За что лишают покоя

Едва забрезжило утро, они вновь выдвинулись. — Вениар Хортус, владетель этих мест, распускает своих крестьян, — фыркнул Лириэн на удаляющуюся деревню, — Стражу границ тоже, хоть оттуда и не жди особенного врага. — Ты скажешь об этом Королеве? — спросил его Бериллион. — До Эвалора еще много дней пути, мне доехать бы, — процедил принц, — в прочем, что буду я говорить об этом сестре, что нет — едва ли что-то будет иначе. В такой дали и тиши любой расслабится. И в таком богатстве. — В чем же богатство этих земель, о, Лириэн? — В их выгодности, Бериллион, конечно. Людям не так много нужно, зимы не так уж холодны и долги, поля обильны — огромный выход зерна, овощей, дерева. — А что же люди? — Здесь люди не как у тебя на родине, на господ вилы не подымают. — Вчера мне показалось, они не чтят тебя как бога, как унгорейцы своих власть предержащих. — Верно. Я дух злой и нежелательный. Отказать мне нельзя, но и терпеть нелюбо. — А королева? — О, это совершенно другое, — почерневшая манжета вновь окрасилась бледной кровью, — ее одежду разорвали бы на святыни, ее завалили бы мольбами. Она есть символ милости. — Как это странно, о, Лириэн. В наших землях князь — слуга народа так же, как народ — слуга князя. У нас принято собираться всем миром для решения дел, и каждый может требовать. В землях же, что я прошел с тобой, мир совершенно иной. Царская семья и Унгореи, и Дня — наместники богов, но едва ли добрые, когда столь жалок народ, что прячется чужаков, что молит о помощи. Не так представлял себе я великие державы. — В том и дело, что они велики, Бериллион. В твоих землях сама жизнь диктует так. Большие же города требуют много больше управления и стечения благ из деревень. Непрестанного стечения и непрестанного управления. Реннарена ли, вершина всего этого, Амарис ли, не имеют свободного мгновения, пусть и кажется иначе. Рои чиновников, не прерываясь, принимают и отдают обращения, объединяют их и разъединяют, передают от королевы наместникам, от наместников приказам, от приказов глашатым и обратно. Тысячи магов и почтовых служащих передают эти распоряжения. Такая сложная система не может жить без жёсткого контроля и, к прискорбию, без ошибок. Селение это, когда прибудут сведущие люди, будет наказано, несмотря на его горе. В каждом селище должен жить чародей, врачеватель, учитель письма. Я не говорил им этого, только чтоб им не было причины возненавидеть меня воочию. Я не для передачи просьб, пусть и моей дурной славой они основаны. Но слухи — не причина неповиновения. — Но, все же, правдивы ль они? — Помнишь мага, что был найден со мною? Пред смертью своей он обещал клеймить позором мое имя среди учёных умов. — За что же, о, принц? — Ты узнаешь это в Дансроке, мой друг, — Лириэн улыбнулся, как всегда, одной половиной обезображенного лица. Дальше несколько ехали молча, но вдруг принц сам заговорил: — Не ведаю я, чем кажусь тебе, Бериллион. Уж верно не думал ты о моей личности, когда нашел растерзанным там, в степи, когда спас мне жизнь. Но, боюсь, будет звучать прискорбно тебе известие, что я не покровитель добра и праведности. Не случалось мне ступать на этот путь. Я любопытство, я познание, но с тем я за душой имею каждого греха. Ране я гарцевал своей силой, был добрым воином, и добрым ученым. Но случилось так, что звук моего родового имени не возымел однажды действия. Не впервые, но этот раз был не в ряд с остальными. Ведаешь ли, за что получил я эти мучения, что разъедает меня изнутри? Я был уже не мальчишка, но — потерял на время способность ясно видеть, я сам взрастил свою муку. Живет, ходит, спит и вкушает пищу женщина, что решила опутать меня своими чарами, не взглянув на древний меч и обет быть с ним как