За что лишают покоя

В нешироком, приземистым здании трапезной, опирающейся на стену древнего укрепления, было полно народу, но очередь расступилась перед Настимином, давая ему провести за собой девушку. Они пересекли залу и зашли в кухню, занимающую вдвое меньше места, чем место принятия пищи. Огромная печь чадила теплом, на ней стояли дымящиеся котлы, полные еды. Вокруг них сновали два повара, помешивая и разливая их содержимое в глиняные плошки. Из их рук те направлялись к широкому окну, откуда их забирали голодные насельники твердыни. Сайэруну же верный слуга посадил за скромный стол в углу, и, ввернувшись змеёй между поварами и печью, перекинувшись с ними парой слов, вернулся уже с миской, полной горячей похлёбки и ещё теплой лепешкой. Чуть помявшись, Настимин достал из своей одежды деревянную ложку и протянул девушке. - Вот, держи. Принц желает, чтобы я тебя накормил, прежде чем он будет говорить с тобой. К удивлению Сайэруны, суп, кроме навара, содержал разнообразные овощи и даже кусок мяса. Наскоро поев, она в сопровождении слуги вышла в замковый двор. - Настимин, здесь все питаются так хорошо? - Нет, - голос юноши казался встревоженным, - только те, кто бывает на кухне. Быстрым шагом они направились в пузатую башню, и в ней - вверх по лестнице, вверх и вверх. На этаже под самой крышей Настимин остановился и осторожно постучал в дверь. Ответа не было. Сунувшись внутрь, юноша увидел открытый сундук, раскиданные вокруг него вещи, но не своего господина. Обойдя все комнаты, он вновь вышел и стал прислушиваться. Вдруг в лестничном пролете послышались шаги. На третьем этаже кто-то вышел, и, шелестя одеждами, побежал вниз. Настимин потянул Сайэруну за ним. Она только мельком увидела спускающегося - ей показалось, это была женщина, богато одетая, с копной черных вьющихся волос. Вновь стук в дверь. На этот раз Настимин открыл ее полностью. Большой полукруг кресел был всем убранством этого места. В центре, напротив двери, сидел принц, только что говоривший с двумя чародеями, седовласый старцем и сухопарым мужчиной средних лет. - Сайэруна, - подозвал ее Лириэн, представься моим достойным братьям по труду. Биэллан, Штеренион, Хорминон, эта девушка - дар небес. Мы нашли ее на кромке степи, в урочище крылатого змея. Она не похожа ни на одну из наших земель. Сама она говорит, что жила недалеко увитой легендами Эльвии. Сайэруна рассказала мне много чудесного, неизведанного. Из угла, недоступного взгляду входящего, показались Бериллион и ещё один мужчина в красном одеянии мага. Все собравшиеся смотрели на девушку ожидающе. - Расскажи нам, как ты жила, - негромко попросил ее пурпурный чародей, - каков был мир, был ли он лучше нашего или хуже? - Не лучше, не хуже, господин, - ответила Сайэруна, - но он был во многом иной, мой родной мир. Я жила в городе, названном Милин. Город мой был меньше Жеффаира и меньше Тансервилля, всего одна площадь была в нем. На той площади танцевала я танец кахири, танец с двумя длинными ножами. Город мой стоял у границы и много людей ходило через него ко вратам и от врат. - Были в городе лекари? - спросил тот, чьи одежды были темны. - Изгнанные из города, отселенные, ведали в лечении. Это был низкий труд, чуть выше труда могильщика. - А кто правил городом? - задал затем вопрос могучий старец. - Жрец правил городом по своему ведению. Жрец [Энки], имя которого не слышала я здесь. Каждый день начинался молитвой его небу и каждый заканчивался, чтоб жрец мог посылать и прекращать дождь, усмирять и вызывать солнце. - А Эльвия? - в свою очередь, спросил Хорминон. - Я мало знаю о ней. Я видела проезжающих эльфов, они казались нам полубогами, только и всего. - Лириэн, оставь нам ее, - заключил