457

***

      Над светлеющими изгибами облаков сидит солнце. Семь часов утра, сухие глаза и море сожалений. За стенкой — опять стоны, постепенно сменяющиеся криками. Сейчас он смотрит на стрелку часов, считая секунды, а обрывки мыслей вызывают непреодолимое напряжение в висках. Стрелка красная, цифры — серебряные, один, два, три, четыре… пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят.       Один.       — Доброе утро, вижу, вы не спите.       Пит не сразу улавливает чужой голос, продолжая считать. Под часами находится детский рисунок: полосатый тигр, пара зеленых травинок и полукривое солнце.       — С этого момента я буду приходить к вам и давать лекарства. При прошлой нашей встрече мне показалось, что вам не особо нравится присутствие посторонних.       Он переводит взгляд, щурится, напрягаясь от жгучей боли, отдающей куда-то в затылок.       Одетый в черный костюм мужчина обходит его койку, ставит стакан на тумбочку и, придвинув стул, окидывает его беглым взглядом. Пит с трудом вспоминает его имя, поэтому беззвучно шевелит губами в попытке вспомнить. Настукивает мелодию, что проигрывалась в мыслях в прошлый раз, то был, кажется, «ноктюрн» под номером двадцать, — Вегас. Его, черт возьми, зовут Вегас.       — Вы любите Шопена? — задает вопрос резко, когда чужая рука тянется к его рту.       Тот застывает, задумывается, отводя взгляд куда-то в сторону. Ресницы встрепенулись, глубокий выдох пробрался до ушей, сбивая скрип кровати за стенкой.       — Затрудняюсь ответить, — с каждой секундой Вегас становится все задумчивее, — скорее нравится, чем нет. Надеюсь, вы не пытаетесь таким образом отвлечь меня и отложить прием таблеток.       — Конечно нет, — врет, — просто интересно…       Вегас слабо улыбается, приподнимает его голову и ждет, пока он высунет язык. Тогда Пит решает, что так просто его пытливый ум не сломить.       — А вы женаты?       — Нет.       — А?..       Пользуясь моментом, в его раскрытые губы все же запихивают таблетку, на что он огорченно выдыхает.       — Детей тоже нет, — будто прочитав в его мыслях вопрос, Вегас подсовывает вторую таблетку. — Либо вы пьете их со мной, либо я могу позвать медсестру обратно.       Отвечает искусно, знает все пути пресечения. Видит насквозь каждую его мысль, в тоже время зная о нем буквально ничего.       — Лучше вы, — он поджимает губы, вспоминая, как медсестра грубым движением зажимала подбородок. — Мыть меня тоже будете?       Горькость таблеток раздражает его, но несколько глотков воды помогают откашляться. Вегас придвигает к нему пару ложек теплой каши, которую до этого поставил вместе с водой.       — А вы желаете этого?       Пит сглатывает слюну перед тем как начать есть. Почему-то он не может оторвать взгляда от темных глаз Вегаса. Смотрит неотрывно, иногда зубами ударяясь о железную ложку. Смешанные чувства. Хотелось тонуть в них вечность, затеряться.       — Не вижу в этом смысла, — мнет ткань одеяла пальцами, поясняет, — Мыться.       — А в чем видите?       Закрадывается ощущение, что каждый вопрос бьет похлеще всякой пощечины. Как же, черт возьми, раздражает, когда в мозгу все перестраивается, а мысли идут настолько туго, что он просто только и делает, что думает и думает — смотрит и смотрит. Надеется, что чужие слова сотрутся из памяти, переставая грызть его изнутри.       — Ни в чем.       Стыд накрывает с головой, в горле все сжимается. Вспотевшая сорочка неприятно прилипает к спине, и он будто очнулся от долгого сна. Ощущает, наконец, свое тело. Запястья словно ватные, немного ноющие. В кончиках пальцев прохладно, в ногах непреодолимая усталость.       — Я не хочу, чтобы здесь было много людей… — отзывается Пит, рисуя пальцем узоры на своем животе, — не хочу выходить из палаты…       Сейчас желания острить не было — лишь признаваться. Потому что молчание Вегаса отличается от любого другого. Оно готово слушать, и, что самое главное, слышать. За пределами психбольницы этот мужчина возможно самый обычный — спокойный, умный, симпатичный. Подходящая норма, мысли в рамках закона.       Но в его рамках — Вегас — немыслим. Не воображаем и поистине иллюзорен. То самое начало радуги, конец горизонта.       Интересно, если бы они все же встретились до всего этого при совершенно нормальных обстоятельствах… Сдружились бы они? Или же Вегас посчитал бы его сумасшедшим и даже не захотел бы начинать общение? Тяжело сказать.       Лишь сидеть и воображать, пока в губы упирается все та же, надоедливая, блядь, ложка.       — Я наелся.       — Последнюю, — улыбается Вегас, придвигается ближе. — За Шопена.       Пит криво усмехается и закатывает глаза, не веря, что Вегас действительно использовал этот аргумент. Мгновенно съедает предложенное, послушно делая еще два глотка воды. Когда Вегас ставит полупустую тарелку на тумбочку, он вновь слышит стоны и скрип кровати, и предлагает:       — Съем еще пару ложек за новую палату.       — Не дает спать? — выражает беспокойство или, по крайней мере, хорошо изображает его.       — Я нормальный, — будто бы не Вегасу, а себе объясняет Пит, — просто раздражает…       — Тогда я позабочусь о том, чтобы ваша палата находилась рядом с моим кабинетом. Там обычно тихо, — Вегас достает блокнот, записывает просьбу пациента. — Еще чего-нибудь хотите?       — Вы какой-то подозрительно щедрый, — прищуривается Пит, съезжая с подушки, — интересно, сколько вам заплатил Порш…       — Достаточно, — воздерживается от деталей Вегас, — я слушаю вас, потому что мне правда хочется помочь вам. Когда снотворное подействует и вы…       — Вы впихнули туда еще и снотворное?! — хмурится Пит, наконец понимая, почему минуту назад ощутил приятную слабость.       Даже сейчас тело постепенно обмякает, а зудящие веки плавно закрываются не в силах сконцентрироваться на одной точке. Вегас укрывает его одеялом, поправляет подушку, пальцами задевая спутанные волосы, и тепло улыбается.       — Поговорим, когда проснетесь. Спокойных вам снов, Кхун Пит.

