За что лишают покоя

Небо медленно светлело, воздух свежел, наполняясь одновременно звуками дневной жизни. "Ах, почему нельзя остановить бег времени?" - Лириэн с сожалением поднялся от окна. Трескотня птиц, протяжные голоса скота, редкие разговоры людей - всего этого он не хотел слышать - одна лишь тишина была его мечтой. "Что ж, ничего не бывает вечно" - сказал себе принц, и отрывисто хлопнул створкой. Нарочно, чтобы разбудить ещё предающегося сну слугу. Прежде чем Лириэн покинул окно, его внимательные, пусть и покрытые мучительной поволокой, глаза заметили, как из-за двери одного из хлевов воровато показывается белая волчья морда. Бериллион последнее время не обращался человеком, если только не хотел заговорить. Волчьи ноги носили его быстрее и дальше, и он легко осматривал местность, предупреждая о возможных препятствиях. Четверка давно двигалась по королевскому тракту, но нельзя было сказать, что за ним хорошо следят. Кроме того, потеря лошади могла бы иначе стать фатальной: не всякий конь мог нести принца. Лотан, его верный товарищ по путешествиям, огромный пегий жеребец из гаргорских равнин, был разорван демоном едва ли не надвое - и приходилось обходиться обычными лошадьми, стремительно устающими от ноши, сравнимой с ними по тяжести. Но, имея хоть одну заводную, можно было совершить суточный переход без лишнего отдыха и лишних потерь. Более того, можно было двигаться максимально быстро, начиная дневной переход на час позже зари и заканчивать на самом закате: населенные пункты, чем глубже в земли королевства Дня, были все чаще, и пополнить запасы можно было в любом из них. Тяжело опираясь о плечо Настимина, оставляя после себя ни с чем не сравнимый федр, принц вышел на улицу. Жители деревни, повинуясь предупредительному наказу слуги, уже освежили коней, и принесли еды, питья, а также тканей, чтобы вновь перевязать раны Лириэна. Со временем кровь и лимфа, сочащиеся из них, не только не истощились, но, казалось, усилились. Но, может быть, дело было в бешеном темпе, который поддерживали всадники, не останавливаясь днём ни на миг, что не позволяло менять проеденные бледной кровью бинты так часто, как потребуется. Богатая одежда принца то там, то здесь уже зияла обгорелыми дырами, и, несмотря на теплую, даже жаркую погоду, ему приходилось скрывать свое уродство под плащом, который придавал Лириэну ещё более зловещий облик. Все, вроде бы, было уже готово к выезду, но, несмотря на данный вчера приказ, ни Сайэруны, ни Бериллиона видно не было. Принимая только что наполненный вином мех, принц, лицо которого в силу увечья теперь почти всегда было бесстрастно, внезапно подмигнул Настимину, и указал на сенник. Был в этом жесте какой-то отголосок прежнего принца, хмельного и веселого, потрясающего копьём. И правда, Сайэруна ещё крепко спала, разметав по снегу тонкие руки, за той самой дверью. Волка уже там не было, он прибежал через несколько долей откуда-то со стороны полей, но сразу можно было понять, что ночь девушка провела не в одиночестве. Увидев, что Бериллион тоже нашелся, Лириэн громко, так, чтобы княжич услышал, процитировал небезызвестную новеллу "Хурмовое дерево": "В небе сером бог блуждал, Гром и молнию лелея, Выбирая, где милее Разорвать им небеса, Дождь пролить на мир подлунный; Стадо тяжких облаков Погонял комет хлыстом, И не видел их, безумных - В свете утренней лучины Обнаженные, они Сами поклялись стыдливо Век не спать, но видеть сны..." Прочитав, принц коротко рассмеялся своим страшным, булькающий смехом, и сплюнул свежую порцию крови в остатки рукава. Настимин не понимал: это было похоже не на меланхоличного и серьезного Лириэна, что он видел в прошедшие месяцы, нет, это определенно был тот принц, которого он знал прежде - хотя бы внутри. Слуга старался позабыть то, что в последние недели его господин чаще стал прибегать к обезболивающему зелью и, кажется, вовсе не спал по ночам. Лириэн то что-то читал из тех книг, которые оставил себе, то просто сидел, закрыв глаза - но не погружался в сон, по крайней мере, насколько мог знать Настимин, которому поддержание своего тела было куда как более важно, и который ночами спал. Нет, слуга, разумеется, волновался, видя, что принц стремительно худеет, черты его обостряются, и тень покрывает прежде прекрасное лицо. Но, будучи