела на нем верхом, и терлась призывными бедрами о его одежду. Вновь Лириэн отошёл от сладкого сна, болезненно вцепившись в подлокотники, заставляя податливое дерево трещать. Бериллион тем временем смотрел на город, а Хорминон без надежды пытался найти проход в комнаты принца. Двери, подчиненные воле Лириэна, не желали открываться никоим образом. Зло бросив это занятие, пурпурный маг вернулся наверх, к своим чертежам. Но прежде, чем вернуться, он встретил старого Нагена, принесшего ему известие о шпионе, блуждающем по замку. - А вот и он, - раздалось у Бериллиона за спиной. Он вздрогнул от неожиданности. Юноша обернулся, и, увидев пурпур одеяний, возрадовался: - Не ты ли Хорминон, о, достойный? - обратился Бериллион к пришедшему с вопросом. - Да, ты видишь перед собою Хорминона, верховного мага этой обители, молодец. Но позволь ты спросить и мне: кто ты такой, и что делаешь в моей обсерватории? - Я Бериллион из рода Берелин, о, великий чародей. Я искал сиятельного принца, что привел меня в этот град, но стал после искать тебя самого, ведь есть у меня надежда и просьба. - Какая же? Ты желаешь познать небо? Наген только пришел и жаловался на тебя, дескать, отвлекаешь его от занятий, бесхозно блуждая по замку. - Я желаю познать себя, - с этими словами Бериллион проделал то же, что проделывал перед мастером видения. Хорминон хлопнул в ладоши: - Ловко. Я знал, что такое бывает, но, признаться, не видел. Где научился? - Я не учился. Они сами меня выбрали. - Кто? - Волки. В горах моей родины живут белые звери. Они разумны по-своему, и, бывает, приходят к людям. Или - люди приходят к ним. Я из последних, - юноша опустил голову в жесте стыда, - и нет мне места среди своего народа. - Почему же? - Они боятся. Не все волки приходят с миром, и не каждая шкура бела. Ночью можно и не заметить разницы. - Ну, я тебе сочувствую, Бериллион. Но чего ты ищешь узнать? Легко я могу поведать тебе об устройстве крови как яда и как лекарства, коль уж тебе покровительсвует сам Лириэн, раз он привел тебя сюда и не приставил к тебе никого, зная твой нрав. Могу я и описать процесс твоего превращения. Но научить тебя с этим жить, научить тебя это контролировать - помилуй, нет. Спроси любого в Эвалоре, даже в мире любого мага, признаваемого нашим сообществом, не скажет он тебе ни слова дела: мы едва ли знаем случаи. Больше было бы толку, если в пределах своей страны ты стал искать тех колдунов, что живут в лесах на много лиг окрест одни, может, и нашел бы себе товарища, как минима. Или, - Хорминон сомневался, говорить ли, - ты можешь спросить хозяина этого дома. Он точно умеет собою управлять. Иное дело - можешь ли ты так же. Сам, наверное, уже знаешь: небесная кровь творит, что хочет; это мы нуждаемся в ритуалах. - А как же те, что учатся в лесу? Наген говорил мне о таких... - Он соврал, не доверяя тебе. Лицо Бериллиона потускнело. - Но так расскажи мне, достойный чародей, какова на твой лад природа этого моего свойства? - Ну, чтоб это не занимало долгие часы, я лишь подразню тебя слегка. Быть может, сам захочешь раскрыть эту тайну, следя за собой... Право, она очень интересна была бы для мира, - Хорминон делал вид безразличия, - так внимай же: Видишь ли, кровь - одна из девяти священных субстанций: есть жар и холод, есть свет и тьма, злато и серебро, лес и руда, и, кроме них, есть смерть. Руда есть земля, есть кровь и плоть, что падают в нее и разлагаются. И там, где это происходит, там зеленее всходят травы, там умножается она. Кровь все соединяет, и все разлагает, как почва. Когда по жилам одного течет кровь другого, они - кровные братья, не иначе. И так случается, что один дает другому кровь свою в жилы, и связываются двое как один. Многие способности дающего принимающий получает. Бывает, болезнь, а бывает - силу. Может это погубить, а может возвысить невероятно, или даже спаси, помочь пережить действие яда, к примеру. Ты - что-то среднее здесь. Люди не принимают тебя, по крайней мере, многие, но вместе с тем ты в силах хищного зверя, в слухе его и зрении, во всем, что было у него. Сильней почти любого из рода людского, ведь магические способности лунного волка у тебя тоже могут быть. Так вижу я. А превращение твое есть магическая перекомпозиция, так называют это здесь. Каждый атом твой изменяется, и только сознание может остаться с тобою. Ты словно