Драконьи сны

      Индейка в вине была просто умопомрачительной. Хотелось накинуться на неё и заглотить, особо не жуя. Впрочем, он был настолько голоден, что заглотить был готов что угодно, хоть индейку с виноградом, хоть гадов лесных вместе со шкурой. Опыт у него имелся, но индейка всё же была лучше. И стоило больших усилий держать себя в руках, аккуратно отрезать небольшие кусочки и степенно их пережёвывать. Поехать с Амалией стоило хотя бы ради этого ужина и не столь важно, что будет дальше, оно того стоило. Впоследствии, возможно, он изменит своё мнение, но сейчас оно того стоило! Уже после, улучив удачный момент, он покинул комнату, окинул оценивающим взглядом дом и вышел на улицу. Не то от вина, не то от общей слабости непривычно кружилась голова, заставляя всё вокруг слегка покачиваться. Слабость раздражала, а вот вечерний прохладный воздух немного бодрил. Уже начинало темнеть, и пока сумерки окончательно не поглотили окружающий мир, он решил осмотреться вокруг. Местность знать полезно. Это воронёнку хорошо — открыл окно, выпорхнул, покружил немного, залетел обратно и сделал вид, что ничего не было, а тут только своими ножками. Улов был невелик — старый слегка покосившийся сарай с инструментами, маленькая конюшенка с парой гнедых лошадок и не впечатляющим запасом сена, предусмотрительно закрытая на ночь на засов и внушительный амбарный замок, словно боялись, что лошадок уведут — тоже сокровище. По забору он разглядел плети не то защитного контура, не то просто сигнализации, трудно было разобрать чужое плетение, а может, это было и то и другое, что более желательно. Зато он почувствовал, что это дело лап леонбергера. Что ж, вполне логичная сила для пса.       Он не стал тревожить нити и проверять, как оно работает — есть и ладно. Побрёл дальше к унылому и преступно заброшенному пруду, который при более близком знакомстве оказался заводью. Речка приходила из леса и куда-то в него уходила — красиво. Шаткий деревянный помост, частично развалившийся и не доходящий до другого берега, пожелтевшие камыши и чахло цветущие кувшинки. По-своему милое место, только бы в порядок привести. Вычистить, избавить от тины, но, видимо, новой хозяйке это было не интересно. Жаль.       Впрочем, она ему не хозяйка. А кто тогда? Случайная попутчица? Нет, они никуда не собираются, чтобы быть попутчиками. И уж точно они не единомышленники, не знакомые. Из всего выходило, что всё же хозяйка, терпеливая и снисходительная, готовая мириться с дуростью строптивого стража. Пусть так. Он не верил в добрых хозяев, рано или поздно и этой надоест. И вот тогда придёт расплата. Она не особо пугала, но хотелось, чтобы это случилось всё же как можно позже, а пока, он попробует насладиться каждым мигом своей свободы и уединённости.       Чёрной грядой заволакивало и без того тёмное небо, взбудораженный ветерок доносил до всех ароматы резкой свежести, призывая готовиться, спрятаться, смолкнуть. Дождь надвигался, и он поспешил вернуться в дом. Поспешил вернуться под тёплую крышу.       В целом, он не сильно удивился, когда, дёрнув за ручку, обнаружил, что дверь заперта. Лишь уткнулся в неё лбом, заходясь смехом — вот тебе и равенство и свобода. Он свободен провести всю холодную ночь на улице под струями дождя. Что же поделать. С грустью отстранившись от двери и печально вздохнув, он присел на лестницу под куцый, скорее декоративный навес, обнял себя руками, притянул поближе ноги и прислонился головой к перилам. Буквально последние секунды, далёкие раскаты и дождь брызнул первыми каплями. Они больно ударились оземь, разлетаясь мокрыми осколками, вгрызаясь в пальцы ног. Ничего, и до ступней, и до ног, и до всего дотянутся, вымочат, выморозят и встретят утренней зябью. Безнадёжная ситуация, но он не станет стучаться, кричать, надрывая горло и надеясь, что его услышат. Не станет просить, чтобы его впустили. Пусть так. Не в первый раз его уже бросают на произвол судьбы, и… может быть, этот действительно окажется последним?       

