457

***

      Питу не хочется просыпаться, встречаться с реальностью. Звук глухих шагов, мерного дыхания и бряканье посуды — он знает, кто находится рядом, поэтому втягивает воздух в легкие и медленно открывает глаза.       Ресницы слипаются, ощущение песка заставляет его много моргать и посмотреть в бок.       — Уже проснулись, — улыбается ему психиатр, рукой махая над тарелкой горячей каши, — я принес вам поесть, надеюсь, вы не откажетесь от беседы со мной.       — Я не голоден, — сипло отзывается Пит, разглядывая трещины на деревянной тумбочке, — и мне не о чем с вами говорить.       К нему возвращается убеждение: люди могут врать. Причем эта ложь настолько неосязаема и малоразличима, что сейчас любое движение Вегаса кажется до боли фальшивым. Эта искренняя, с виду, улыбка, может рассыпаться пеплом и превратиться в неласковое прикосновение к коже, пережатый меж пальцев подбородок, и похотливый взгляд.       Но в этих легких, совсем невесомых помешиваниях каши, соуса и лежащих сбоку морепродуктов, Пит не видит ни капли из всего, что успевает навоображать. Этого он боится больше всего.       Вегасу хочется открыться.       — Я не буду давить на вас, если не хотите говорить, но и помочь тоже не смогу, если вы ничего не скажете. — его тон убаюкивает, Пит будто пребывает в детстве, где бабушка рассказывала ему сказки: — Порш попросил позаботиться о вас. Мы знакомы, поэтому, возможно, зная это, вам будет проще открыться.       Он лишь молчит на это, разглядывая аккуратные вены под светлой кожей, серебряное кольцо на среднем пальце и часы, намертво застегнутые на запястье Вегаса. Ему нравится рассматривать его не целиком, а деталями, заменяя общий образ фиксированной, четкой точкой.       — Откуда?       Вегас, кажется, сначала не понимает вопрос, бегло взглянув на него, но позже как обычно присаживается рядом, помогает приподняться на подушке:       — Мы познакомились в баре, наливал мне.       — Не знал, что такие, как вы, ходите в бар, – хмыкает Пит, — грешите?       — Скорее раслабляюсь.       Вегас тянет к нему ложку, но Пит не спешит есть — заглядывает в глаза. Тот выдерживает долгий взгляд, подыгрывая любым прихотям пациента.       — У вас интересная привычка, — Вегас, конечно же, замечает его странность.       — У вас интересные глаза, — неотрывно смотрит Пит, перед тем как съесть первую часть протянутой каши. Облизывает губы.       Навряд ли вид измученного, по-мертвому бледного парнишки с кучей синяков и порезов на теле мог кого-либо привлечь. Пит и не пытается выглядеть симпатичным. Просто сейчас, именно в этот момент, Вегас привлекает его намного больше, чем думы о собственном внешнем виде. И, возможно, он выглядит заинтересованным в своем психиаторе. Совсем чуть-чуть.       — Откуда шрам на лбу? — Вегас кладет одну из ног на постель, из-за чего они похожи скорее на друзей, нежели на пациента и лечащего врача.       Но он не против, ему нравится, что чужое колено слегка касается его предплечья — тепло.       — Люди бывают жестоки, — Пит аккуратно пьет сок из стакана, следит за темпом движений Вегаса: — Буллинг, драки, насмешки... Думаю, и вам подобное знакомо…       Тот поджимает губы и понимающе кивает.       — На меня выливали скисшее молоко, запихивали содержимое мусорки в рюкзак, выставляли мою парту за пределы коридора, и в один из дней железкой на заднем дворе оставили несколько порезов. Избили и оставили задыхаться в собственном кашле, — монотонно рассказывает Пит, затем нервно спрашивает: — С кем не бывает?       — Почему?       — Потому что я отличаюсь.       Вегас ставит стакан на стол, опускает голову и, недолго прибывая в задумчивом состоянии, поворачивается к нему. Продолжает кормить. Пит — говорить.       — Мои родители чокнутые нарики, за это меня и гнобили. Они подожгли дом моей бабушки, вымогали у нее деньги, пока были под наркотой. Я никогда их не прощу, пусть сгниют в своей тюрьме, мне, блять, их не жаль.       За разговором он не различает вкуса, но четко осознает: у Вегаса, скорее всего, губы слаще любого сахара.       И нет, ему не нравится психиатр.       Просто подумалось — не более. Одна из тысячи глупых мыслей, ничего не значащих для него. Он предпочитает думать, что их и вовсе не существует.       — Вас не было дома?       — Я покупал сигареты, – его пальцы на миг вздрагивают, — с тех пор я не курю.       Вегас отводит взгляд, устремив в края подушки, на выдохе произносит:       — Вы имеете полное право злиться на них, Кхун Пит. Однако же… Нам придется поработать над вашим чувством вины, мне кажется, вы все еще вините себя в произошедшем.       — Я не должен был уходить тогда… — летит в пустоту, разбивается: — Если бы я тогда… закрыл на замок двери… если бы не поддался порыву…       — Все бы могло сложиться иначе, — продолжает за него фразу Вегас, до боли нежно и успокаивающе кладет ладонь на его плечо: — Но вы не знали о том, что произойдет. Вы любили ее, заботились о ней, и я думаю, что она благодарна вам. Вы сделали все возможное, чтобы она была счастлива. Вы действительно сильный человек, просто в какой-то момент сбились с пути… Может… Проговорите все мне? Представьте, что я — ваша бабушка. Что вы сказали бы ей?       