За что лишают покоя

Дождь пролил два дня. Промокший до костей, Мирис коротал время в дешевой рюмочной, где не было даже стульев, пытаясь согреться. Гордый маг теперь больше походил на бродячего артиста, растрепанный, забрызганный грязью, и совершенно разбитый. Бросив Бериллиона в его радости, южанин отправился в город один. Прежде, чем искать по корчмам своих наймитов, он снова заглянул на кладбище, в то же самое место. Мало что изменилось - только вода размягчила землю и согнала ее вниз, где могла. Новых осквернений Мирис не нашел, и это обстоятельство несколько напугало его: может быть, дождь помешал грабителям, но может его действия были ими замечены. Вновь глянув на разрытую могилу, над которой давеча он стоял, Мирис, опустив плечи, ушел. Теперь же, стоя в ожидании Стамара, государственного гробовщика, маг горько раздумывал, и мысли его возвращались и возвращались к Ильсинее, дочери Мериона Каспулина, купца и торговца драгоценной мебелью. Верно, будет разгневан отец, узнав о похищении трупа безвременно почившей дочери, безумно. В прочем, бояться этого предстояло только в будущем, ведь, если тот не являлся на кладбище уже несколько недель, то может не прийти и до конца года. "И все же, хороша она была, Ильсинея. Что же убило ее? Ран на ней не было, синяков, следов от веревки. Болезнь, может быть, но какая - так бережно сохранившая тело?" В прочем, по размышлении Мирис вспомнил, что его смутила бледность девушки, когда ее только привезли. Кожа ее была серой, как ей и пристало, но на всем теле, когда обычно у покойников проявляются пятна на спине или на боку, на которых они лежат по смерти. Тело было не первой свежести, кровь уже вся успела свернуться, но, как будто-бы, ее изначально не так много в ней и осталось. Чародей краснел, вспоминая, как был неаккуратен с этой "гостьей": едва ли смерть ее была естественной, едва ли по тривиальной причине родственники не приходили на могилу, и не заметили пропажи. Многое могла бы она рассказать, не будучи отправленной так скоро в ледник на болоте, да куда уж там... Верно, принц уже заметил ее, и с Хорминоном придет наказание за неосторожность, пусть дорогие одежды и покинули свою хозяйку, но никак нельзя не спутать лицо разносчицы с лицом купчихи. Тем временем, прервав печальные размышления Мириса, явился Стамар. Некогда гордый и статный, с возрастом мужчина обрюзг и сгорбился, перейдя с работы над людьми к работе под ними, но глаза его были ещё горды. Руки Авеона Стамара были похожи на корни дерева, сведённые артритом: много лет трудился он над смертными ложами, и в преклонные годы руки уж подводили мастера. - Да будет тебе благосклонна судьба, чародей, - голос старика был вкрадчив, - зачем позвал ты меня? Разве не верна наша договоренность? - Пребывай в здравии и ты, - лицо Мириса скривилось гримасой дружелюбия, наспех наложенной на неприязнь. Южанин всегда презирал мастерство тех, кто готовит умерших к земле. На его родине, в стране, испещренной каменными гробницами, одним заложным доставалась такая участь - слиться с песком вдали от жизни живых. - Не пришел я разрушить наш уговор, но пришел спросить тебя: не считаешь ли ты, ремесленник посмертия, что есть нечто, проходящее мимо моих глаз? - О, Мирис, не знать ли тебе, что в сем неприятном, но столь нужном для общества деле, не выходит без досад и ошибок. Спросить б тебе не меня, но моего благосклонного господина, примера Регны Медика. Разумеется, прекрасный чародей, совершаются всевозможные преступления: и мародёрство, и надругательство, и подлог, чтоб скрывать убийство. Взяточничество, конечно, тоже процветает... - Довольно, почтенный. Меня интересует лишь исчезновение из твоей мастерской, или же перед ней, в последний месяц. - Громких не было, слава Лиинни, никто не был возмущен моею работой, тем более, что на душегубство среди людей малых Судьба помиловала город. Если же ты спрашиваешь о нищих, то скорее что-то могло случиться передо мною, чем после, - гробовщик усмехнулся. - Ты говоришь загадками, кропотливый Авеон; так слышу я, что были потрясения, да только не у тебя, а у тех, кто заказывает драгоценные похороны, и тех, кому в них вовсе отказано. - О, Мирис, ты, как и всегда, догадлив: и то, и то - верно. Натмазион, Регерин и Фаовий работали пуще моего, стараясь украсить последний путь для богача. - Я не слыхал, чтоб