***

      

      — Поздно уже, госпожа, спать пора, — неожиданно хлопнула книжкой Берта, обрывая историю.       И ведь точно, никого уже не осталось. Гризли так и не вернулся, сопроводив Лайлу в комнату. Лайк мелькал какое-то время, даже немного послушал, но потом и он ушёл спать. Воронёнок держался до последнего, пока случайно не задремал — так смешно встрепенулся и тоже побрёл прочь. А вот Амалия заслушалась, так заслушалась, что и напрочь забыла о времени.       — Да, ты права, приятных снов тебе, Берта, — улыбнулась девушка, — а я сейчас тоже допью и пойду.       — Не засиживайтесь, госпожа, — просопела медведица и неспешно пошла прочь, унося с собой книгу. Хотелось надеяться, что она обязательно дочитает эту историю до конца. Вслух дочитает. Амалия, конечно, и сама могла бы узнать, чем там всё закончилось, но это было бы уже не то.       Оставшись в одиночестве, девушка вновь загрустила, пустой тихий дом действовал на неё угнетающе. За окном яростно хлестал ливень, перемежающийся вспышками молний и переливами грома. Ей было страшно идти спать, она знала, что в такую ночь он обязательно придёт за ней, снова будет неспешно искать и, быть может, в этот раз найдёт — что тогда случится?       Но делать было нечего, не сидеть же здесь до утра — да и не высидит. Ещё часик, от силы пару, но не всю ночь. Да и нет в этом ничего хорошего, оттого вздохнув, Амалия осушила бокал и не спеша отправилась в свою комнату, присматриваясь к теням, прислушиваясь к всхлипам дома.       — Госпожа, — воронёнок ждал её на втором этаже у приоткрытого окна. Был он растрёпанный и самую малость влажный.       — Почему ты не спишь? — изумилась она.       — Пожалуйста. Там холодно. Мокро. У него не хватит сил.       — У кого? — не совсем понимала она происходящего.       — Там, — он взял её за руку и повёл вниз, продолжая говорить: — Я пытался, простите, но дверь заперта.       — Какая дверь? — всё так же не понимала Амалия происходящего, но чувствовала, что её страж очень взволнован.       Он торопился вперёд, увлекая её следом. А внизу отпустил, метнулся к входной двери, дёрнул её, огорчённо повторяя:       — Заперта.       Закрыта, что же в этом такое. Они, конечно, живут в благопристойном районе города, хоть и на самой окраине, да, усадьба хорошо охраняется, но закрыть дверь — это просто правильная предосторожность, почему он так на это реагирует? Парень тем временем прильнул к боковому окну, уперевшись в него лбом и продолжил:       — Он там. Ему совсем плохо.       — Кто? — наконец поняла эту суету Амалия. Смахнула декоративную занавесочку, вглядываясь в то самое окно, место у которого ей тут же услужливо уступили. Очередная молния яркой вспышкой услужливо подсветила сжавшийся у перил силуэт.       — Да что же он! — пришла в глубочайшую степень расстройства молодая госпожа и, забывшись, сама подёргала запертую дверь. Дверь всё так же оставалась закрыта.       — Сейчас! Я сейчас принесу ключ, — поторопилась девушка. Дубликат ключа от входной двери хранился на каминной полке в гостиной. Специально на случай визита поздних гостей. Руки немного тряслись, и не с первого раза удалось попасть в замок. Бубухнул гром раскатисто и гулко, тяжело перетекая по небу. Она выскочила на лестницу под колкие капли, не обращая на них никакого внимания.       — Эй, открой глаза! — впилась она тонкими пальцами в насквозь промокшую рубашку. Он весь вымок до нитки. — Открой!       Подёрнулись слипшиеся ресницы, дрогнули застывшие на них капельки, распахнулись глаза, одарили бессмысленным пустым взглядом и снова закрылись.       — Помоги! — обратилась она к замершему на пороге воронёнку, и продолжила тормошить безымянного стража: — Вставай, давай, пойдём в дом, ну почему ты тут сидишь?       Она была готова разрыдаться от этой ситуации. От бессилия и обиды. Это надо же так! А ещё от страха за него. Он был совсем холодный, выстуженный.       — Давай в мою комнату, там есть диванчик. Там тепло, — сказала она и только потом поняла, что с ней сейчас рядом не Лайк, с ней Трикс — он понятия не имеет где её спальня и куда идти. Но он послушно взвалил на себя стража, накинул его руку себе на тощие плечи и не обращал никакого внимания на стекающие по спине отголоски дождя. Он преданно смотрел на неё и готов был выполнять любой приказ, а ещё он отчаянно помогал себе магией, чтобы не свалиться под тяжестью ноши. Она явно ощутила, как резко подскочил его расход. Хороший мальчик. Она обязательно научит его не бояться. Она не бросит его, раз взяла, то уже не бросит.       — Сюда, направо, не торопись, — она, как могла, помогала ему с другой стороны, так же не обращая внимания на прилипающий к ногам подол, мелочи всё это.       — Ага, сюда. Мокрый? Ну и что. А, ты в этом смысле, да, ты прав, что же делать. Сам всё сделаешь? Хорошо. Вот, в комоде можешь брать всё, что понадобиться. Спасибо, Трикси! Ты такой молодец! — улыбнулась она в дверях и пошла в ванну, переодеваться и согреваться. Пришлось, конечно, немного повозиться, но она справилась и с удовольствием окунулась в горячую воду. Всего за несколько минут она продрогла, страшно было подумать, как он околел. Дурень! Ну почему?! Ну как так вышло?! Ладно Лайк закрыл дверь, больше некому было, она обязательно его утром спросит о случившемся, но итак уверена, что он просто не знал, что новенький гуляет на улице, кто мог такое предположить. Что он там вообще делала? Но ладно, гулял и гулял, закрыли дверь и закрыли, но почему он не постучался, почему никого не позвал? Он же не дал клятву, она не чувствует его и знать не могла, что ему плохо и нужна помощь. Почему он так?       Когда Амалия закончила и вернулась в комнату, её непутёвый страж уже лежал на диванчике закутанный в два слоя одеял. На полу валялись мокрая одежда и сырые полотенца, и воронёнок тоже сидел, явно запыхавшийся и уставший.       — Ты тоже промок. Иди прими горячую ванну, можешь моей воспользоваться и ложись спать, ты устал.       — За ним надо присмотреть, — отрицательно покачал он головой.       — Не бойся, я присмотрю, — согласилась Амалия. Она и сама понимала, что бросать его в таком состоянии нельзя. — Иди спать.       — Хорошо, спасибо, госпожа.       Она улыбнулась, провожая парнишку взглядом, а после приблизилась к стражу. Коснулась холодной щеки и выдохнула. Ладно, надо собраться! Сначала влить в него немного магии, затем раскрутить её, направить по потокам, пусть согревает, пусть разгоняет кровь. Конечно же, всё было бы в разы проще, если бы он согласился и дал клятву, но даже в этой ситуации она что-то да сможет. А утром посмотрим.       Утром он очнулся, заворочался в бреду и вяло попытался скинуть с себя одеяла. У него начался жар. Мертвенно ледяной ещё несколько часов назад, теперь он пылал жарче растопленного камина. И то сгорал в этом пламени, то бился в ознобе, вновь замерзая.       Амалия просидела с ним весь день, пытаясь хоть как-то облегчить его муки, периодически обтирая его лечебными травами. Отлучалась лишь пару раз по необходимости. Как она и ожидала, Лайк не знал, что новенький на улице. Просто закрыл дверь на всякий случай, а то мало ли. Она и не сомневалась в нём. Он не мог это сделать специально. И то, что теперь предлагает срочно убрать его в какую-нибудь другую комнату — так тоже просто заботится о её покое. Но это пустое, не надо, ей гораздо спокойнее, когда новенький рядом, когда она может наблюдать за ним постоянно. И вечером, вновь делясь с ним силой и пытаясь настроить её на исцеление, Амалия просидела с ним до самой ночи, пока он не забылся спокойным сном, тогда и она легла.       

***

             Сомнительное удовольствие просыпаться среди ночи от грохота дверей, чьих-то всхлипов и злобного крика:       — Ты что, не мог её разбудить, сволочь?!       Кого разбудить? Чего мог? Нахмурившись, он окидывал взглядом незнакомое помещение и этих людей. Девушка, мечущаяся по кровати, видимо, Амалия. А этот засранец — Лайки, точно. Именно так она вскрикнула, проснувшись, и, уткнувшись в него носом, разрыдалась. Дурдом, а главное, он то тут причём и зачем вообще?       — Я опять разбудила тебя? Прости, пожалуйста, — хлюпала носом девушка, очень стараясь успокоиться.       — Боюсь, ты всех разбудила. Ну, кроме Гризли и этого, бесчувственного, — кивнул щенок в его сторону, прижимая хозяйку к себе и успокаивающе поглаживая её по голове. Она ведь ему нравилась, не как хозяйка, но и как девушка, вот только, похоже, большего щенок себе не позволял. Или она не позволяла? Интересно даже.       — А? Ты очнулся? — в очередной раз шмыгнула она носом, и улыбнулась, так открыто и приветливо. Даже её заплаканные красные глаза улыбались ему, — Как ты себя чувствуешь?       Она как-то легко и ловко выскользнула из объятий своего верного пса, стекла с постели, и босыми ножками изящно, на одних носочках, подбежала к диванчику, на котором он лежал, абсолютно не обращая никакого внимания на то, что ночь на дворе и она в ночнушке. Не то, чтобы он был моралистом, но от столь юной девушки ожидаешь как-то более сдержанного поведения.       — Сносно, — несколько растерялся он и вновь нахмурился.       — Тебя я тоже разбудила, прости, кошмар приснился, — повинилась она, касаясь ладошкой его лба.       — Да чего ты перед ним извиняешься?! — ревностно возмутился пёс, накидывая на плечи своей хозяйки халат. Правильно, не пристало.       — Не будь букой, Лайк, — чмокнула она его в щёку, — иди дальше спать, поздно ещё.       — А ты?       — И я буду, — кивнула Амалия, смахивая остатки слёз. — Сейчас проветрю в комнате немножко и лягу. Иди.       — Ладно. Приятных снов, — уходить ему явно не хотелось, но ослушаться он не посмел.       — И тебе, — улыбнулась девушка, провожая своего стража взглядом, и обращаясь уже не к своему: — Я окно открою, ты же не против.       Он лишь плечами пожал, попытался, вышло не очень, на его взгляд, но она поняла или вопрос был чистой формальностью. Кто на полном серьёзе будет интересоваться пожеланиями стража. Распахнула ставни и высунулась в них наполовину, вздохнула полной грудью, постояла так немного, что-то высматривая вдали, а после и окно запахнула.       — У тебя спал жар — это хорошо, — тихо заговорила, возвращаясь к диванчику. — Ты нас всех очень напугал. Хорошо, что тебя Трикс заметил. А то… я ведь не знала, что ты там, контракта нет, и я не чувствую.       Она действительно выглядела расстроенной, надо же. Только поэтому он и сказал:       — Лайк знал, что я на улице. Он видел, как я выходил.       — Что? Нет, он не знал. Он не стал бы тогда закрывать дверь.       — Как скажешь, — легко согласился, в конце концов, чего ещё ожидать?       — Он… может, он забыл? Или не заметил? — ещё сильнее расстроилась Амалия.       — Может, — не стал он спорить и с этим. Он и вовсе думал, что щенок выполнял приказ госпожи. Но, могло статься, это была и его личная инициатива. Маленькая и мстительная. Всё может быть. Он прекрасно знает, что стражи умеют быть теми ещё шакалами, даже если во второй ипостаси они лишь собаки.       — Ты, должно быть, пить хочешь. Я сейчас принесу, — и не дожидаясь ответа, она шмыгнула в пушистые тапки и тихо выскочила за дверь.       Пить он не хотел… или хотел. Ощущения были неважными. Вроде, пока лежал и ничего так, но стоило только попробовать привстать, как комната вокруг приветливо зашаталась, слабость окатила ледяной волной, и он поспешил прилечь обратно. Магии в нём тоже оставалось на донышке, но чудо, что вообще оставалась. Правда, того, что было, ни на что вообще не хватит, только на то, чтобы не скулить от магического истощения ещё денёк, может, чуть дольше — это тоже не мало. Ничего, как-нибудь так поправится, постепенно. Ему вон, даже стакан воды готовы принести — роскошь какая.       Вернулась Амалия не очень скоро, почему-то с красными опухшими глазами и целым подносом. Тут была и вода, и бульон в тарелке, и даже сама курица. Целая белая грудка с парой веточек зелени.       — Вот, я подумала, что ты проголодался. Будешь?       Ещё минуту назад есть он не хотел, но вот сейчас, смотря на эту тарелку горячего бульона, ощущая её соблазнительный аромат, понял, насколько голоден. Он не возражал, когда она помогла ему присесть, заботливо подложив подушки. Да и когда взялась кормить с ложечки, глянул с сомнением, а потом согласился. Может же он хоть раз в жизни позволить себе быть слабым и плевать, что это значит для девчонки. Хочет поиграть в заботливую хозяюшку — пусть. Бульон вкусный, с ложкой она управляется аккуратно, в коем-то веке жизнь хороша и прекрасна, несмотря на то, что ему так паршиво.       Он съел и выпил всё, что она принесла.       — Вот и хорошо, — улыбнулась девушка, — сейчас я ещё поделюсь с тобой магией, чтобы совсем замечательно было.       — Не надо, — моментально среагировал страж.       Амалия даже как-то растерялась. Почему не надо? Она же чувствует, что магии в нём крохи, с этим регенерацию никак не запустить. Да и в этом же нет ничего плохого, почему он отказывается?       — Но… тебе же лучше станет, — попробовала она его вразумить.       — Мне лучше так, — уверенно заявил он.       — Ну, знаешь ли! — возмутилась Амалия этой ребячьей глупости. — Вот когда поправишься, тогда и будешь капризничать!       Она положила свою маленькую ладошку ему на грудь, уловила его суть, нащупала каналы и стала аккуратно вливать в них силу. Грудь под пальцами от этого чуть вздрогнула, Амалия думала, что он опять будет возражать пуще прежнего, но лишь прикрыл глаза, закусывая губу, и судорожно дышал. Не то, что-то явно было не то. Девушка нахмурилась, чуть отступая. Ей даже показалось, что он потянулся вслед её руке, хотел её перехватить, но резко перевернулся, вцепляясь в подушку, утыкаясь в неё лицом и подтягивая ноги к груди.       — Эй, ты чего?! — перепугалась девушка, перехватывая мужчину за плечи. Его слегка, но ощутимо трясло.       — Е… уммммм, — просто застонал он в подушку, сжимая пальцы ещё сильнее, пока костяшки не побелели.       — Да что с тобой! Что такое! — запаниковала Амалия. Она ведь не могла сделать ничего плохого! И быстрое сканирование показывало, что с магией все в порядке, она чудесно прижилась и влилась в его поток.       — Что не так?! — готова была она разрыдаться, когда он вдруг сипло прохрипел:       — Тебе не понять, маг. Тебе никогда не понять, что такое голод. Дикий. Иссушающий. Когда ты ногтями готов разорвать себе грудь, лишь добраться до сжигающего пламени его. Тебе не понять, каким блаженством и ядом, могут быть падающие в эту пустошь капли магии. Какой желанной и болезненной дрожью они проносятся по всему телу и как их мало. Как их до ничтожного мало. Всегда мало. Это словно умирать от жажды и не иметь возможности напиться. Это сводящее с ума безумие, толкающее на разное. На очень разное. Например, наговорить среди ночи лишнего. Жалкий, — тихо добавил он, приходя в себя и отпуская несчастную измятую подушку.       — Я не знала, — только и смогла она сказать, пытаясь не обращать внимания на то, как сбилось одеяло, как он жадно смотрит на её руки и сглатывает. — Я могу дать тебе ещё.       — Не… не надо, — с трудом он отвёл взгляд.       — Надо ещё запустить процесс регенерации, — не решалась она его коснуться.       — Я запущу. Спасибо.       — Пожалуйста, и всё же, было бы проще, если бы ты дал мне клятву — вздохнула девушка, решившись поправить одеяло и вновь натянуть его на оголённую спину. Очень красивую, рельефную, с заживающими ссадинами на правом боку. Румянец стыдливо жёг щёки, нашёптывая о том, что осталось спрятанным от взгляда, но пальцы не дрогнули и справились с поставленной задачей.       — Можешь попробовать меня заставить, раз так надо. Способ ты уже знаешь.       — Что?! Да как ты! — она выдохнула, пытаясь собраться с мыслями и перекрывая канал общего восприятия, чтобы вновь не перебудить всех ярким всплеском своих эмоций.       — Почему нет? Это же гораздо проще, чем возиться и уговаривать. Заставила, и дело с концом.       Теперь он обнимал подушку, навалившись на неё сверху. И говорил всё это совершенно спокойно, искоса поглядывая на Амалию.       — Я бы никогда не стала, — тихо проговорила девушка. — Так, я понимаю, у тебя была сложная жизнь, поэтому ты не веришь людям. Не веришь в хорошее. Но в этом доме, над тобой никто не будет издеваться или заставлять. Я правда хочу тебе только добра. И даже если ты дашь мне клятву, ничего не изменится. К тебе не станут относиться иначе. Ты просто станешь моим соратником, мы будем заботиться друг о друге. И когда тебе захочется уйти, я отпущу тебя без вопросов, поверь мне.       — С какой радости? Потому что сейчас ты играешь в благодетель? В равенство и всепрощение? В отрицание зла и дурных поступков? Будто от того, что ты назвала рабство партнёрством, что-то изменилось. Будто вы с Лайком действительно равные, а если ты закроешь глаза на его поступки — их не станет. Смешно. Так почему я должен тебе верить, госпожа?       Он говорил всё это так же спокойно, как и всегда, как и пару минут назад, как и до этого, но каждым словом хлестал, словно кнутом. Дрогнули губки, и запорхали реснички, прогоняя непрошенные слёзы. Он и сам понимал, что перегнул палку, что это было уже слишком. Он готов был принять любое наказание — сам заслужил, сам постарался, мог вполне и промолчать. Но она лишь сглотнула, сумбурно произнесла: «Приятных снов», — и стремительно улетела в кровать, резко накрываясь одеялом с головой.       — Я был слишком груб и резок. Прости меня, — неожиданно произнёс страж.       Одеяло встало, подумало немного, а после из-под него вынырнуло крайне обиженное личико.       — Ты уверен, что Лайк тебя видел?       — Да, он спрашивал, куда я собрался, был против того, чтобы я покидал дом, — тихо поведал страж.       — И почему же я должна верить тебе, а не своему стражу? — с вызовом спросила Амалия.       — Не верь. Кто я такой. Ты ведь даже имени моего не знаешь, — равнодушно ответил безымянный и тихо добавил: — И можешь спросить у Трикса, если не испугается, он расскажет правду.       — И зачем ты мне рассказал про Лайка? — продолжила она допрос.       — Чтобы ты знала.       — Хотел, чтобы я наказала его или чтобы мы разругались? — предположила маг.       — Чтобы ты знала, какие люди тебя окружают. Это полезно.       — Я итак знаю. Он добрый и замечательный! — вступилась Амалия за верного соратника.       — Хм, поэтому ты его выбрала своим первым стражем? — неожиданно спросил безымянный, с нескрываемым любопытством уставившись на девушку.       — Я его не выбирала, — смутилась Амалия.       — Это как? — всё же удивился страж и даже привстал на руках, отрываясь от подушки.       