быть с женою. И я внял ее зову, и был с ней, и счастлив был, и молод, и казался всесилен. Но меч мой не велел оставаться на одном месте, не искать нового, и выбрал я меч. И, сколь бы не вила она вокруг меня кокон чар ли иль паутину чувств, и покинул я ее, оставив ей все, что было со мной там. Верно, она не опечалилась моему уходу, но пребывала в ярости, и ярость моей свободы толкнула ее воззвать в иные земли, и призвать из них демона, и сказать ему одно желание — рассеять прах мой. — Была ли она неправа в этом? Она любила тебя, верно, больше рассудка. — Я здесь, — зловещая улыбка не покидала лица, — и, значит, нисколько. Любовь прекрасна, но не когда идет в разрез с долгом и, тем паче, разумом. Как может исцелить это чувство, так может и убить, ты сам видишь это; а прекрасна ль смерть от такой руки? — От руки того, кто любит тебя? — От руки, что желает владеть тобой безраздельно в силу своего чувства. — Едва ли. Но в наших землях есть и такой обычай, когда кто-то желает уйти по своей воле — и лишь любящий может воздать ему долг, оборвав жизнь. Эта традиция воспета и прекрасна в героизме обоих участников. Знаешь ли ты, о, принц, песнь о Веге? — Да, Бериллион, знаю. Но как бы ни был хорош слог, в столице придворные поминают ее во мрачном ключе, когда дело их рушится: «Слепой рукой на прогнившие доски Был брошен вызов, как ржавый серп, Судьбе, и князю, и старым мойрам — Там сын от матери принял смерть…» Страсти той песни невнятны слуху большинства лианейцев, пусть они и велики для народа, некогда сочинившего ее. В прочем, мне она нравилась другим — никогда не видев края лесов и болот, я мечтал узреть, как вы живете на самом деле, узнать, действительны ли все мелочи, описанные в этой песни, и в других сказаниях. — И что же? — Как все, что живет, что-то уже скрылось под спудом лет, но, все же, я видел много похожего. Полагаю, некоторые из суеверий твоего края так же древни, как весь человеческий род, язык, в первую очередь. — Принц, — внезапно подала голос Сайэруна, — Сияющий Защитник, ты ведаешь многое и многое — так ответь же и мне: есть ли схожесть в сих землях и с моей родиной? — О, Сайэруна! — принц попытался сделать выражение своего лица менее зловещим, — Лес, мог бы я сказать тебе, полный призраков, где недавно мы проезжали, но буду неискренен. Есть много в этом мире прямого наследия твоего: и книги магии эльфов, и многие законы, и умения в сельском хозяйстве и обработке материй, и даже камня. Было даже время, когда Трерианной правил родившийся в вашей земле. Тогда было похоже и более, ведь только была заря государственности — царь Орда Ниардария принес в свои новые земли многие институции, многих из которых сейчас уж и в помине нет. Вряд ли, в прочем, это скажет тебе что-либо: по твоим словам, не ко всем была милостива Эльвия так, как был милостив к нам Эргедрок. Рагнар и Мариэль принесли свет просвещения и порядка в эти земли, но кто говорил, что имели их в землях родных, а, тем более — соседей царства Ургандкан. В размышлении, девушка замолкла. Лириэну казалось, что Сайэруна чем-то похожа на него, и не только одним ужасом. Кто знает, может, это была не попытка найти хоть что-то знакомое в новом мире — вдруг это был тот же зов, что толкал его всю жизнь искать сокрытого? «Нет, нет же, — одернул он сам себя, — танцовщица! Сколько видел ты, Лириэн, паяцев, ремесленников, слуг, блуждающих умами горе? Ни единого» Но, все же, игла сомнения кольнула принца. Он внимательнее стал смотреть на девушку, держащуюся теперь за спину верного слуги; Сайэруна так и не смогла поладить с лошадьми. Небесный оттенок кожи делал гостью из иных земель похожей на мираж; дополняла это и верхняя ее одежда, сшитая из неизвестной принцу