почил кто-то важный в городе. - И это правда, - корпели они для приезжего. Останавливался в наших краях, говорят, владетель обильного имения где-то за Гарионом, держа уже путь домой из странствий одной известной ему цели. Ехал с женой, она и преставилась. Немолодая была, так и тяжёлая, в придачу. Не снесла дороги. И так он к ей повелел, и эдак - везти в склеп семейный, дескать, и чтоб прощаться по столичному, с открытой чтоб... Немалую сумму отдал, сказывают. Весьма немалую, как будто нечисто что, да только причины не разбирали: дело есть дело. Будет тяжба - будут смотреть, а жена владетельская как живая на смертном ложе по ту пору лежать будет. Говорят, и маг ее заговаривал, и запас благовоний из Унгореи Фаовий выкатил - куда ей деться. - А что с иными? - Верно, слышал, померла у купца деревом, Капсулина, дочь старшая? Горевал отец, ой, горевал, пуще всех. И нет б к тому же Фаовию направился, что у вас, мастеров замедления времени, премудрости учился. Взбрело ему в голову - нашептал кто, неведомо, - оживить ее вздумал. Приволок колдуна, другого из деревень, чудотворцев перехожих, и давай вокруг нее водить. Кто отказался, бают, кто не сумел; один же ему вовсе ум отбил, так сказывают - жертву принести наказал, чтоб жизнь от одного к другому перешла. - И что же? - Не получилось, осерчал купец, да и засек его до смерти. Нет уважения в Тансе к колдунам лесным, да только и жизнь они, как все, имеют. Сидит Капсулин теперь под замком, в подворье своем, носу не может на улицу показать. - А кто ее готовил, не ты ли, о, Стамар? - Чудное дело, но я. Нет во мне уверенности, но странно это, что скромному мастеру, что с безродным имеет дело, и нещедрые похороны заказал горюющий отец, не стающие в ряд с потерей. - Не знаешь ли, как умерла Ильсинея? - Что же, у тебя к ней дело? - Горько говорить, - Мирис перешёл на шепот, - да придется: попала она на мой стол. - Как же, ее закопали. - Так отрыли, и привезли, свежую ещё. Я значения не придал, только подивился - одежды при ней не было, чтоб точно понять. Но только на кладбище побывать пришлось, по другому делу, и встретил я могилу разрытую. - Да будет судьба немилостива к святотатцам! - И, чувствую, была она не единственная. - Смерть ее, - похоронщик показал чародею придвинуться ближе, - смерть Ильсинеи не загадочна, но обычной ее не назовешь. Отравилась она, зельем, что от позора пьют. Немного, вроде и выпила, да отравилась, дыханье у нее встало, так и отмучилась. - Была ли она бледна тогда? - Как не быть, но ничего странного в этом нет. - Меня же настроржила эта бледность. - Твоя воля проверить, вы же копаетесь в телах, как фанатики из тех, кто врачует. Неймётся вам узнать пути, которыми ходит Судьба, и безвестно, зачем - изменить ее все одно никому не под силу. Лиинни стояла непреодолимой пропастью между магами и людьми, не властными над призрачными ветрами. Когда одни страстно желали изменить ее ход, другие отрицали саму возможность этого. Изыскания все подводились простолюдинами к пустой трате времени и играм с Судьбою, что не могут закончиться ни хорошо, ни победоносно. Мирису претил такой подход вдвойне: будь он здоров и силен, укладывался мир на его ладонях, - принял бы южанин эту веру вместе со всеми; мучаясь же, юношей он все чаще смотрел на магию с яростной, безумной надеждой, что и если она не сможет помочь ему обрести прямое избавление, то даст власть - над миром прежде всегда стоявших "над". Уйдя началом жаркого утра, навсегда врезавшегося в память, из дома, снятого родителями в столице для участия в празднествах, Мирис всегда искал нечто - выше, сильнее, больше, чем было до этого. Тринадцать лет он трудился в Дансроке, то впадая в манию, лишённую сна и отдыха, то в сентиментальность, пылью вылетающую из годами не открывавшихся книг, то... в конце концов, и ему было, что скрывать. Так было с каждым в замке - не было человека, что не хранил бы в шкафу костей. Мешочек с монетами сухо звякнул о стол. Мирис порывисто встал и, не замечая того, поправив волосы, упавшие на лицо, вышел из спертого воздуха таверны на улицу. Мокрые булыжники сверкали самоцветами в предсумеречном свете Мэйрабэлл. Чародей не знал, куда направиться, но - шел, не думая о дороге. Перед его глазами вставали то Ильсинея, то принц, то Хорминон, разочарованно качающий головой. Стыд покрывал щеки