***

Запись No. 4. — Прости.

Правило третье — иногда маленькая помощь может превратиться в целую катастрофу. Помогайте тем, кто этого, блядь, заслуживает.       Переехать к бабушке, возможно, была так себе затея, но у меня не хватило сообразительности, чтобы понять это раньше. Я, блядь, так виноват перед ней. Надеюсь, она прочтет это, призрачной тенью нависая сзади, простит.       Мне очень жаль, слышишь?       Прости меня…       Началось все летом. После Танкхуна я был разочарован, видел в каждом друге его и не мог наладить общения со сверстниками. После сдачи экзаменов, где я с чудом не вылетел из университета, я отправился на побережье. Туда, где жила моя старенькая бабуля. Седоволосая, милая и приятная любовь. До сих пор вспоминаю ее с ностальгической улыбкой на лице.       Палящее солнце, летающие по небу птицы и горячий пляж. Деревянные плиты под ногами будто плавились, а у дома напротив мне улыбалась симпатичная девчонка, но я быстро отвернулся. Отряхнул ткань, повесил шорты и зацепил их прищепками. Вскоре увидел мать.       Укутанная дымкой перегара, смотрела на меня косыми глазами (вот бы, блядь, выдавить их) и в очередной раз просила денег. Впрочем, я отказал, наблюдая на ее запястьях воспаленные следы от уколов. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, откуда они. Поморщился и отступил, но она держала мое плечо слишком отчаянно.       Глупец, впустил.       Бабушка тогда готовила на кухне, и я не хотел ее беспокоить — молча всучил матери в раскрытые ладони пару тысяч бат и развернул к выходу. Но она не ушла, приложила пальцы к своим губам и нездорово улыбнулась, в глазах сиял блеск. «Я еще приду», — кинула мне вслед, приобняла и сбежала, покачиваясь и хихикая.       Я тогда лишь покрутил пальцем у виска. Дернулся, когда бабушка спросила, кто приходил.       «Никто, это я песню напевал», — соврал тогда я.       Мне очень…       Бабушка я…       Мне, скорее всего, придется расписать ручку, прежде чем я смогу озвучить произошедшее…       Тогда я       Жаль, что я…       Мне очень жаль, что я ушел тогда. Правда, до безумия жаль… Я правда… пытался спасти тебя…       Теплые плиты горели, дым выходил из открытых окошек и ты лежала такая… Такая хрупкая и беспомощная на кухонном полу. Я оттащил тебя, собрал все силы в руки и вытащил из дома… Я запомнил твои волосы жесткими, взгляд в небо пустым, а губы безжизненно бледными. Ты держала в руке тряпку, на щеке расцветало несколько ссадин.       «– Двое неизвестных пробрались в дом, на теле умершей следы борьбы, причина смерти: отравление дымом, пришедший из магазина внук не успел спасти гражданку, — говорил со стороны по телефону следователь, закуривая сигарету. — Есть несколько подозреваемых поджога, мы перехватили на другой стороне побережья женщину и мужчину. Одетые бедно, но в карманы набиты деньгами».       С этого дня я ненавижу запах дыма.