одно тело меняешь на другое. Есть, помимо этого, еще обычная метаморфоза - когда то же тело меняется, вытягивается ли, сжимается ли. Тебе повезло, я считаю - ты не окажешься в щекотливой ситуации - в лесу нагишом, один ли или же со стаей истинных волков, допустим, и ничего не помня от шока. Так обычно случается у тех, на кого наложили соответствующие чары. Ты же иной. И даже знаешь способ сам перекидываться в нужный момент. Другой вопрос, всегда ли ты делаешь это добровольно... - Я слышу зов в себе, необоримый зов. Едва ли я могу сдержаться и много лет испытывая его. - И я о том. Видишь ли... Хорминон замолчал, услышав за собой шаги. Лириэн, придя в себя и воспряв духом, поднялся сам наверх, чтоб продолжить прерванный разговор. - Рад видеть, что вы нашли тему для общения, - с непроницаемым лицом приветствовал их принц, - о чем ты вещаешь, друг мой? - Я, о, Лириэн, повествую юноше о его природе. Было бы небезынтересно ее тщательно изучить, ты , верно, со мной согласен, раз привел его сюда. - Истинно так, Хорминон. Такова награда за мою жизнь, - он кивнул Бериллиону. - Я считаю, что можем мы перевести разговор и на менее радужную тему от обеих, что были прерваны: ты, Хорминон, мой наместник, и должен знать свои владения и своих людей. Ты же, Бериллион, можешь начать свою научную работу: проверить, сколь в тебе от лунного волка, а сколько от человека, так ли ты быстр и чувствителен, как тот, на кого ты походишь. Черные вести ждут, а мелкая гадость не терпит: кто-то разгласил о наших занятиях в болотах. Люди не доверяют нам. Не удивлюсь, если до Реннарены уж дошли слухи. И, главное - не до нее самой, а до свиты. Это не то что плохо, это напрямую опасно. И ты, ты, мой возлюбленный друг, как породил эту ошибку, разберёшься с ней доскональнейше. Хорминон, прищурившись, прикрыв рукою глаза, посмотрел на Мэйрабэлл, а потом перевел взгляд на принца. - Знаешь, Лириэн, почему я покинул Эвалор? - О да, Хорминон. Но столица сама придет к тебе теперь, если ты будешь закрывать глаза. Ты действительно не знаешь, кто мог разболтать лишнее? - О, мой принц, давай обсудим это наедине. - Или твои люди начнут бежать от тебя так же, как и мои от меня? Не ходит ли и за тобой какая-нибудь черная весть? - принц улыбнулся своим страшным подобием улыбки. Ни сказав ни слова больше, Хорминон спустился двумя этажами ниже и отворил свои двери. Быстро пересекнув комнату, чародей взял со стола медный колокольчик и отклонил миниатюрный язычок. Он лишь один раз звякнул высоким холодным голоском, но в замке началось неясное движение. Вскоре к дверям подошли трое в мантиях цвета глубокой реки. Один был невысок, средних лет, с руками, видевшими много работы. Его верхнее одеяние скрывало под собой черную робу врача. Другой был стар, практически сед, но в его стати, в отличие от первого, чувствовалось мимолетное величие древнего аристократа. Мантия скрывала богатый наряд, украшенный поверх цепью белого золота, данной в признание его трудов. Третий же был едва ли немного старше Лириэна. Его отличала южная кожа, отливающая золотом. Кроме того, из-под капюшона показывались, словно река, иссиня-черные волнистые волосы, которым могли бы позавидовать женщины севера. По обычаю своей родины, он подводил глаза черной краской снизу, отчего казалось, что он всегда посмеивается. - Позволь представить тебе, о, принц, непосредственных исполнителей твоего дела, - начал пурпурный чародей, разводя руки. - Оштернион из Хортуса, Биэллан из Лианеиды, Орда Моранаш, и Мирис из Синетт, Орда Фиана. Первый результаты получает, второй занимается их анализом, третий же ищет исполнителя. Первым Лириэн посмотрел на Мириса, но тот едва ли испугался, скорее он сам с удовольствием разглядывал принца. - Из кого наняты слуги? - холодно спросил он. - Из бездельных людей Танервилля, мой господин. Их никто не хватится, и я регулярно менял подрядных. - Мирис был спокоен и заинтересован, будто, чем-то далеким. - Я также покупал три подводы, и на них перевозили тела. - Замена выглядит глупо. Лишние знания и деньги - не самая хорошая идея. - О, ты веришь в людей, мой принц. Те, кого я увольняю, в город не возвращаются... - он хитро улыбнулся. Тонкие, практически женские черты Мириса сделали эту улыбку кокетливой. - Слух, о котором ты говоришь, не мог поступить от моих людей. Разве что, они сами нанимали