неровным румянцем. До вечера предстояло обойти каждого, кто был замешан в их деле, и вынуть из них как можно больше. Пьяные до омерзения работники, перевозившие отданное из Регны, могли теперь лишь, скуля, как побитые псы, молить о милости. Ничего не было им известно, по крайней мере, по их словам. Опускался полумрак, и в этой пересменке между двумя звёздами Мирис, взяв перевитую позолоченными нитями плеть, охаживал очередного, безвестно спустившего свою плату: - Городские стражи не спасут, - приговаривал маг, гладя тугие хвосты ремней, сплетённых в косы, и с плохо скрываемым удовольствием пуская их в дело. - Кто велел выкопать ее и отправить ко мне? Этот человек был не первый; несколько уж лежали у ветхой ограды кладбища без движения. Мирис был несказанно удивлен, что ему ответили, и ответили не мольбой: - Господин! - прошептал, ежась от боли, пария, - сам твой первостоящий повелел. Это не моих рук дело, правда. Но Энгон, - он опасливо перевел глаза в сторону захлестанных, - он хвалился, что ему пришло целое письмо, и просил прочитать. Письмо было, что желает тем развлечься первый из знатнейших, само собою... сияющий... - слова несчастного прервал удар. - Не смей так говорить о принце. - Но в письме... - А кто его подписал? - Сам Грифон... Последовал ещё удар. - Разве не знаешь ты, что я, я один мог предать вам приказ?! Стал бы опускаться предстоящий мне до вашего?! Отвратительные слизни, порочащие землю своей глупостью, - ещё удар, слуга скорчился на земле со стоном: - Мы... люди мелкие, нам ли знать... - Я бы убил тебя за одно то, что ты пропил свой жалкий рассудок! В прочем, - Мирис хищно осклабился, вновь поглаживая плеть, - говори ещё. - Искалась красивая, свежая, и чтоб незаметно. А весть об краснодеевщиковой дочке уж большая была. Отец-то! Вот, и они, - несчастный вновь перевел взгляд на неподвижные тела, - они ее и взяли. - Что ж не сказали-то?.. - Так не велено же говорить, да и гуляли мы на плату долгонько, а за ней новый подряд пришел, уж какой, не ведаю - с кем-то незнамым сговорились, и пошли вместе кого-то ещё... Я только телегой стоял, да нагрянул ночью кто-то, невесть зачем, я в возжи, и долой. - Не знаешь, кто? - Мирис вновь примерился плетью к спине наймита. - Нет, нет, господин! Всадники с псовьем, только и слышал. Другие-то в рассыпную дали, дело бросили, только и слышали лай да стук копыт. - Жаль... - чародей занёс плеть. - Умоляю, не надо... - отчаянный крик перерос в угасающее подвывание. Ремни взвились воздух ещё раз и ещё, пока не утих всякий звук. Пнув обмякшее тело ногой, Мирис обернулся к последнему связанному: - Ну, а ты будешь говорить? Ответом ему послужило молчание. Чародей стегнул и его - но тишина прервалась только мокрым щелчком плети. Последний из тех, кто добывал тела для опытов, не дышал - то ли умерев от страха, то ли от отравления огненным медом. Мирис будто очнулся. Вытерев плеть о чью-то одежду, он, суетясь, скинул останки своих прислужников в ту самую яму, где Бериллион нашел собачий выводок, и, едва прикрыв их землёй, бросился к замку, нещадно погоняя лошадь. Немногие видели, как Мирис прошел, растрёпанный, пряча грязные от сырой земли руки под обрызганным кровью плащом. Немногие - но этого было достаточно. Заутро, едва прозвонил колокол, в дверь к нему постучалась Малионара, внебрачная сестра Биолана. Мирис выглянул к ней недружелюбно, держа одной рукой дверь. Грузная, подобно брату, немолодая женщина, так же подобно брату унаследовавшая скрытый в роду Моршарир магический дар, была больше похожа на престарелую кормилицу, чем на чародейку, но тягаться с ней было, тем не менее, нелегко, как в магии, так и в тяжёлом слове. - Думаешь, тебе все дозволено, юноша? - сразу перешла она к сути, минуя, как ей было свойственно, приветствие. - Долго ль будет Хорминон прикрывать твои грязные дела, когда ими пропитается весь город? Верно, пропуски вскружили тебе голову, раз ты учинил такое безобразие в Регне Медика! - Госпожа, это дело великой важности, сам принц... - Что, надеешься броситься ему в ноги, чтобы усидеть на месте? Так он последний раз был здесь. Ты сам знаешь, первый из нас едет умирать. Несчастный, его предшественник успел прожить более чем вдвое. Совсем молодой, немного старше тебя, Мирис, и, говорят, крут нравом. Я его, право, едва знаю, но Саластаран велел б высечь тебя