457

***

      — Вы не хотите принять душ?       Здесь Пита и застают в тупик.       — Может лучше ванну? — Пит надеется на положительный ответ.       — Да, конечно, только она соединена с моим кабинетом. — Вегасу не кажется его просьба странной. — Дойдете?       Он кивает, хоть и не уверен в этом. Просто знает, что крепкие руки Вегаса в любом случае вновь застынут на его талии вне зависимости от того, справиться ли он с таким расстоянием или нет.       Ноги устало гудят, голова кружится, но все же вскоре он преодолевает этот путь, вскоре заметив, что кабинет Вегаса действительно находится прямо напротив палаты. Дизайн минималистичный, сделанный в черно-белых тонах, и, наверное, поэтому он не особо концентрируется на рассмотрении деталей. Лишь плюхается на мягкий диван и непроизвольно сжимает свои холодеющие руки.       Глубоко вдыхает воздуха, молча и безуспешно пытаясь снять с себя сорочку, но Вегас, быстро заметив его потуги, занялся этим сам.       — Поднимите руки.       Делает, что велели, — другого выбора нет. Либо он сейчас моется, лежит чистенький и разглядывает здешние потолки и дальше; либо остается грязным, образуя вокруг себя клоповник, и становится повелителем вшей и мушек. Другого не дано.       Воздух холодит кожу. Пит съеживается, дрожит осиновым листом, вяло и неохотно позволяя стянуть с себя трусы. Стеснения, на удивление, нет. Ровно как и эмоций, когда Вегас помогает ему встать, и они заходят в маленькую ванную, соединенную с кабинетом. Есть, все же, плюсы жить рядом с Вегасом — любая прихоть исполняется, будто он не жалкий суицидник, а президент какой-нибудь страны. Пит еще не может придумать точно какой.       И, пока мужчина настраивает подходящую температуру воды в ванне, Пит переминается с ноги на ногу, стараясь игнорировать маленькое зеркало, висевшее сбоку от него. Главное случайно не повернуться и не увидеть себя в отражении — тогда он, блять, точно до конца своей жизни не уснет.       — Можешь залезать, только аккуратнее с бинтами. — сообщает Вегас, снимая с себя белый халат и оставаясь в рубашке и брюках.       — Вы перешли на «ты»? — Пит не показывает, что подобное его удивило.       — Извините, — сразу же исправляется Вегас, — случайно вырвалось. Если вам некомфортно, то…       — Все в порядке, — залезает в ванночку Пит, ощущая, как теплая вода омывает ступни, затем и все нижнюю часть тела по мере его погружения вниз. — Ох…       Руками он намертво цепляется в бортик, закусывает губу, не имея понятия, как будет мыть сам себя, если ему нельзя мочить раны. Но Вегаса, видимо, не волнуют эти вопросы. Без раздумий наливает на мочалку гель и уверенным движением проводит вдоль грудной клетки Пита.       Табун мурашек убивает в нем большую часть клеток, отвечающих за самоконтроль. Пальцы крепко сжимаются, сам он зажмуривается, рвано выдыхая.       — Горячая?       — Нет, мне подходит.       Пит внимательно следит за всеми движениями Вегаса, стараясь абстрагироваться от мысли, что они знакомы всего от силы пару дней, а психиатр уже видел его всяким; сопливым и грязным, злым и слабым, теплым и пустым, но на все новые открытия мужчина реагирует совершенно нормально. Будто бы его пациент — и есть нормальный человек.       — Сколько вам лет?       Вегас несколько зависает на этом вопросе, переставая обмывать его. Поворачивается к нему и прищуривается.       — Вам действительно интересно?       Пит кивает и никак не реагирует, когда мочалка вновь коснулась его кожи. Только уже она омывает не только живот, подмышки и грудную клетку, но и член. Процесс выходит довольно машинальным, не таким волнующим, как могло показаться на первый взгляд, когда Вегас только-только потянулся вниз.       — Мне двадцать семь, — совсем тихо отвечает тот, отворачивая голову.       — Мне казалось, вы намного старше, — задумывается Пит, не переставая разглядывать смущенного мужчину. — А вы всего на пять лет старше меня…       И почему его так смущает этот вопрос?       — Это плохо?       — Скорее, достойно восхищения, — Пит склоняет голову, придвигаясь ближе: — Выглядите умнее просто, вот мне и подумалось, что вам в районе тридцати двух.       — Приятно слышать, — кивает Вегас, добавляя еще немного геля. Видимо, Пит поражает его таким большим количеством грязи на коже: — Вам комфортно? Я вас не смущаю?       — Терпимо, — просто отзывается Пит, когда мочалка скользит вдоль ног: — Что будет со мной дальше?       — Вы о чем?       — Обо всем.       — Мы проверим уровень вырабатываемых гормонов и назначим в соответствии с ними правильные таблетки. Если мои наблюдения верны, то…       Вегас замолкает, и Пит перестает стучать по краям ванны пальцами, обращая свой взгляд только на профиль психиатра. Если он сейчас не продолжит, то навряд ли у него останется доверие к этому человеку.       — У вас депрессия, — мочалка продолжает натирать его бедро, — Но опять же, я бы не хотел, чтобы вы ставили на себе крест, лишь услышав это. Я обязательно смогу вам помочь…       Пит никак не отвечает на его слова. Честно говоря, он вообще ничего не чувствует после этих слов, где-то на подкорке сознания уже подозревая у себя все это. Лишь смотрит на свои худые бледные ляжки и лежащую на поверхности воды пену. Хочется счесать их под кровь, вечность смотреть на красные точечные полосы и сдохнуть в эту же секунду.       — Кхун Пит?       Он медленно поднимает глаза на Вегаса, который опирается о край предплечьями и который смотрит на него с некоторым беспокойством.       — Я могу помыть вашу голову? Придется повернуться ко мне спиной.       Расслабленные губы сжимаются. Раз, два, три… Пит считает про себя, когда меняет позу и подставляет Вегасу спину. Шесть, семь. Он втягивает в себя спертый воздух, ладонями придерживая колени, — девять, десять, одиннадцать — запрокидывает голову, подставляя волосы маленькой душевой лейке, что крепко замерла в руках Вегаса.       Тринадцать, четырнадцать — все белеет, и он старается отгонять от себя мысли прошлого, где он тоже был повернут спиной и где его кровь заливала бело-голубой бетон.       — O Freunde, nicht diese Töne, — тихо напевает Вегас, пока массирует его кожу головы: — Sondern laßt uns angenehmere anstimmen, und freudenvollere. Freude, schöner Götterfunken… Tochter aus Elysium…       Симфония девятая, Бетховен. «Ода к радости» — дрожащие ресницы замирают, Пит, наконец, выдыхает, опуская напряженные плечи.       — Вы знаете немецкий?       — Просто пою, как услышал, — смущенно улыбается Вегас и чуть наклоняется, пока Пит рассматривает его гладковыбритый подбородок: — Я просто подумал, что так будет спокойнее. Если вам не нравится, то я могу прекратить…       Вегас тянется за шампунем, и он, сам не знает, почему, перехватывает его локоть, пресекая движение. Заглядывает в глаза. С этого расстояния он может пересчитать каждую из тонких ресниц мужчины. Теплое дыхание опаляет щеку Пита, макушка упирается в грудь, намачивая идеально выглаженную рубашку.       — Что-то не так?..       — Wir betreten feuertrunken… — шепчет он, пальцем рисуя на руке Вегаса круг. — Я слышал эту композицию тысячу раз, и ровно столько же выключал ее на этой строке. Мне не нравится эта симфония, но я не могу ее забыть. Теперь, когда я услышал ее от вас, она станет моей любимой…       — Кхун Пит…       — Ничего не говорите, — прикрывает веки он, разжимая хватку: — Я знаю, что несу всякий бред… Можете не разговаривать со мной, я пойму.       