кого-то еще. В этом я не властен. - Где в лесу можно нанять людей? - Хорминон требовательно посмотрел на синего мага. - Я отпускал их в город за провизией, разумеется. И, - он старательно изобразил стыд, - за более легкой наживой. Дело в том, мой господин, что Тансервилль несет некоторые расходы за погребение безвестных. Я же договорился избавить их от этих расходов. - С кем?! - С Гаироном Натремеи, главой городского управления медициной и санитарией. - Делите мои деньги за моей спиной, - Лириэн ухмыльнулся одной стороной лица. - Гаирон едва ли мог бы кому-то проболтаться, он человек верный, - вмешался в разговор старший из пришедших, - он получает достойную плату, помимо всего прочего. И, еще помимо всего, он сам заинтересован в наших работах. - Кого же ты винишь, Биэллан? - Я бы подозревал тех, кто по неосторожной команде Мириса воровал тела из мертвецких. Столько, сколько мы платим - весомый повод не только молчать, но и разрыть могилу, думаю я. - Про потревоженные захоронения никто не докладывал, конечно... Но сие действительно так. К сожалению, мы не можем отряжать на наши мероприятия людей, связанных клятвой, так что во всех можно сомневаться. - Пусти человека в таверны, пусть поспрашивает, что вообще слышно в самом Тансервилле об этом. - Повинуюсь, господин, - Мирис вновь лукаво улыбнулся. - И сам отправься на городское кладбище и в приказ, чтоб точно узнать, что произошло. Бериллион отправится с тобой, посмотрите друг на друга. Сын рода Фиана уже думал уйти, но Лириэн остановил его: - А почему вы сами ничего не знаете об этом прискорбном происшествии? - За ту плату, что ты назначил, люди не задают лишних вопросов, о, принц, - ответил он, - сами же мы в городе бываем редко, занятые твоим делом. На этом двое, Бериллион и Мирис, вышли. Оставшиеся же завели новый разговор: - Теперь же, Биэллан, поведай мне, в чем вы преуспели, в точности, - приказал Лириэн. - О, Хорминон должен уж был описать, что видел. Но если ты просишь точнее, мой принц... Мы четверо испробовали на себе владение безжизненными телами, и выяснили одно: некроманты в древности были редки по той причине, что быстро сходили с ума. Поднимая к жизни, мы вынуждены все были мыслить за действиями каждого из тел, помимо своих собственных. Одного мертвеца легко контролировать, но двух, а тем более войско - едва ли подвластно уму. По крайней мере, теми формулами, что мы узнали и дополнили. Секрет погибшей Назарии дал бы, быть может, нам лучший ответ, но путь в развалины едва ли возможен, особенно теперь, когда черная весть витает над нами. Тем не менее, также мы провели расследование того, что происходит и с объектами наших изысканий, а не только с нами самими. - В древних костях начинает появляться неожиданная твердость, - продолжил речь Оштернион, они будто становятся моложе. Свежие же тела прекращают испускать газы и гнить, даже уже начав, и лишь немного усыхают со временем. Когда же заклинание рассеивается, все возвращается на круги своя. Кроме того, вскрывая их, я обнаружил другую чудесную особенность: тогда как усыхают легкие и сердце, желудок поднятого покойника расширяется в их полость. Не нуждаясь в пище, они способные остаются ее поглощать, тем не менее. И поглощая, удерживаются, думаю я, от разложения, будучи оставлены каким-то образом своим хозяином, поддерживают свое существование. - Есть мнение, - поддержал его Биэллан, - что это позволит нам понять природу естественных таких случаев, таких как блуждающие умертвия и упыри. - Но мы еще далеки от уверенного доказательства. Люди не обращались в последнее время, пусть даже и просчетами Мириса Орда Фиана, а не всеобщим благоденствием, за помощью в подобных делах. Но буде клич - необходимо будет просмотреть, что за чары окружают подобные происшествия и рассеиваются ли они нашими методами. - Поезжайте в Амазивию, недалеко от границы леса. Там останавливался я, чтоб допросить крестьян об их негостеприимстве и там молили они избавить их от призрака, что под светом Мэйрабэлл, в самый знойный час, ходит по деревне. Но сперва... я хочу сам испробовать вслед за вами усовершенствования той формулы, что присылал. Что же до Сайэруны, то она, проснувшись позже рассвета, долго не покидала свою келью, всматриваясь в свет в маленьком окошке. Не было желания в ее душе. "Теперь, - думала девушка, - я останусь