материи, плотной, но почти не имеющей цвета. Теперь Сайэруна казалась старше, чем в начале их путешествия: неглубокие морщины уже проторивали себе путь в уголках ее глаз. Сколько же ей лет? Раньше Лириэн считал ее младше себя: юношеская гибкость, по-детски раскрытые глаза, отрывистые манеры Сайэруны казались ему верным подтверждением такой догадки; но с ними не вязалось то, как она рассказывала свое прошлое. Слишком спокойна она была, как будто испытанный ужас уже был знаком танцовщице. Была ли у нее семья? Сайэруна никогда не говорила о том: ни о родителях, ни о муже, ни о детях. Были ли у нее родные вовсе? Какая-то тайна мерещилась принцу в ней. Желание ее разгадать, казалось, даже разгоняло кровь, наливая коченеющие члены тяжёлым теплом. На мгновение мысли принц даже переставал чувствовать, как алыми искорками отражались движения, стеснённые порядком истершейся тканью. В прочем, вторым размышлением, которое теперь посещало принца, было именно это: с завистью к себе самому он вспоминал ту лёгкость, что пребывала с ним раньше. Как бы непринужденно мог бы он напоить Ворона черной кровью демона, если бы не эти оковы плоти! Древние старики, и то не все испытывают сие мучение - вечный холод смерти, берущий в кольцо, лишающий столь привычных движений, но возвращающий вместо них боль, изредка покрываемую бесчувствием. В прочем, это ненадолго - он встал с одра лишь чтобы вновь упасть на него, свершив правосудие. Свершив его - подумать только - одной лишь силой разума. Давно канули в Лету великие чародеи прошлого, что повергали армии ниц. Демона же не имел счастья победить ни один из них... в прочем, так можно было сказать лишь о великих. Существует легенда, что Пряха однажды вплела в свою нить жемчужину, пусть та и была кровавой: невзрачный юноша из Браввора вернул демона в свою темницу , пусть и заплатив за это жизнью и став одним из стражей, что соединяют мир живых с миром мертвых; так замок магов стал не только известен, но и велик, были построены доселе поражающие воображение обводы стен из самого ценного камня. Однако, сколько бы самоотверженных воинов не выпускали впредь его ворота, большего подвига не снискали; вскоре заботу о демонах у них забрали Иттилиэны, и вовсе вся работа воюющих словом сошла к распугиванию призраков и поимке бешеных зверей. Нет, и эти существа были опасны, но мировое благополучие не разрушить случайно проспавшему Мэйрабэлл василиску или мертвецу, яростно ищущему мести. Даже беспокойным воинам, что ищут пристрастные души, несть мощи опустошать страны. Тогда, в далёкие времена, до которых едва доходит теперь неверная людская память, когда тот, кто, говорят, теперь носит имя Стража Сумерек, сражался со страшным безумцем, когда ещё гремели отголоски войны богов, сама земля входила в неистовство: не вовремя сменялись времена года, бурные потоки вырывались в не предназначенных для них местах, горы раскалывались и возносили облака каменной крошки к небесам; все, что могло из нее вырваться, вырывалось - и тени умерших, не принятых в загробный мир, витали над руинами. И голодные, лишенные крова и земли народы спешили лишь в одном - первыми напасть на соседей. Так пал Арвалор, так родились королевство Дня и его соседи. Второй раз Лириэн сам прервал себя на мысли: в каждой земле, где он ни был в последний месяц, случалось нечто необычное, невиданное, предвещающее скорую бурю. "Быть может, вновь боги воюют?" - хулительная догадка пронизала сознание: а вдруг, вдруг поднялись новые богжества, моложе и сильней Судьбы? Нет, что можно сделать против Лиинни? Она сурово наказывает тех, кто смеет перечить ее слову. Но все же, страха Лириэн перед Судьбою не чувствовал, но больше был зол на свое бессилие, и в мрачных его