пурпурный маг, - потом мы сами отправим ее в Эвалор. Пусть расскажет все, что знает. Быть может, это прольет нам свет на рождение, на природу нашей культуры, той магии, которую нам принес некогда Рагнар. - Я удовлетворю твое желание, Хорминон. Пусть мне и приятно общество Сайэруны, но путешествие ей не в пользу. Пусть остаётся. Мы же сей же час отправимся к лагерю наших исканий. На этом все разошлись. Несколько времени позже в воротах Бериллион, приобняв ее, пообещал вернуться. Принц же только коротко бросил: "Прощай, я был рад тебя знать" Бериллион в сопровождении Мириса поехал в Тансервилль. Принц же, с Биэлланом и Оштеренионом, последовали в лес. Соединиться две эти группы должны были в преддверии самой Бежьей Долины. Мирис, при принце жеманный и подчинённый, теперь стал жесток и надменен. Не спешиваясь, он бросил стражнику бумагу о своей цели и пустил лошадь в карьер, распугивая горожан. У украшенного лепниной здания ратуши южанин грациозно спустился наземь, словно выполняя акробатический трюк, заученный годами. Расправив турмалиновый с шитьем плащ, чародей, не заботясь о судьбе лошади, споро направился к дверям, и, миновав шумный первый этаж, полный просителей, встал у одной из дверей и четырежды ударил о нее золотым кольцом ручки. Бериллион едва успел нагнать его, когда дверь отворилась и секретарь просил их войти внутрь. - [], приветствую тебя, принц дал мне указ исследовать городское кладбище с этим достойным господином. Дозволь, - на одном дыхании выпалил Мирис. В его голосе теперь читалась угроза. - Дозволяю, Себен, напиши ему, - едва оторвав глаза от стола, ответил магу тучный мужчина, хозяин кабинета. Секретарь, неприязненно зыркая, заскрежетал пером. Записка была короткой: "Предъявителю сего разрешить любые действия под ответственность канцелярии Дансрока." Тучный мужчина макнул в чернила тяжёлый перстень и оттиснул на листе герб с чашей и сундуком. - Найдется ж на тебя управа, - пробормотал чиновник вслед им, как только закрылась дверь, но Бериллион услышал это. - Мирис, почему тебя здесь не любят? - Меня нигде не любят, Бериллион, так же, как и тебя. Мы странные, - отрубил южанин. - Поехали теперь в Регну Медика. Вновь распугивая прохожих, они пронеслись в обратном направлении, где,проехав несколько дворов вглубь, вышли на небольшую площадь, со всех сторон окружённую домами. Один из них, имевший четыре этажа против двух у остальных, имел широкую лестницу при парадном входе. Взойдя по ней и войдя в распахнутые двери, Бериллион почувствовал странный, спирающий воздух запах. - Это больница, - вдруг звонко рассмеялся Мирис, - здесь не окропляют духами. Они вновь поднялись на второй этаж, и снова Мирис постучал четырежды в одну из дверей. - Чего тебе? - раздался из-за нее глубокий голос. Чародей отворил себе сам. - Приветствую тебя, [], я с бумагой от градоначальника. - Опять уксус? - Нет, что ты, твои щедроты не были напрасны, и теперь я имею достойный запас. Сияющий принц велел мне исследовать кладбища на предмет осквернения. Как же я могу проинспектировать это, не зная карты захоронений? - Третья дверь направо, скажи, что от меня. Бериллион не входил в кабинет, поэтому чуть не был припечатан к стене дверью, распахнутой магом настежь. В архиве произошло то же, но теперь Мирис, на лице которого играла лукавая ухмылка, нес с собой пачку бумаг, перетянутый лентой. - До утра они мои, - истерично-радостно воскликнул чародей. Погост, располагавшийся в небольшом отстранении от города, был оцеплен заборами разных лет. Во многих местах можно было легко попасть внутрь, но Мирис и Бериллион отправились ко входу, украшенному тонкими колоннами. Сторож, хромой мужчина неопределенных лет, на лице