слугою принца Лириэна Иттилиэнида, он был и вполне образован и проницателен, чтобы понимать: его господин идет прямиком навстречу своей смерти, на подвиг, о котором слагают песни, и, должно быть, видит сны и наяву, как и положено героям. Бериллион же даже с некоторой тоской смотрел на бесконечные поля и деревни, которым деревья служили только для обозначения границ. Вся земля, сколько можно было видеть, была засеяна или, хотя бы, распахана. "И как они, интересно, отапливпют свои дома зимой", - раздумывал волк. Лес всегда был ему, оборотню, родным домом, и неотъемлемой частью жизни, и эти земли, такие же по общему климату, но устроенные совершенно иначе, удивляли его не меньше, чем покрытый садами Джеффаир, окружённый безжизненной пустыней. Усладой охотничих ушей могли служить только мыши, перешептывающиеся в поле, да запоздалые лягушки. И, конечно же, люди, подозрительно легко принимающие его за обычного пса. Юноша тоже видел перемену в принце. Никакое увлечение Сайэруной не могло затмить его интерес к тому, по крайней мере, как думал сам Бериллион. Услышав отрывок песни, он, в отличие от Настимина, испугался перемены в душе Лириэна, давно не шутившего. В прочем, только сам принц мог понять, шутил ли он, или издевался над удачей спутника. Бериллион же мог только стыдливо скрывать свои зелёные глаза от пронзительно-синих, сверкающих угловатыми зрачками. Осень медленно брала свое, и, пусть было ещё довольно жарко и светло, лучи Мэйрабэлл день ото дня становились все тише, а значит и ехать можно было быстрее и дальше. Лириэн рассчитывал, если не будет дождя, прибыть в Дансрок не позже, чем через два дня. Именно в Дансрок, обособленную старую цитадель поблизости Тансы, недавно в бумагах ставшей называться Тансерштадтом, большого торгового города. Оба они имели к принцу непосредственное отношение: доходы города были назначены непосредственно на его обеспечение, минуя государственную казну, а Дансрок... Это было его имение, в которое он не имел права приехать, обитель магов, которой с незапамятных времён руководил принц Иттилиэнид. По задумке, Дансрок и все маги королевства доставались третьему по старшинству, что должен был отречься от всяких притязаний на трон, уйдя в отшельничество замка - но у Лириэна не было братьев. Несмотря на свое физическое отсутствие, принц активно участвовал в жизни твердыни: к нему обращались за советом по части политической и юридической составляющей жизни добровольных отшельников от науки, и он сам обращался к магам, над которыми имел власть, посылая или запрашивая информацию. Неутомимый интерес принца ко всему новому делал его хорошим предводителем для учёных чародеев. И уже не один год лучшие, наиболее надёжные из них занимались вопросами того, что сам Лириэн привез из заброшенных твердынь прошлого. Теперь же именно Дансрок должен был дать, помимо цивилизованного перевала, ответ на главный вопрос: "Чем сражаться с демоном?" Не особенно много преданий о такого рода существе дошло до нынешних времён. Нечто многоформное, безумное, яростное - легко можно было его определить, но, разумеется, детальнее никто демона изучить не мог. Предания гласят, что демон - в прошлом великий волшебник, чья ненависть к своему убийце, а мало кто из них умирал своей смертью, удерживает его в мире живых. С такой позиции легко было предположить, что демон ещё и безумен - но для уточнения этого вопроса требовались дополнительные сведения. Лириэн хотел получить их в библиотеке Эвалора, но, раз уж Судьба распорядилась так, что первым на его пути был Дансрок - то это и к лучшему: принц надеялся хоть напоследок увидеть плоды своих поисков. Но щущение скорого прибытия мучило. "Ещё немного, и станет лучше" - уговаривал себя Лириэн. Тело разрывалось болью и усталостью от бесконечного нахождения в седле. От Дансрока он больше всего ждал приличной постели, хорошей перевязки и нового платья, а не ответа на свой основной вопрос. Ведь какая, в сущности, разница, как именно принести себя в жертву, если ещё нужно доехать до места, где она вовсе имеет смысл? Показаться на глаза Реннарине и Нерейдэ, да что там, всем жителям Эвалора и Ольбии - и в таком плачевном виде? Это было неприемлемо не только для гордости самого принца, но и для репутации королевского дома. Именно поэтому, скрепя