за такое - подкинуть порванный падальщиками труп в городской подвал. И не единожды, как я вижу по твоей одежде. Мирис стоял в нерешительности. Сказать Малеонаре правду значило огласить себе приговор отправиться по миру, всеми осужденным; с другой стороны, правды она знать не могла - и легко было бы уверить ее, что он ступал только против чести, а не против закона. Честь он и выбрал к жертве - сказал волшебнице, что сожалеет, что чувствует свою вину, и что более так не поступит - не конкретней. Шумно вздымая грудь со вздохом, сестра Биэллана ушла к завтраку. Мирису же от одной мысли о еде было противно. Ему казалось, он сошел с ума: силясь исправить свои ошибки, он совершал и совершал новые, привлекал к своему делу все больше внимания. "Нет, теперь Хорминон точно занесет меня в черный список" - в исступлении думал чародей, нервно накручивая на указательные пальцы черные пряди волос, натягивая их до боли. В прочем, истерика скоро прошла, и Мирис слегка воспрял духом: если никто не поднял шума из-за кражи Ильсинеи из ее последнего приюта, то не будет найдено и его маленькое кладбище. А новую информацию он, все же, получил, и ещё получит, пусть из Регны на стол к Хорминону уже направляется жалоба. Да, гробовщик знает об интересе Мириса к мертвым, но ему довольно он же, Мирис, и платит, чтоб не рассказывал о том никому. "Что же - пока ещё рано впадать в отчаяние, нужно съездить в Регну, и постараться побольше узнать про предпочтения другого заказчика мертвых." *** Лириэн тем временем охладевал к своей новой победе, и снова погружался в те мысли, что были для него теперь главными - перебирал всевозможные пути, как сладить с демоном. Книги, бывшие в библиотеке Дансрока, едва ли могли дать многое, особенно если нет времени читать вдумчиво и перечитывать. В прочем, одну из них, принц, все же, взял себе: "Укрощение разума, или заклятия подавления воли". Видел он и другие книги на схожие темы, но эта показалась ему наиболее интересной; Лириэн задумал привести демона к покорности, хоть на миг, чтоб тот позволил ему нанести удар, позорный удар палача, но - единственно действенный. "Если демон есть безумец, то есть у него и разум, на котором зиждется помешательство, и разум этот не неприступен, ибо едва ли безумный может выстроить и удержать защиту." - так рассуждал принц. Тем более он уверился в правильности такого решения сейчас, когда наяву мог управлять чужим, пусть и едва ли разумным, телом. А оно проявляло самостоятельность, пусть и небольшую. Верно, ещё была жива память рабыни, рассредоточенная по телу - уравновешенная плавность движений выдавала в девушке светское образование: ее учили танцам, поведению в обществе, - достаточно было посмотреть, как она садится: медленно, не наклоняясь вперёд, только на край сиденья, будто придерживая юбки. Удивительно было, как такая женщина могла остаться без похорон. Сокрушительный крах ли постиг ее семью? Пала ли она жертвой недоброжелателя вдали от дома, где ее, верно, ещё ищут? Штернион говорил, что эта безвестная женщина была отравлена, но обстоятельств не знал - так, как есть, зашитой в холщовый мешок, ее отправил сюда Мирис. Уже там, в Дансроке, Лириэн чувствовал лёгкий вкус разочарования: южный чародей попал в замок по его воле. Как он был неосмотрителен, верно, тогда - юноша показался Лириэну самородком, не принятым родней только из-за увлечения магией. Путь в воины был для того закрыт в силу врождённого порока, и, говорил сам Мирис, отец готовил ему место в совете родного города после себя, и обширные поля, обрабатываемые потомками некогда взятых в плен данеян. Ко всему этому юноша был равнодушен - но в науку влюблен яростно. Мирис охотно уехал в Дансрок, и не отправлял домой писем; Хорминон только и уведомлял о новых и новых его успехах. Пожалуй, прежде принц назначил бы его первым приемником Грифона, прежде всех уважаемых и знатных, но с каждым днём такая уверенность в собственном протеже сходила на нет. В прочем, пурпурный маг уверял, что юноша выкрутится, как делал это всегда. Рискованные занятия были для Мириса не чем-то слишком особенным, а подозрительное отношение к южанину и в стенах замка только подогревало его желание "отмочить что-нибудь эдакое", как судачат о повесах по кабакам. - Но не думаю, что у него хватило дерзости действительно опустошать городское кладбище.