которого виднелись следы беспробудно пьянства, выскочил к ним, и, увидев разрешение, поклонился и хотел было вернуться в свой домик, но маг остановил его. - Покажи нам, любезный, самую старую часть, - велел он. Сторож покорно повел их в нужную сторону. Надгробия сменялись, и уходили в землю от дорожки к дорожке. В конце концов, уже близко к свежему кованому забору, кажущемуся нелепым на фоне уже безымянных покосившихся памятников, он остановился и, показав на один из поросших мхом постаментов, провозгласил хрипло: вот, господин чародей, самая старая могила. Здесь лежит Арима Наурит, староста Тансы. Прежде него здесь тоже хоронили, но деревянные изголовья сгнили, и их нигде не учтено. - О, любезный, ты столько знаешь. А не подскажешь ли, где были те могилы? - Да, верно, вокруг этой, и ещё за забором. Строили - находили кости, милостивый государь. - Иди к себе, благодарю, - Мирис кинул сторожу несколько монет. Поймав их, тот с несвойственной для хромого прытью пустился в обратную дорогу. - Чувствуешь что-нибудь? - обратился маг к оборотню. - Как новый забор ржавеет, - отозвался ему Бериллион. Став волком, он придирчиво обнюхал те несколько камней, что были очищены от мха. Земля под ними была жёсткой, нетронутой. У забора ещё читались следы ног и инструмента, крепившего его в почве. За забором шагов было больше, и, разбежавшись, Бериллион перепрыгнул его. Дерн, покрывавший землю, промчался под его лапами. Действительно, земля была перекопана, а потом снова уложена травой. Но что в этом странного, если велась стройка? Мирис в это время обходил местность со внутренней стороны. Вдруг что-то привлекло его внимание, и маг углубился в ряды надгробий. Вечерело, диск Мэйрабэлл закатывался за горизонт, уступая Раддане свое место. Бериллион же пытался найти что-то, что точно бы указывало на недоброжелателей. Вдруг в нос ему бросился запах псины. Последовав на него, волк нашел яму, в которой, среди объедков и мусора, копошились щенки, оберегаемые грязной, но породистой сукой водяной собаки. Шерсть у этой породы густа, они выносливы, неприхотливы. - Ч то же делает здесь этот выводок, которому был бы рад любой фермер? - подумал про себя оборотень, а сам подошёл ближе, и, прижав уши, лег к самому обрыву. Сука, завидев его, забилась в угол, защищая своих детенышей. Бериллион ясно разобрал ее посыл, и с дружелюбным жестом потянулся к ней. - Стоять, нет доверия, - осекла его движение собака. - Человек есть доверие? - переспросил ее волк. - Нет, нет, нет. Человек оставил здесь. - Что за человек? - Хозяин, господин оставил, принес детей. - Выкинул? - Да, да, теперь гнилое мясо пища, холодная яма дом. - Что за мясо? - Бросили здесь, у острой стены. Мясо, несвежее, невкусное, с землей. Бросили, ушли. Стало наше. Медленно волк спустился в яму и стал рыться в костях. Сука обнюхала его и подуспокоилась. - Зачем роешь? - Чье было мясо? - Мясо и мясо, гость-мужчина. - Человек? - Часть птицы, часть грызуна, часть и человека. Не хозяин, человек-еда. - Я ищу такого человека, что еда. Помоги мне найти голову. - А ты дашь другой дом? Ты большой, ты ешь, ты спишь, хороший хозяин. - У меня нет хозяина, я дикий. Но помогу тебе взамен. - Дикий это враг. А ты не враг... Вот, вот голова, - сука катнула к нему погрызенный череп. - Жди, я приведу человека, - Бериллион выпрыгнул из ямы и понесся к Мирису. В уже спустившихся сумерках он стоял вдалеке оттуда, где они начали, на краю раскопанной могилы. - Вот ты какая, - шептал чародей, перелистывая карты. - Я нашел яму, там человеческие кости, - на ходу бросившись оземь и став человеком, выпалил Бериллион. - А я нашел разрытую могилу двухлетней давности, - задумчиво ответил ему Мирис. - И? - нетерпеливо