размышлениях черными щупальцами тянулись не менее черные помыслы. Казни, что он готовил в своей душе, были жестоки; и тем более жестоки, чем больше были его страдание и... нерешительность. Нередко представлял он себе час воздаяния, час, венчающий его жизнь, и все блеклей в мыслях был сам принц, и ярче был демон. Лириэн не нуждался в зеркале, чтоб видеть - теперь он слаб, и одной своей волей с трудом покрывает путь к Эвалору, за благословением Реннарены, и затем - за благословением Меиди. Кожа его трескалась, и под ней, хлюпая, ходила разорванная плоть, то и дело теряя чувство. Склизскую боль притупляло зелье, но в его вкусе явно чувствовалась смерть, и послевкусие сквозило ядом. Сознание удерживалось в своих покоях, но, казалось, только до поры, покоряемое невыносимым ощущением. Как же ему сражаться? Прежний носитель обета, его двоюродный дед Саластаран, шел в свой последний бой в зачарованных доспехах, изготовленных ещё до темных веков, с мечом и щитом. Те доспехи были впору четырнадцатилетнему Лириэну - но теперь он был выше и шире в плечах; пытаться удлинить их было бы святотатством. Меч требовал сноровки, или чтоб, хотя бы, его держала крепкая рука. Щит... можно было бы найти нечто, что могло бы защитить от чар демона, но - как нанести ему удар? Раз за разом принц перебирал в памяти все заклятья, что когда-либо видел и благодарил отца за то, что тот передал ему особенный дар памяти - абсолютное, ничего не упускающее видение не только своей жизни, но и жизни родственников по небесной крови. В песках, с повесами, что ищут золота погибших народов, Лириэн находил и книги, - жители покинутых городов Назореи были искуснейшими магами в истории: принц отсылал в Тансу пергаменты, подписанные забытыми именами. Нвадаш, целительница из храма Меиди, оставила ему заклятие, способное излечить от теплового удара и лихорадки. Наагаш был подписан свиток, превращающий чернила в бесцветное масло, не портя пергамента. Сарогансар, видно, умудренный знаниями, знатный человек передал через время в письменах рецепт мази для перепонок на крыльях, делающей их прочнее на разрыв - несомненно, важное знание для тех, что имели крылья, но все это были простые, невеликие вещи, если, конечно, не считать того знания, над воссозданием которого сейчас трудились лучшие маги Дансрока. Ни рецепта яда, что отравлял бы не только живое, ни заклинания, например, способного изгнать все магические потоки, ни того, что могло бы разорвать демона на клочки. Принц снова перевел взгляд на Сайэруну. Вряд ли она могла знать что-то, что могло бы ему помочь, но... Ее инаковость источала неуловимый флер надежды. *** Бериллион чувствовал острую неловкость. Он боялся спросить Лириэна о чем-либо, хотя желал - о многом. Принц казался спокойным; едва ли кто-то из людей мог бы быть так непоколебим в сложившейся ситуации... меж тем, юноша видел незаметные, настораживающие вещи: каждое действие Лириэна было плавным - но медлительным. Он время от времени оборачивался, будто на звук - без самого звука. Быть может, чуткие уши принца действительно слышали нечто вдалеке, но вероятнее то был другой звук, далёкий... иначе. Бывало и так, что принц начинал, казалось, какое-то действие, но через миг рассеянно прерывал его. Нечеловеческой половиной можно было объяснить многое, но Бериллион чувствовал - его спутник говорит с собственной смертью; сам не надеется на исцеление. Можно было лишь поражаться тому спокойствию, той устремленности, в какой Лириэн пребывал - неизвестно, сопротивляясь року или приняв его. Об этом Бериллион и боялся спрашивать. В прочем, боялся не он один, и не понимал - не он один. Пусть и с трудом, принц удерживал в секрете свои переживания, не делясь ими ни с