Он мог бы быть Томасом. Таким серьёзным, строгим, но рассудительным. Любящим чай с круассанами и читать свежие газеты по утрам. Никогда не улыбающимся, дети бы его опасались, но при этом добрым в глубине сердца. Томас. Нет, это имя казалось слишком простым для него. Для Томаса у него были слишком аристократичные черты лица и слишком красивый торс. Нет, он точно не Томас.       — Он из «Возрождения». Один из его членов. Как-то Генри, мой опекун, привёл его в мой дом и сказал, что мне пора обзавестись своим стражем. Так мы и познакомились. Так и стали верными соратниками.       — А Генри, я так понимаю, тоже из «Возрождения»? — и получив положительный ответ, мужчина продолжил: — Вот тебе и свобода, вот тебе и равенство — даже выбрать первого стража самой не дали. И за это-то вы боретесь?       — Нет! Ты! Не так! — забывшись, она даже выскочила из своего кокона. — Лайк мне и самой очень понравился. Он добрый, весёлый, очень отзывчивый, смелый.       — Да-да, ни разу не сомневаюсь, — прервал он этот хвалебный список, сведя на нет весь его эффект.       Амалия с досады прикусила губу, но всё же продолжила:       — Я бы и сама его выбрала.       — Но тебе не из чего было выбирать. Тебе привели его. Выбрали за тебя. Где в этом свобода?       — Я могла отказаться, — возразила девушка. Брошенный в ответ взгляд, с приподнятой бровью, выказывал сомнение и в этом. — Это не столь и важно. Речь ведь не обо мне. Мы выступаем за свободу именно стражей. И на пути к этой свободе, можно и чем-то пожертвовать, например, мнимой свободой в выборе стража. Выбор может быть и неудачным, а у нас… мы не должны зря терять время. Мы должны быть примером.       — И вести всех в светлое будущее, ага. А потом вы решите ещё что-нибудь, и поведёте всех в другую сторону. Ведь вы — это вы, а они — это они. Это ваше равенство?       — Нет, — огорчилась Амалия, — ты всё переиначиваешь! В светлое будущее, как ты говоришь, мы пойдём все вместе, равные.       — Все мы равные, — усмехнулся страж, — но некоторые равнее. Всегда будут те, кто будет править, диктовать свою волю. Нам никогда не стать вам, магам, равными. Мы всегда будет от вас зависеть. С этим ничего не поделать. И я верю, что ты рисуешь свой мир добрым, отзывчивым, где все счастливы и равны, просто этого никогда не будет. И ваше «Возрождение» — всего лишь попытка тех, кто внизу, стать выше и столкнуть оттуда тех, кто уже там стоит. Просто занять их место.       — Ты про «Чистых», — неприязненно поморщилась девушка.       — И про «Чистых» в том числе. И если вам всё-таки это удастся, всё, быть может, и станет иначе, быть может, даже и лучше, но не так, как вы обещаете. Все эти красивые речи только для боя, для оправдания, для стимула, для сбора соратников. Когда победите — о них забудут.       — Нет! Не правда!       — Правда, девочка, правда.       — Нет! Мы обязательно победим, и ты сам посмотришь!       Он в очередной раз усмехнулся, глянул на неё, как на ребёнка, которого не хотят расстраивать, и сказал:       — Может быть.       — Вот! — обрадовалась Амалия. — Ты допускаешь такую возможность. У тебя уже почти есть цель! Доживи и узнай, чем закончилось наше возрождение.       — Ха, — неужели он всё же не разучился, он действительно ей улыбнулся, впервые. Лишь слегка, но так очаровательно. — Доживи… да, я, быть может, и смог бы дожить. Если ты того пожелаешь. Ты. От меня в этом вопросе ничего не зависит. Сам я могу лишь сдохнуть.       — Это не правильно, — вмиг приуныла Амалия.       — Да, я тоже считаю, что наш мир какой-то неправильный, но что поделать.       — Бороться! Бороться до последнего за то, во что ты веришь. Бороться за то, чтобы сделать его лучше! — выпалила девушка то, во что верила сама.       — Борись. Наверное, это приятно бороться за то, во что веришь.       — Ты ни во что не веришь? — взметнулись вверх бровки.       — А во что мне верить?       Амалия надула щечки, честно размышляя над этим вопросом, но правильный ответ в голову не приходил, только какие-то дурацкие, на которые она итак представляла, что ей скажут. Потому сдавшись, она как-то невпопад сказала:       — Ты мог бы быть Ричардом.       — Мог бы, — легко согласился страж, — я и Рональдом мог бы быть, и ещё много кем. Но я — это я, и с этим уже ничего не поделать.       — И не надо, — пожала она плечами.       — Уверена? — усмехнулся мужчина.       — Да, — решительно кивнула она головой. Он нравился ей таким. Хоть и каким-то сломленным, но всё ещё гордым, величественным. Потерявшим всё, кроме достоинства.       — Принесёшь ещё бульона? — решил он немного понаглеть по такому случаю.       — Конечно, — улыбнулась девушка, залезла вновь в свои пушистые тапки и так же тихо убежала. А он вздохнул тяжело, перевернулся на спину, прикрыл глаза и задумался. Глупость всё это. Глупость и дурость. Но если самую малость?       