спросил Бериллион. - Посмотри, давно тут ходили до нас? - Да, я вижу следы. Им много дней, к месяцу. - Да... - чуть склоняясь к растерянности, протянул маг, поправляя балахон. - Следов волочения, в прочем, я не наблюдаю. Зато, кажется, здесь была тачка, вон отметины колес. - Людьми ещё пахнет? - Нет, Мирис, только тобой. Так долго запахи не живут. - Что ж, - чародей свернул карту, - что у тебя? Когда к яме пришли два человека, сука вновь ощетинились, но неведомым образом узнала Бериллиона. Она вылезла наверх и по одному перетаскала щенков, чтоб они могли спуститься. - Услуга за услугу, - читалось в ее глазах. Из ямы они подняли останки, как минимум, двоих, и упорное рытьё волчьих когтей дало им ещё один слой костей. Наскоро присыпав яму землёй и пометив ее расположение, они завернули кости в один плащ и щенков в другой. Вернувшись в Регну Медика, Мирис спустился в подвал, выманив у сонного сторожа ключи. Водяную собаку с щенками оставили у его будки, где, виляя хвостом, к ним потянулся сторожевой пёс. В подвале Мирис разложил на каменном постаменте кости, как мог - и оставил записку о том, что произошло. Одна часть костей явно принадлежала ребенку, другая же - взрослому. Кусков савана они не нашли, а значит тела эти если и были выкопаны, то не были похоронены в обычном порядке. Не было видно на них и болезни. - Собаки обглодали кости довольно давно, - заметил маг. Делами моих старателей это могло бы быть, но теперь уж не узнаешь. Но, может, удастся подвести под них личность? Кто знает, может, они пропали? Но вот разрытая могила без гроба, следы тачки... Мне ведь привозили тела на прошлой неделе, и я их ещё не видел... И свежих с месяц назад, - его голос дрогнул, - н-не было. Они спешно вернулись на кладбище, к тому месту, что нашел Мирис. До утра было обнаружено ещё пять несвежих захоронений с рыхлой землёй, непременно соседствующих с брешами в заборе. В подвале Регны появилась ещё одна записка, с приложенной к ней картой. Забрав суку, названную Бериллионом Сигнор, и ее щенков, они вернулись в твердыню. - Зачем тебе эта псина? - спросил с пренебрежением Мирис. - Собака - вернейший друг человека, - ответил ему Бериллион, - они все понимают гораздо лучше людей. Я обещал ей кров. Не думаю, что для неё не хватит провизии в Дансроке, тем более, что эта порода неприхотлива и рада службе. Не получив ответной реплики, оборотень продолжил: - Возьми себе щенка, если тебе одиноко в твоей странности, коей я не ведаю. Ему все равно, какой ты, он будет любить тебя и за небольшое тепло. В замке Мирис, отведя коня в стойло, дрожащими руками взял плащ Бериллиона, из которого показывались четыре бурые мордочки и, прижав к груди, неровным шагом удалился в свои покои. Сигнор последовала за ним. Лёжа в своей одинокой узкой постели, Мирис тихо плакал. Шелк простыней охотно впитывал влагу его слез и черную тушь. Между его рук расположились четыре щенка, свернувшиеся в один большой клубок. Южанину грезилось, как он, ещё будучи угловатым подростком, пробрался тайком от матери во дворец, гудевший в честь прибытия принца, притворившись девушкой. Внутренности жгло интересом: что за человек - тот, кто носит Вран Хелены? Чародей вспоминал, как они водили хоровод вокруг гостей, как хоровод разбился и снова соединился, и как его правая рука оказалась в руке Лириэна. Как хмельной, молодой принц не обратил внимания на названное мужское имя, и... как, в конце концов, направил его в Дансрок, чтоб продолжать учиться магии на ином уровне. Принц постарел, в один миг, в его глазах поселилась тьма. Все эти годы Мирис верил, что однажды снова сможет быть с ним так же близок, и ему будет на что опереться. Эта мечта теперь рушилась. Быть