кем. Пожалуй, возьмись он размышлять о будущем - непременно бы сдался; досада же и злость останавливали время, скрашивали головокружение отблеском ярости, штопали прорехи в сознании. Пожалуй, единственное, чего Лириэн действительно ждал, была встреча с сестрой. Первая за столько лет - и последняя. В прочем, все, что должно было произойти в будущем, было для него в последний раз - но, в конце концов, принц половину жизни готовился к одному, единственному бою, из которого он не выйдет живым. Жаль только - все приготовления были недостаточны. *** Дни тягостно переливались из одного в другой. Места становились все более обжитыми, дороги - все более проезженными. Не было нужды останавливаться на отдых в поле - Настимин особенно был рад этому. Лириэн же наоборот - все сильнее тяготился обществом подданных Дня: связанные традицией, наперебой старосты деревень пытались оказать лучший прием; сам связанный той же традицией, принц не мог отказать. С трудом удерживая тяжёлый комок в горле, он слушал славословия и ужасания, сам что-то говорил, пытаясь сделать свою речь как можно более разборчивой, отчего по губам текла липкая жидкость, сочащаяся из трескающейся на лице корки. Кроме вдохов и выдохов, к его основным ощущениям добавились приступы тошноты - слишком часто, чтобы он мог их не замечать. Тело его не желало принимать человеческую пищу. Пожалуй, не будь той травы, что лишала ощущения боли - он бы не смог владеть собой в такие моменты, покорно сглатывая слюну, перемешанную с кровью. Принц все ещё старался пускать ее в ход как можно реже, и не только потому что та была отвратительна: запас не был бесконечен, а отсутствие боли не давало и понять, когда ткань, проеденная бледной кровью, рвалась, и когда грязь, все же, преодолев бинты, забивалась внутрь, во все ещё горячую, бьющуюся в такт сердцу, глубину. Нестерпимо, невыносимо хотелось скрыться - особенно тогда, когда начинало мутить, срывая всякую возможность к концентрации. Только - куда? Неизвестно, что было хуже, сон или бессонница: оба эти состояния таили видения, томительные, мучительные, полные всего того, чего сейчас Лириэн ни за что не хотел бы ни знать, ни видеть. Силуэты неизвестных людей, нечеловеческих ли существ проплывали перед его взором - все как один, полные муки, ведомые ли, источающие ли зов, пронзительный, томительный, призывающий идти - но не дающий направления, лишь тонким звоном отдающийся в голове. Ночами принц сидел, наклонив голову как можно ниже, на полу, ладонями, словно паук свои нити, ощущая каждое движение досок. Несмотря на покой ночи, они, все же, изредка двигались, вырывая его из плена дремоты. Но - не всегда. В одну из этих мучительных ночей явился Лириэну сон: в клубах синеватого дыма предстало перед ним огромное существо, не похожее ни на что, виденное им ранее. Было оно человекоподобно, но лишь отчасти, сплетенное больше из полос света и тени: полумужчина, полуженщина, ноги пусть оно имело две, но три руки, одна из которых росла от грудины, и была не правой и не левой, а словно собранной из двух половин, с шестью короткими пальцами, гнущимися в разные стороны. Две обычные руки были на половину длины сожжены до угля, и были подобны ещё горячим головням. Третья же оставалась цела и беспрестанно ползала по странному телу. Восемь грудей было у этого существа, и каждая сочилась молоком, капающим на землю — но капли эти нисколько её не увлажняли, и текли в пропасть, не принимаемые. Одна нога утопала в темноте пропасти, зияющей в земле; другая же была над землёю поднята и твердо держалась на дымной подушке. Глаза явленного не имели ни радужек, ни зрачков, и словно были заполнены тем же дымом. Существо выкатывало их, словно от усилия, и будто бы пыталось