***

             Она так и встретила утро — у его кровати. Заботливо поправляла подушечку, кормила бульончиками и варёным мясом и поила лечебными травами. Бульончики с мясом ему нравились, травы не очень, но он их честно пил, морщился, возмущался, что гадость редкостная, и пил. Ещё пару раз она делилась с ним магией, та утекала в него, как в воду. Вот была и вот уже не стало. Но и самочувствие его резко улучшалось. Да и подпитку он в эти разы воспринимал куда спокойнее, хоть всё равно отворачивался, вздрагивал, сжимал челюсти и жестоко комкал одеяло. Вот как можно доводить стражей до подобного! Это просто бесчеловечно. Ей плакать хотелось, видя всё это. А ещё подумалось, что он мог бы быть Клаусом, таким добрым весельчаком. Хотя нет, он точно не Клаус. Не такой уж он и весельчак, да и в доброте его Амалия тоже не была до конца уверена. Пары дней ещё не прошло, а уже конфликт. Она косилась на Лайка, но так и не решилась переспрашивать о случившемся. Это бы значило, что она ему не верит. А это совсем не так! Или так? Она хотела подойти к Триксу, и даже окликнула его, но так и не решилась озвучить вопрос, свои сомнения. Что случилось — то и случилось, она просто проследит, чтобы этого не случалось более. Вот и всё.       И то, что Лайк пытался выдворить болезного из её комнаты — тоже к делу никакого отношения не имело. Он просто заботился о её покое, даже предлагал поместить стража в его комнате, но ей было спокойнее, когда безымянный находился рядом, под её неустанной опекой. И ей очень нравилось с ним разговаривать. Это было весьма волнительно, хоть он и не хотел поведать о своём прошлом, да и просто о себе. Амалия и не настаивала, итак понятно, что ничего хорошего в этом прошлом не было. А он ведь гордый, это сразу видно. Леон — такой царственный и гордый, степенный, взирающий на всех свысока… тоже не то. Свысока он ни на кого не взирал, скорее ему просто не было до них дела. Ничего, она обязательно найдёт ему подходящее имя. А пока расскажет о себе — у неё в запасе есть замечательные истории. И о её чудесном и добром опекуне, и о гувернантке, которую она доводила, но не со зла, просто от подростковой шалости и ветра в голове гуляющем. Ещё она расскажет о Лайке — ведь не дело, чтобы они враждовали. Даже попросит его простить, заверив, что они обязательно подружатся, когда узнают друг друга получше. Он лишь фыркнет в ответ, кивнёт и ответит: «Обязательно».       А потом придёт Лайк и шепнёт на ухо, что нужно ехать к Генри, обсудить кое-какие дела и представить новых стражей. И, пожалуй, впервые этот визит будет ей в тягость. Она, конечно, улыбнётся, кивнёт, велит запрягать карету и пообещает сейчас быть, но в глубине души ей будет совсем не хотеться куда-то ехать. А ещё она решит оставить его тут. И не столько потому, что он болен — страж к этому моменту будет выглядеть вполне себе бодрым, хворающим, но и только, — столько потому, что ей не захочется о нём говорить. Она ощутит некую неловкость за то, что страж её отверг. Как она будет это объяснять Генри? И тогда она поймёт, что всех остальных надо будет тоже попросить молчать.       Всю дорогу она будет отстранённой, размышляя о том, как он, всё ли хорошо и только на подъезде вернётся в реальность и задумается о делах более насущных. Она будет рада видеть Генри, обнимется с ним, чмокнет в щёчку и тут же поведает о лагере потерянных. О том, как там ужасно, и что нужно срочно что-то сделать! К примеру, обязать каждого просто приехать и забрать себе по стражу на содержание, ибо это их долг им помочь! Разве не за это они борются?       