может, он никогда не увидит больше своего господина. Никто и никогда не относился к нему так хорошо, как Лириэн, - думал волшебник, - никто больше не понял его странности, не призрел ее. А принц дал ему нечто большее - смысл жить, трудиться, получить должность, в конце концов, которая позволила ему скрывать свою тоску и срывать ее при надобности. Но прийти, одновременно, и сказать, что все - его вина, его и его убожества - слишком страшно было для Мириса. Он и прежде благоговейно боялся Лириэна, а теперь... теперь тем более. И все же, это его, его вина, что это было замечено и лучший исход - самому покарать нерадивых копателей. В конце концов, Мирис пришел к размышлению, что завтра же вызовет всех, кого прежде нанял, и запрет их, а затем будет наблюдать, не всплывёт ли что новенькое в городе. С этой мыслью он провалился в сон. Наутро начался дождь, и пролил весь день. Кони, чавкая по грязи, медленно шли по заброшенному краю, некогда бывшему столь же живым и плодородным, что и другие земли в ведении Хортусского владетеля. Когда торговый Тансервиль был еще мал, и Видрир властвовал над ним, не предвидя, что однажды станет его частью, когда жил еще на земле Назории народ, единственный наделенный крыльями, здесь колосились хлебные поля и поля хмельные, а дома были богаты и украшены камнем, принесенным с ныне заброшенных людьми Зеленых гор. Но Бежья долина, однажды поглотив эти места, с трудом отступала в свои прежние места. Озера так и остались болотами, прогнив под ее влиянием множество лет. Здесь царила сырость, деревья были низки и толсты, словно бочки. Одежда пропитывалась влагой от самого посещения сей местности. У лагеря, куда они добрались лишь к закату, вещающему промозглую ночь, их встретили, к тому же, полчища мух, слетевшихся со всего болота на поживу. Принц, поддерживаемый с одной стороны Хорминоном, а с другой Штеренионом, спустился с седла и, зло отмахнувшись от отдыха с дороги, пошел с ними к месту наибольшего скопления насекомых. Сползшие, размокшие бинты доставляли ему мучение, но не большее, чем жажда увидеть восемь лет своих раздумий и поисков воочию. В небольшом покосившемся сарае, верно, оставшемся от прошлых хозяев этих мест, стояли в три ряда шесть лавок, на которых, накрытые до поры, лежали мертвые кости. Хорминон, спеша под требовательным взглядом принца, поднял одно из покрывал. Под ним лежало тело девушки, еще едва тронутое тлением. Они вынесли его на воздух, и прочертили вокруг нее на земле круг, а в нем нерваную звезду о семи концах, и в каждом конце по знаку, на каждого из тех, кто правит смертью, и в месте, где не доставало луча, Биэллан воткнул свой посох, прочетрив им перед тем луч. Принц, дрожа не то от холода, не то от любопытства, стал читать нараспев своим гулким голосом на мертвом языке древние слова заклинания. Время для Лириэна стало густым, как смола, и едва начинающую подкатывать боль он не чувствовал. Он весь превратился в зрение. Словам вторил дождь, словно грозная музыка. Где-то в отдалении прогремел гром. Речь принца затихла, закончившись. Только он сделал шаг и положил руку на посох, тело дернулось, и ожило, и взгляду принца предстала новая картина - он будто разделился надвое, и одна его половина действовала и видела от его тела, другая же - от поднятой к жизни девы. Стоя, он одновременно чувствовал, будто лежит, и тело было ему необычайно тесно. Ощущение это было необычно, но, тем не менее, не неприятно. Он приказал ей встать, и невольно дернулся - его собственное тело хотело исполнить это также. Мертвая встала, и, будто в недоумении, огляделась. Принц велел ей поднять руку, и опустить, и поднять вновь. Новый инструмент чаровал его воображение. Оторвавшись