что-то сказать, но губы его, лишенные цвета, размыкались лишь для того, чтоб показать, что меж ними нет отверстия. Набегал ветер, то принося темноту, то унося прочь; и когда становилось темнее, существо уменьшалось, и напротив — едва становилось светлее, росло. Оно протянуло руку, слепо, только в надежде найти что-то, и рука наткнулась на камень. Схватив его, виденье принялось истезать себя острыми гранями, но, протыкая кожу, камень не вызывал кровотечения. На принца пахнуло смрадом гниющей плоти. Бросив камень, рука вновь потянулась, и теперь цепко схватило Лириэна за руку, и потянула к себе. Ветер принес тьму, и существо стало уменьшаться. Сила оставляла его, и, притягивая, оно рухнуло на колено, и село на дым, погрузившись одною ногой в пропасть до самого бедра. Рывок этот бросил принца вперёд и, словно обрадовавшись, странная рука перехватила его за ладонь и втиснула его пальцы в одну из ран, нанесенных камнем. На удивление, она была глубокой. Плоть эта не была похожа на плоть, а больше — на упругое тесто. Толщиной оно было в длину той же ладони, а дальше, когда рука сильным движением подтолкнула принца, была пустота. И в этой пустоте был жар, и было едва слышное колыхание, словно бы билось сердце. У самого лица принца двоякая ладонь сложилась в подобие молитвенного знака. — Чего ты желаешь, о, имеющее жизнь? Пальцы показали несколько непонятных знаков, и указали вверх. Выражение странного лица было вопросительным. — Там нет ничего, только лишь жар, и стук сердца! Гримаса вопроса сменилась огорчением, а рука вновь толкнула Лириэна, так, что его собственная погрузилась в рану до плеча. Ветер снова нагнал тьму, и пальцы принца коснулись внутренней стороны спины существа. Бесцельно перемещаясь по ней, внезапно принц наткнулся на что-то мягкое, не возвращающееся к прежней форме после прикосновения. Странная рука, засуетившись, тоже пролезла в отверстие и раскрыла его в разные стороны. Заглянув между ее пальцев, принц увидел мерцающий сгусток, изредка пробиваемый молниями. Он был пластичен, но не давал отщипнуть от себя. Взглянув вверх, принц обомлел: губы, не таящие за собой рта, улыбались. В сочетании с не имеющими выражения пустыми глазами, улыбка эта казалась жуткой. Голова существа кивнула, словно подтверждая что-то, а рука, выскользнула из раны, стала показывать, как будто вырывает что-то наружу. Не в силах ослушаться, Лириэн сжал неизвестную материю в кулак и дёрнул на себя. Ветер разогнал тьму, и увеличивающаяся фигура стала трансформироваться: из бедер и из плеч ее начали расти новые ноги и руки, не имеющие ни кистей, ни стоп, но снабжённые перьями. Дым рассеивался. Существо медленно стало подниматься в воздух на маленьких крылышках, увлекая принца за собой. Рука, растущая из грудины, необычайно быстро, так, что не заметил бы глаз, метнулась, обхватила Лириэна поперек туловища и отшвырнула на землю Существо медленно поплыло над пропастью, не оборачиваясь. В кулаке у принца остался только кусок оболочки, измазанный светло-серой кровью. Мелкие разряды до сих пор пробегали по ней. Убедившись в том, что это кровь, принц почувствовал в себе странное ощущение: его пальцы покалывало, словно он коснулся едкой жидкости, Лириэн будто слышал движение крови в своем теле, стук сердца, и все отчётливее, все громче. Вскоре этот звук заполнил собой все, и только тогда сон отпустил его. "Что это было?" - спросил было себя принц, но осекся на мысли: знакомый шум вновь поднимался, звенел в ушах. Сердце билось как будто чаще. Запахи и звуки сна все ещё были здесь, хотя видение исчезло. До рассвета оставалось несколько часов: туман ещё только поднимался за окном, озарённый розоватым светом Радданы. Переводя одни только глаза из