сердце, Лириэн перестал сдерживать свое желание не чувствовать боли. От зелья было мерзко, но все ж - он, хотя бы, мог быть внимателен. И поэтому же отвлекся от мрачных размышлений о демоне, насильно заставляя себя думать о чем-то более лёгком, например, о трогательной связи, образовавшейся между двумя из его спутников. Не первый раз он наблюдал, как Бериллион приходит к девушке ночным наваждением, превращается в человека, но под утро вновь становится волком. И пусть никакого дележа между принцем и княжичем происходить не могло, Лириэн все равно осуждал юношу за легкомысленность. Или, может быть, завидовал в тайне даже от самого себя. Наблюдая чужие свидания, он, конечно же, не раз оставался один на один с вопросом: "А смогу, успею ли я испытать что-то подобное ещё раз?" Прежде любимец женщин, теперь он едва ли мог предположить, что кто-то согласится провести с ним ночь, а даже если и согласится... возможно ли в настолько истерзанном теле вовсе пробудить хоть что-то от прежних эмоций? Тех самых, что в памяти смешивались с ненавистью к прежде любимой... В какой-то мере принц даже завидовал Бериллиону, ведь тот был ещё только в начале этой тропы разочарований - и, может быть, имел шансы никогда не достигнуть ее конца. Лириэн же раз за разом возвращался к одному и тому же: к собственной судьбе, с которой, как известно, нельзя свернуть как сворачивают с дороги. Лиинни жестока, и не терпит попыток избегнуть того, что она уготовила. Сейчас, в прочем, воля божества была скорее на руку принцу, ибо сказано было, что носитель Ворона побеждает то, с чем сражается, даже если это стоит ему жизни, а значит, демон будет повержен, решение найдется, как находилось каждый век. Но Лириэн привык сомневаться во всем, и беспокойство не могло отпустить его полностью. Тем более разум его пребывал в отчаянии, чем больше он перебирал тактик. Говорили, что можно безыскусно принести жертву, чтобы прогнать самое зло, как это сделал Аираиорэн Стальное Сердце, названный также Повержителем. Он принцем Иттилиэн не был, да и история его подвига была довольно размытой: во времена Великого Побега этот... герой, пытавшийся то ли защитить реликвии Ниардария, то ли похитить, случайно столкнулся с неким Злом. История была известна со слов некой Ариты Нарайяды, служительницы храма Лиинни, которой Аираиорэн рассказал это сам. Известно, что был он магом из Браввора, и не просто рядовым членом гильдии - его отец был главой замка и весьма искушённым в своем деле человеком. Ещё есть свидетельства, но, пожалуй, бредовые - что юноше, слабому сердцем, его заменили на механическое, оттого он и получил свое прозвище. Ни подтвердить это, ни опровергнуть было нельзя, как и то, что, случайно встретив Зло в ныне не существующих горах на северо-востоке, он принес одну из вещей, что нес с собой, или одного из своих спутников, что скорее, в жертву чудовищу, и, пока оно насыщалось, пронзил ту зачарованным то ли мечом, то ли копьём. И, так как это было бесчестно, то боги отказали ему в покое. И так, говорят, он и бродит, не волен остановиться, по миру, называясь Воином Заката. Другие же сказания говорили, что он стал хранителем ключей подземного царства, куда попадают слабые духом - такие же, как он сам. Неизвестно, приносил ли кто-либо в жертву себя, и считалось ли это подлым - но идея была интересной. Лириэн не знал об этом подробно, не имел ещё возможности попасть в библиотеку, но уже пытался вспомнить, кто из его предков мог совершить подобное же. Несомненно, жест был магическим, а принц, совершивший его, должен был быть лишён физической силы: либо ранен, либо болен. До старости хранители Ворона доживали редко, а если и доживали - то без меча, передав его племяннику вместе с обетом. Но в памяти Лириэна не находилось и подходящих по иным критериям. Как правило, принцы, все же, сражались и выходили из битвы победителями, и только потом умирали от ран. Нечто странное произошло с последними из Тирлариэнов, королей темного времени. XIII и XIV короли этого имени погибли при необычных обстоятельствах, и династия едва не угасла с ними: один был убит чернокнижником Йорвэном Проклятым, другой - погиб, заваленный обломками бастиона собственной столицы. Но - ни почему Йорвэн обратил свой взор на Эвалор, ни почему обрушилась башня, известно не было. Да