от посоха, он сам шагнул в круг, и коснулся холодного лица. Ни тени жизни в нем не было, глаза были мутны, и пересечены черными полосами высыхания. Лириэн велел ей говорить - и почерневшие губы разомкнулись, и скрипучий голос огласил тоскливый вечер, произнеся первую строку заклинания. В этот момент силы оставили принца, и он упал на одно колено, снедаемый вернувшейся болью. Другая же часть его сознания, уже довольно обвыкшись в мертвом теле, велела покойнице тут же броситься к нему и подать руку, чтоб подняться. На удивление, рука эта, при жизни слабая, теперь была тверда. Биэллан, потянувшийся уже к посоху, остановился в изумлении. Принц излучал победу. Оставив Лириэна, девушка направилась к его коню, и принесла ему флягу. Подняв ее, принц провозгласил победу. Время вновь потекло так же, и он обратил внимание на то, что никто не разделяет его радость. - Лириэн,.. - начал свою речь Хорминон, - это чрезвычайно опасно для разума. Никто из нас не рисковал оставлять действие этих чар надолго. В твоем же состоянии... - Мой друг, мертвец теперь резвей и сильней меня, как же не праздновать мне? Скажи же, вы успели исследовать, почему прибавляется мощи у тех, кто при жизни силен не был? - ответил ему принц, так же будучи очарован. - Да, прибавляется, - проронил слово Биэллан, - и разложение тел приостанавливается на время поднятия, но после, после - возвращается вспять с прежней силой, но природы того допрежь не изведали. - А пробовал ли ты призвать к жизни не одного, но многих, хотя бы двоих? - не унимался Лириэн. - Нет, не вздумай, - хором произнесли оба чародея. - Это что разделиться не на двоих, но на троих, - меланхолично заключил Штеренион, - еще сильнее сводит с ума. Мы не решаемся на такое, - пока, пока. Но, позволю себе вставить и свой медяк в эту казну: магия не порождает никаких изменений в... материале, но, все же, влияет на окружающую среду и на призывателя. Некромантия требует чрезвычайного напряжения магических сил, и высасывает их из земли, из воздуха, из человека. Мы все чувствуем огромную усталость, когда хоть один из находящихся здесь проводит опыты. Не сразу, нет - но со временем, когда затраченное на само заклинание исчерпается. Только чудом или твоим великим могуществом можно объяснить, что я еще не валюсь с ног, о, принц. - А оказывает ли это действие влияние на другие заклинания? Без лишних слов, все чародеи одновременно зажгли на своих ладонях небольшие огни. Видимые лишь принцу, магические ветра, сосредоточающиеся в местах использования заклинаний, нисколько не рассеялись над покойницей, но только появились новые завихрения, отходящие к огонькам. Огромный поток силы, перетекающий через него, пожирал основное течение, тянул понемногу силы из окружающего мира, но не пресекал полностью движения магических сил, не заставлял погаснуть огни. Более того, пусть и бурен был этот поток, но общей мощи естественной магической наполненности с лихвой бы хватило на несколько таких же. Лицо Лириэна как будто налилось новой жизнью. Собранные в разных краях, с трудом добытые сведенья были верны, вплоть до остережений. Сотни и тысячи лет маги и волхвователи всех стран алкали прервать движение естественного круга вещей, и путешествовать мгновенно во времени и пространстве, вращать невозвратное вспять и вызывать мертвых. И если первые три дела в большинство времен выходили за грань человеческого воображения, то взывание к мертвым - всегда было предметом изысканий. И живущий в глуши шаман, и блистающий в столице ученый муж всегда были едины в этом порыве. И пусть в каждом народе хватало обоих видов искателей, наибольшего расцвета, как многие другие науки, достигла и эта - в Назории. И счастье любого, кто