здесь. Все будет ново, и ничто не напомнит о прежнем, и нужно стараться его забыть. Когда ещё могла б я говорить с принцем, и видеть древние реликвии, когда б пустили меня в оплот волшебников, несущих отшельничество? Когда б волк сам лизал мне руку, и прикидывался мне человеком? Нет, нет, это чудесный дар, что я здесь, и все прежнее нужно предать, предать забвению." Ее мысли нарушил стук в дверь. Настимин, верный слуга, звал ее спуститься в трапезную. - О, Настимин, какого ты рода? Юноша замешкался в удивлении, но ответил: - Род мой зовётся Аратвиэй, госпожа, но ничего не скажет тебе это имя, ибо не имеет ни земель, ни места у стола. - Где же твой дом, твоя родня, кто ждёт тебя тогда? - Лишь отец, бедный мой отец, которого должен был я оставить больным в Унгорее. Всей милости принца я обязан лишь верному служению его и его предков роду Иттилиэн многие годы. О, бедный мой отец, один на чужбине теперь. Но, останься я с ним, гневался бы он, гневался, о, госпожа Сайэруна, ведь долг есть долг. Мы люди скромные, незаметные, но кто будет заботиться о покое принца Лириэна, чья судьба есть выше любой иной - без него мир обречён на рушение во тьме!.. - Ты радуешься служению? - Радуюсь, госпожа. Я, бедный человек, смог увидеть мир, научиться с юных лет оружию и доспеху, ведению дел. Быть может, за верную службу королева даст мне надел, и домик у моря, где скоротаю я остаток своих дней. А может, если велит Лиинни, я паду в бою, и буду в числе тех, кто встретит судный час с оружием в руках. - А ты сам ждёшь кого-то? Настимин перешёл на заговорщической шепот: - Да, жду, госпожа Сайэруна, коль можно назвать это так. В дивном граде Варды, обители мудрых эльфов, увидел я женщину, что всех прекрасней на свете, - его глаза подернулись мечтательной поволокой, - так легка и прекрасна была она. Жаль, ни имени ее не узнал я, ни места - но едва ли есть у меня хоть миг удачи на внимание ее. Эльфы вечны, как говорят, и властны, и не живут средь людей. Знаешь ли историю ты о королеве [Биеэль]? Она стала женою короля, и правила им до самой смерти, - и после того же желала, и от того смерть приняла, и с нею все эльфы в златоглавом Эвалоре. Я же и не король, и не советник - едва ли упадет на меня ее взгляд. Но в сердце своем храню я этот светлый образ, храню, чтоб он нес меня через тяготы жизни. - Зачем ты тешишь себя мечтой, Настимин, если она невозможна? Погляди на меня - все мечты мои рухнули в один день, а жизнь вовсе многих в тот день покинула, и с ними их чаяния и надежды. В один миг. - Без мечты, моя госпожа, что жить - одна мука. Все это, говорит принц, мелочно - дряхлые старики одни радуются тому, чтоб с утра проснуться, вкусить пищи, совершить привычные дела и снова погрузиться в сон. Не желать большего - верная смерть, о, Сайэруна, особенно я это чувствую, когда смотрю на селища, что мы проезжаем. Не зная себя от тяжкой работы, люди там живут и умирают без просвета, чего уж говорить о городах, где люди - мухи для паука-наместника. Ни дома своего у них нет, ни покоя. Сойти же с насиженного места - пущая мука, ибо сельского умения ему тоже нет. Надежды нет у всех них, одно поглощающее занятие - трудиться ли на славу богачей, или просить милостыню, но все одно копить жалкие деньги на кров, на излечение, на учение детей в попытке дать им иное будущее. Магнаты же - другой беспросветный край. Дети родов, некогда бывших сильными, строивших нынешний мир, не ведают теперь истины дедов и слабостью своей оскверняют златоглавый Эвалор. Нет им чести в богатстве, нет славы в пересудах у трона королевы. Мне же выпала счастливая звезда. Бедная моя мать, не перенеся тягости, отойдя к Серым Вратам, не могла пожелать мне большего: мечта моя - не поесть досыта, не молвить слово, не утолить похоть, но высока и прекрасна. И счастлив я служить с тем. Они умирают, не видя ничего нового от рождения, ни единой милости, я же с малых лет помогал отцу, служа самому принцу Дня, сияющему защитнику. Нет службы выше этой, и нет благодарнее. Что видел б я, живя в пустеющем этаже в пригороде, кроме собственных рук? Чем искал бы себе труд и пропитание, и само оправдание своей жизни? Здесь же нет нужды мне заботиться о себе, но забота моя важней заботы многих жрецов и советников. С презрением смотрю я на свое сословие, что не служит, с превосходством на тех, кто жаждет лишь хлеба.