угла комнаты в угол, некоторое время принц осматривался. Все то же, что было и вечером: составленные вместе лавки, укрытые вышитым покрывалом, ровный досчатый пол, дверь, скрепленная досками накрест. Редкое щебетание насекомых, медленное дыхание спокойно спящего Настимина. Убедившись в хотя бы временном, но одиночестве, Лириэн встал, медленно, опираясь на стену плечом. Еще медленнее, тщетно стараясь не издавать ни звука, двинулся к окну. На ощупь, закрыв глаза, пытаясь смерить боль и не вскрикнуть. Створка открылась со скрипом. Влажный, маслянистый, пахнущий сочной травой и приближающимся дождем воздух полился внутрь. Принц стоял, боясь пошевелиться, и смотрел на дома, сараи, хлева, покрытую туманом рощу за краем селения, дорогу, двумя колеями уходящую вдаль. "Как же спокойно, - думал он, - когда ещё раз будет такая возможность - побыть только наблюдателем". Нечеловеческие глаза Лириэна видели каждое живое существо до самого горизонта, слуху был доступен шум листа, падающего с дерева в соседнем лесу - стоило только прислушаться. Здесь, в отличие от покинутого Великого Леса, везде била ключом жизнь: ночные звери совершали свои обычные прогулки, дневные - спали в подземных норах, в зарослях кустов, на ветках деревьев. Где-то далеко в поле блуждал человек по одному ему ведомой нужде. Ни призраков, ни иных чужеродных людям созданий - лишь обычная ночь. "Лириэн, ты здесь тот призрак, чужеродное существо", - принц едва заметно улыбнулся сам себе. Наклонил голову, и, секунду поколебавшись, сплюнул вниз, на скат крыши пристройки. Кровь, разъедая тес, зашипела, тонкая струйка быстро уносимого ветром зловонного дыма потянулась в воздухе. Вопрос того, что же он такое, редко заботил Лириэна: на это уже дан был ответ. Когда-то, в незапамятные времена, в местах, где ему никогда не доводилось бывать - и едва ли удастся - жил человек, наделённый властью сотворять жизнь. Не был он ни создан для этого, ни пожалован этим - не как Нерейдэ Меди и не как четверо богов, между которыми та разделила эту грань своего могущества. Откуда он взялся, Савайен, тоже знала одна Нрейдэ, если знала. Верно было только одно: он был. Не принятый в ряды богов, переросший звание смертного, затаил он злобу, и блуждал, поглощённый ею, между мирами. И встретил Савайен Реку Времён на своем пути - реку, что течет без начала и без конца, и отделяет мир живых от мира мертвых. Там, на серых ее берегах, мрачная жажда странника вылилась в цель: из вод реки, что способны растворить в себе все сущее, и песка, что один способен сдержать ее, сотворил Савайен девять чудовищ, и вдохнул в них жизнь. Так родились и солнцеподобный Тарсис, и хозяйка Вереты, Ранатю́р, и любимица эльфов Моргена, и строитель летающего города, который все ещё, может быть, летает где-то в небе - Эа́ндар, отец царя Эскамеллиона, и предсказательница Ваиллэ́, и властелин подземного мрака, Чартаран, и Кэлладин, говорящий с тенями, и душа огненных пустошей, Артару, и Тэйовингу, душа морозных вод - отец его собственный. Велик был каждый из них, ведь, в первый миг своей жизни ужаснувшие мир, они, не как их создатель, были богами приняты, слились с ними воедино. И, как не спаслись боги от яда зависти, так не спаслись и сии - из всего обширного рода их уцелело едва ли больше десятка. Несмотря на мощь крылатых тел, покрытых крепчайшим панцирем, несмотря на точнейший разум, острейшие чувства - они не были неуязвимы, хоть так легко было поверить в обратное. Как сам Лириэн верил в свою неуязвимость ещё не так давно. Этот ответ был дан давно; но вопрос того, почему бледная кровь принца так тяжела, и так губительна - оставался открытым, и едва ли кто-то из ныне живущих, даже где-то в других небесах, мог дать ответ.