взыскует запретного знания - пусть царство ее и погибло, но над ним не поселилось новых народов, не разразилось кровавых сеч; только ветер гуляет, занося песком ее обломки, разрушенные больше не бедствием, а временем. В таком затерянном городе Лириэн, пробравшись туда с группой других таких же безбашенных, желающих найти ценности в проклятых землях, упорно искал много лет уж тому магическую башню, и была ему удача - он смог отыскать в песке книги, пусть источенные временем, но живые, и на их ветхих сухих страницах отыскать слова и обряд, чтоб нет, не вернуть успошего к жизни, но заставить восстать его тело, прежде чем они рассыпались в пыль. "Очерти звездой мертвую плоть, о восьми концах, и напиши в них заклятья всех сил в каждом острие по одному, и одно острие сотри..." - так все начиналось. Сколькие земли измерил он шагами, чтоб отыскать знаки, что заговаривают каждую из сил, кроме времени! Язык тех знаков далек был от нынешнего языка любого из народов; Сама Нерейдэ Меиди говорит на том наречии. Сколько запретных троп прошел принц, чтоб увидеть, как колдуны пытаются говорить с духами умерших в дыме курений, ища ответа, чтоб больше узнать об обряде, чтоб очертить защиту для призывающего, и чтоб мочь развеять чары при надобности! Теперь чаяния эти стали реальностью, и был восстановлен порядок действий, пусть и с оговорками. Еще много было работы, чтоб получить хоть какую-то пользу, но все же, все же! Покойница, перемещаясь за своим господином, была устойчива и послушна. Со временем, все неудобство, которое причиняла необходимость руководить ее действиями, ушло, и теперь, уже через несколько часов, принц распоряжался ей как живым слугой, с той лишь разницей, что слов для этого было не нужно. Уж вечер принц проводил свое время, обсуждая с Штернионом природы ран при жизни и по смерти, полулежа на постеленном прямо на землю ковре. Лириэн не переставал удивляться своему выбору: Штернион, будучи даже на несколько лет старше, все еще не утерял юношеские рвение и любопытство, пусть не объездил весь мир. Хорминон нанял его в Регне Медика Тансервилля после размолвки с городским распорядителем медицинских служб, и с тех пор, эскулап по роду занятий, с небольшой способностью к магии, он стал незаменим в деле, что начал принц, а еще прежде - в деле магического целительства. Но мир живых, в прочем, был для него равен миру мертвых: Штернион интересовался более переходом между ними. В первый момент, с благоговейным интересом смотря, как покойница снимает с принца дымчатую на этот раз одежду, открывая его взгляду сбившиеся и потемневшие бинты, анатом ахнул, как все, но - от восхищения, не иначе. Когда он отрывал первую полосу, то имел вид, будто разворачивает дорогой подарок. Язвы на теле Лириэна вызывали у него неподдельный интерес, и он не мог прекратить поток своей речи, полной удивления: - Кто прежде меня перевязывал эти раны? Искусный человек, пусть и не ученый, ученый бы заворачивал иначе. Но какое старание! - Настимин, мой слуга, что я отправил с письмом, когда съезжали с дороги. - Верно, он имеет родственника из нашей братии, или сам был серьезно болен. Но как он ни старался, кое-что да упустил. Несколько месяцев, Лиинни, несколько месяцев ты, о, принц, живешь подобно мертвому в гробнице, но раны - как свежие, только едва начали затягиваться. И резаные, и жженые, но все больше рваные. Одного только не могу я уложить в своем разуме - почему же никто не осмелился сшить их? - Верно, старицы страны лесов и болот не знают способа обеззаразить дратву, а я не имел ни сил, ни мысли об этом. - Крепкие вина у них не в чести... Что же, позволишь мне? - Здесь... а, в прочем, почему же нет? Скоро была готова и игла, и