и также Тирлариэн Молодой, король, не имевший братьев, а потому сам носивший Ворона, считалось, что остановил какую-то сильную нежить перед смертью, о чем сложили песнь "И был бой меж плоти и духа". Прекрасную, возвышенную, но, верно, неискреннюю. Так же неискреннюю, как и песнь от имени Повержителя - о надежде, которую Аираиорэн мог бы питать, находясь на своем последнем пути. Как и каждая из выспренних легенд, что принц знал лучше иных. Он видел, как над маленьким, грязным, деревянным, а отнюдь не златобащенным Арвалором парил спаситель Кэррис, как Эандар метал в гневе свои молнии в эльфийскую крепость, как на самом деле погиб Тарсис, бог всех солнц. Время исказило эти истории в памяти людей, переиначив их и придав совершенно другой смысл. "Можно ли и вовсе искать среди преданий былого разумный совет?" - такой вопрос задавал себе Лириэн. Его привычка проверять известное теперь пасовала - не было ничего, в чем он мог быть полностью уверен, но нужно было ухватиться хоть за что-то. Теперь, не позже, чтобы успеть развить свою мысль, найти нужные книги, прочесть их, и прийти к какому-то плану - до того, как он успеет добраться до единственной, кто знает все, до Меиди, ведь иначе будет уж поздно. Незаживающие раны напоминали об стремительно утекающем времени, а меч, привязанный к сумкам, об данном обете любой ценою защищать мир от всякого чудовища. Сначала это подхлестывало, заставляло мыслить все больше, но, чем больше оставалось за спиною, тем больше обуревала растерянность, а нею - глухое отчаяние, что было все труднее побороть. "Откуда вообще взялась эта идея о принесении жертвы? Быть может, есть только один путь - если демон примет малое обличье, то, в последний раз, стоило обратиться в отцовский облик, взлететь, сколько позволят рваные крылья, и, насладившись кратким миром неба - просто упасть, задавить своим весом, как змея на озере? Нет, нельзя и думать об этом! Демон силен и безумен, если уж правда то, что о нем известно. Слишком силен, чтобы с ним могла сработать такая безыскусная тактика." - думал Лириэн, и, внезапно для самого себя, зацепился за слово: "Безумен. Безумен! Не мыслит логически, не размышляет, быть может, вовсе, а значит - можно его обмануть!" Одервеневшие пальцы, сжимавщие поводья мертвой хваткой, разжались. Конь, почуяв свободу, пошел не прямо, а наискось, к краю дороги. Они с Настимином чуть не столкнулись, и только в последний момент принц усилием воли заставил себя вновь вернуться к управлению. - Мой принц, - тут же вкрадчиво спросил Настимин, - мне повести и Вас? Лириэна этот вопрос разозлил. Он ничего не ответил, но, тяжело повернув голову, смерил слугу таким взглядом, что юноша поспешно дёрнул поводья на себя, чтобы остать и не видеть его, даже не пытаясь извиниться. Это был тот самый, страшный взгляд, которым прежний, прекрасный чемпион, от которого теперь не было и следа, одаривал неосторожно пресекщего ему путь. Настимин так и не мог понять, почему Лириэн вдруг переменился, и, как ему казалось, внезапно пошел на поправку после месяцев, что непрерывно сходил в могилу. Как хороший слуга, он лишь молча следил за своим господином, готовый подставить плечо. Лириэн же не знал, что думает Настимин, да и едва ли интересовался. Он сам был себе мишенью для стрельбы упреками - больше не чемпион, больше не воин... больше не принц Дня, Лириэн Иттилиэн, какого он знал. Видимость, которую он тщился создавать для окружающих, никак не могла обмануть его самого. В незакрывающихся ранах перекатывалась загустевшая лимфа, словно слюна на губах у певца к вечеру, и в ядовитой слюне была кровь, серо-розовая, пугающе непохожая на кровь. Где-то внутри, в лёгких, также густела она, и, переполняя предел, выходила наружу. Прекрасное платье цвета северного серого неба превратилось в лохмотья, сделав его, в первую очередь для себя самого, похожим на призрака. Только призраку не пристало ещё дышать - неглубоко, с усилием, и, будто бы, движением ребер в грудной клетке. "Иронично, - подумал принц, - я сам превратился в то, тайны чего искал", и запахнул покрепче черный шерстяной плащ, словно пытаясь скрыть свое увечие. Солнце клонилось к закату, и ещё оставался день пути до Дансрока, где ждали надежды - как найти ответ, так и увидеть плоды предшествующего многолетнего искания.