Вегас застенчиво улыбается, качает головой.       — Извините, то есть, мне…       — Я бы сказал, — Пит повторяет улыбку с оговорки мужчины, — что очень сильно люблю тебя. Что мне жаль, что так произошло, ведь мне стоило прогнать мать… Стоило обнять тебя и прижать к себе, подарить лучшее будущее, полное счастья… Я надеюсь, что ты простишь меня, ведь я правда, черт возьми, виноват перед тобой… Прости меня…       — Я прощаю тебя, Пит, — тепло отзывается Вегас, и, бережно оглаживая ладонью его плечо, добавляет: — Ты ни в чем не виноват. Ты всегда помогал мне, когда я нуждалась в помощи, всегда уделял мне внимание, и я была счастлива, пока ты находился рядом со мной… Я люблю тебя…       Огромный груз, висевший все это время толстыми веревками на его плечах, — спадает.       Он ощущает необъяснимую легкость, когда мнимый образ рассеялся, и Вегас убирает тарелку на тумбочку, поправляя на переносице очки.       — Спасибо…       — Я рад, что вам стало легче, — кивает Вегас, поправляя сползающее одеяло. — Может вы желаете сегодня перейти в другую палату? Конечно, я не уверен, хватит ли у вас сил дойти в таком состоянии, но я готов помочь…       Мысли привычно барахлили, медленно и рвано донося до сознания чуть ли не каждое слово. Льстит то, что Вегас не напирает на него, — следует его темпу мышления и, казалось, безостановочно наблюдает за ним. Как только он слабо кивает, замедленная съемка скользит вдоль длинных пальцев Вегаса, расстегивающих держатели.       Протягивает ему руку, и Пит, бесконечно уставший и рассеянный, вкладывает свою потную ладонь в сухую. Вегас аккуратно и не спеша тянет его на себя, и он едва удерживает равновесие на дрожащих ногах.       Крепкая хватка на талии спасает от падения, и он тут же ощущает, как приятный сладковатый запах, исходящий от Вегаса, щекочет нос. Набирает побольше этого аромата — нот вишни, розы и бергамота — и сжимает рубашку на чужом плече.       Пит знает наверняка; от него самого разит ядреным потом, кровью и молоком, поэтому в его движениях читается ломаность и неуверенность. Отчего-то его накрывает стыд. До безумия нелегко даже сделать шаг.       — Порядок? — Вегас, кажется, даже не думает о том же, что и Пит, стараясь глазами найти тапочки пациента.       Когда находит, то опускается перед ним, доставая из-под кровати второй, и Пит, не сдержавшись, бегло касается торчащей на макушке пряди волос. Этого хватает, чтобы залиться краской и отвести взгляд, когда Вегас все же поднимается.       — Вам плохо? Вы покраснели…       — Я… эм… — он неряшливо пытается всунуть ноги, пребывая в бардаке своих мыслей: — Все в порядке…       — Держитесь за меня, я помогу вам дойти, — улыбается Вегас, вновь обхватывая его талию, — Пойдемте.       Лестничный пролет бесконечен, с кучей горизонтальных и вертикальных выпирающих полос, из-за чего в глазах двоится — желто-зеленые ступеньки — расплываются. Рука намертво цепляется за перила, и он скользит назад, качая головой и зажмуривая до боли глаза.       — Наверх?..       — Мой кабинет находится на четвертом этаже, — спокойно объясняет Вегас, ждет, пока Пит придет в себя: — Передумали?       — Нет, я хочу… просто…       — Думаете, что не хватит сил дойти.       Вегас знает его. Видит насквозь. Каждая мысль, движение — проанализированы. Каждая просьба, разговор — улышаны. И Питу бы сейчас сказать — «да так может каждый», — но тогда он соврет сам себе.       Они пообещали друг другу, что будут вместе считать ступеньки, а, когда ноги Пита сломает спазм, остановятся и сделают передышку. Первая, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая — передышка. По новой — первая, вторая — и так дальше, пока мысли не то что бы тянутся по сосознани: уродливо застревают в этой лестнице.       Спасение находится лишь в руках Вегаса, его мерном дыхании и теплой улыбке. Вегас — доза глицина, листком заглаживающая душевные раны. Интересно... Часто ли он так делает? Завораживает?       Когда они преодолевают путь длиною, казалось, в бесконечность, он отходит от перил и присасывается клещем к мужчине, стоящему рядом.       — Наша палата под номером «457», — Вегас ведет его по светлому и тихому коридору, кланяется некоторым из коллег и открывает нужную дверь.       Красным кругом обведена трехзначная цифра, и Пит засматривается на нее, было дело пропустив оформление самой комнаты.       Здесь просторнее, дышится легче, да и лицо Вегаса под более новыми лампами — выглядит приятнее. Тот помогает ему дойти до кровати и усаживает на нее, не спешит застегивать держатели, просит просто посидеть.       — Вы не хотите принять душ?       Здесь Пита и ставят в тупик.