нить, и свежая ткань - но только как ни старался Штернион, но проколоть кожи не смог. Уже теряя терпение, принц сам вогнал тонкое острие себе в левую руку, пересеченную от плеча двумя глубокими разрывами. Боль вернулась в свои права, как будто никогда не отступала, но Лириэн сдержался в спокойствии. Несколько долгих, мучительных часов так они и действовали вместе - и крупные раны закрылись, но сотни мелких, все так же мокнущих порезов еще покрывали бледную кожу. В ход снова шли бинты. Холодные жесткие пальцы внимательно провели и по обветренному ожогу, украшавшему теперь одну половину лица принца: - Почему же ты не закрываешь его? - Едва ли у меня была хоть одна мысль об этом. Боль пронизывает, не делая исключений, - бровь, некогда грациозно изгибавшаяся, но теперь лишившаяся конца, поднялась, показывая иронию. Корка из засохших лимфы, крови и сгоревших остатков кожи треснула и засочилась бледной жидкостью, - ты сам видишь, эта часть моего лица теперь недвижна и едва ли чувствительнее остального. Губы принца под жестким рубцом, стянувшимся еще в первые дни его мучений, остались расслабленно приоткрыты, тогда как с другой стороны плотно сжались. - Правда и это. Прости меня, но в этом есть некое свое очарование. Особенно в том, что, несмотря на твои раны, о, принц, ты путешествуешь, пусть и с черной вестью. - Пусть и приходится прибегать к помощи поддержки, чтоб свершать свои обычные нужды. При моем весе, неприятное исключение. - В прочем, а что о весе? Ты, говорят видевшие тебя ранее, заметно похудел, о, принц. - Едва ли это сделало мое тело легче - Лириэн болезненно рассмеялся и тут же кровь подступила к его горлу. - Штернион, - вмешался пурпурный маг в разговор, - род небесный непохож на род человеческий. Тем более, тот род, что ведется от Души Морозных Вод. Магия пронизывает эту плоть, но и она не может нивелировать всего. - В прочем, есть некая грация и в том, что ты, о принц, можешь шутить в своем положении. - Единственное, что со мной осталось, - заключил Лириэн. - Немногое, что еще тянет меня к жизни. Ни одна простая радость - ни пища, ни вино, ни женщины - больше не имеют шанса меня тронуть. Но, в прочем... - принц проследил за мерными шагами покойницы, - я еще наслаждаюсь могуществом. Жизнь едва теплится во мне, но, как кровь, из меня течет магия; едва ли я замечал это раньше, и едва ли нынешние успехи казались бы мне особенно значительными, кроме последнего, конечно. В прежнее время я прошел бы порталом сюда, без всех проволочек - но теперь сомневаюсь в себе. Я мог бы прилететь на крыльях - но не имею сил залатать их. Зато какой восторг ощущаю я, когда могу сам помочь себе хоть в чем-то! Вы, друзья мои, верно, меня поймете, привычные в своей твердыне к свободе как от оков общества, так и от его помощи. - Едва ли, о, принц, мы отказываемся от помощи общества - усмехнулся Биэллан. - Мы не сеем, не собираем, не ткем, занятые одной лишь наукой, но, все же, каждый из нас, и правда, ощущал подобное. - Разве же вы покупаете все эти прекрасные, несомненно, блага у людей? Не отсылает ли вам их из налога градоначальник Тансервилля? - принц вперил в Биэллана подернутые туманом очи. - Налог и есть помощь. Нас содержат за то, что мы защищаем. - Биэллан, как мы расстанемся, пусть ты возьмешь с собой пару учеников и поедешь в Амазивию, что у Великого леса, и посмотришь, как "нашу защиту" воспринимают люди. - Быть может, Лириэн, ты и прав... - Тем не менее, я желаю, чтоб ты исполнил мою просьбу. Не нравится мне ни слух о нашем деле, который уж просочился к самой границе, ни сама эта деревня и ее чудища и тяжебщики. Взглянуть бы на хронику по ней, да дорога в Хорт удлинит гораздо более важное путешествие.