Мистер Генри аж растеряется от её пламенной речи, сначала пообещает всё сделать, посодействовать и проконтролировать, а потом начнёт взывать к её пониманию, объяснять, что сейчас сложно время. Им нужно быть начеку, быть готовыми к битве. А маги, они ведь могут позволить себе не так и много стражей, кто двух, кто трёх, а кто и пять, конечно. Но все эти стражи, во имя их благой цели, должны быть сильными, достойными, готовыми защищать и отстаивать их интересы. И конечно же, он будет прав. Он не преминет отметить, какая она у него молодец, какая отзывчивая и добрая. Он по достоинству оценит кокетливую Лайлу, уважительно кивнёт Берте — ему и самому всегда нравились медведи, по-отцовски потреплет Лайка по вихрастой голове и снисходительно кивнёт Триксу. К воронёнку он отнесётся как к некой блажи, причуде, но раз ты говоришь, что он может быть полезен — пусть так. В конце концов, ты девочка сильная, уникальная, в некоей мере, можешь многих себе позволить. Он останется доволен и горд выбором Амалии и изъявит желание чуть позже лично пообщаться с каждым из стражей. Девушка согласиться, хотя потом и будет ловить волны страха от Трикса, настороженность от Лайлы и привычное спокойствие от Берты. Никто ей так и не расскажет, что происходило там, за закрытой дверью — просто пообщались, ничего такого. И ладно, действительно, что ещё там могло быть.       Омрачит сей дивный вечер только новость о том, что «Возрождение» было вынуждено обратиться к её, Амалии, наследству, титулу, деньгам. А для этого пришлось предоставить некие документы и результатом этого стало то, что, к глубочайшему сожалению, «Чистые» теперь знают, что девушка, так старательно скрываемая и скрывавшаяся, достойная дочь благородного рода — всё ещё жива. И, скорее всего, эта информация дошла и до самого Бейли Кинса. Не до конца известно, как он себя поведёт, но не исключено, что захочет завершить начатое и добить род, который так дорого ему обошёлся. А следовательно, с этого дня ей надо быть особенно осторожной. Зато скоро, когда все бюрократические процедуры будут завершены, она вступит в права наследования, станет высшей и сможет заявить на место в совете, которое занимал её почивший отец. А это принесёт «Возрождению» чудесные возможности расширить свою власть. Не это ли повод для радости. Да, конечно! Они по достоинству отметят этот момент. Будут радоваться и смеяться, выпивать. А после, она вновь будет всю дорогу молчать и прислушиваться к шорохам с улицы. Будет пытаться взять себя в руки и отгонять всякие глупости. Сразу по прибытию она попрощается со всеми, сославшись на усталость, и пойдёт спать. Откроет свою дверь, полная тяжёлых дум, и тут увидит его. Он будет стоять у окна, озаряемый светом луны. С влажных волос будут спадать редкие капли на обнажённый торс. Он будет совсем нагим, лишь полотенце обмотает вокруг бёдер. Она разглядит и красивый изгиб спины, мускулистые бёдра и не уступающие им в силе руки. Он обернётся на неё, и в бездонных глазах его будут отражаться звёзды.       — Ты… — ошеломлённо выдохнет она, и все мысли разом выпорхнут из головы.       — Я воспользовался твой ванной. Не думал, что ты будешь против, — спокойно ответит он ей.       — Нет, но… одежда, — произнесёт девушка, заливаясь стыдливым румянцем.       Он так опасно шагнёт в её сторону, придерживая полотенце одной рукой, тихо скажет, почти поравнявшись:       — Прошу меня простить, — и направится обратно в ванну, где сможет переодеться, не вгоняя Амалию в краску ещё сильнее.       Он закроет дверь, прислонится к ней и тихо засмеётся, вспоминая её пунцовую мордашку — надо же, какой стеснительной окажется его новая госпожа. Он как-то больше привык, что на стражей внимания не обращают, они же не люди, они вещи, принадлежащие магу, зачем стесняться или смущаться вещей. Ими можно любоваться, можно пользоваться на своё усмотрение, а тут… это покажется ему очень милым. И получив полное удовлетворение от своей шалости, он всё же оденется, выйдет, пожелает ей приятных снов и действительно уснёт. Тогда как Амалия ещё долго будет возиться в кровати, вспоминая открывшийся вид, попеременно краснеть и безуспешно гнать из головы эту невообразимую картинку.