Сильные руки Вегаса слишком невесомо убирают с его лба прилипшие мокрые пряди волос, касаются мочек его уха. Пит не в силах отвести взгляда от чужого умиротворенного лица, сглатывает, когда тот пенит взятый с полки шампунь.       — Но мне нравится это.       — Что?..       — Мне нравится разговаривать с вами, — поясняет Вегас, следит за тем, чтобы пена не попадала ему на глаза: — Как в целом ваше состояние? Может беспокоит что-то?       — Я снова хочу спать… — Пит зевает, от усталости едва открывая рот. — Мышцы ломит, не знаю, что еще. Я устал…       — Вы вскоре сможете поспать, сейчас смою.       Вегас вновь поливает его странно выгнутой душевой лейкой, и он прикрывает веки, ощущая на собственных мокрых ресницах холодные капли. В горле все еще застревал нервный ком, но Пит старается не думать о событиях прошлого. Заверяет себя каждый раз «он не такой», «мне ничего не грозит». Пока не приходит время вставать.       Тот почти не прикасается к нему, лишь подает руку, чтобы у него появилась опора. Ноги позорно задрожат, когда Пит приподнимается и вылезает из ванны. Светло-голубое полотенце обтирает его плечи, второе — полностью белое — по-детски и неряшливо спадает на макушку. Когда Вегас опускается ниже и бегло обтирает его, он задерживает дыхание, поворачивается к мужчине спиной. Раз, вдох, два, выдох, три…       Голова начинает кружится, пальцы дрожать, но тот вовремя отстраняется, спрашивает:       — С вами все в порядке?       Паника откладывается, Пита слишком сильно успокаивает этот глубокий голос. Слабо кивает, помогает завернуть полотенце на торсе и слегка волнуется, когда Вегас останавливается от него в считанных сантиметрах и высушивает оставшимся на голове полотенцем волосы. Он медленно разглядывает мужчину, вновь слыша нежный и свежий запах, исходящий от него. Контуры губ Вегаса четкие, уголки, когда улыбается, — острые, а их цвет привычно бледно-розовый. Нос длинный, едва заметная горбинка совершенно его не портит, а лишь добавляет необычности и без того интересному мужчине. Кожа выглядит гладкой и к ней хочется…       — Кхун Пит? — выводит из транса его Вегас, и он поднимает рассеянный взгляд: — Нам нужно выйти в кабинет, чтобы переодеться.       — Зубы, — задумывается Пит, — Мне нужно их почистить…       — Мне помочь?       Он лениво качает головой, понимая, что скорее всего сможет справиться хотя бы с этой задачей.       — Хорошо, тогда я пока что поищу для вас новую одежду.       Когда тот оставляет его наедине с собой, то он находит несколько не распакованных пачек зубных щеток в полке, а также: мыло, линзы, видимо, для зрения, саму зубную пасту, стаканчик для воды и, к сожалению или к счастью, ни одного бритвенного лезвия. Пит сдерживает разочарованный выдох, стараясь оставаться безразличным к тому факту, что здесь ему не дадут излить боль на себе.       С скрипом закрывает полку, наливает воды в стакан, распаковывает одну из щеток. Ему понравилась синяя с длинной, слегка изогнутой, ручкой. Криво выдавливает пасту и жмет указательным пальцем на щетку, чтобы хоть как-то прибавить сил в ослабевшие руки. Хоть Пит и не видит себя со стороны, но примерно предполагает, что висит он над этим делом до безобразия долго. Поначалу и вовсе смотрел на капли воды под ногами, чтобы не поворачиваться к зеркалу, затем очнулся, немного почистил, затем — вновь завис.       Сплевывает белую жижу, промывает щетку. Старается почистить и язык, но глотку берет рвотный позыв, поэтому Пит решает, что с него сегодня приключений предостаточно, и просто полощет горло.       Убирает щетку, сливает воду, идет к двери. Все происходит машинально, но с определенной тяжестью в теле. То отек, то спазм, то боль. Пит уже не разбирает, что где, но точно осознает, что жжение под «ложечкой» вызывает более сильный дискомфорт. Хоть он и выпил воды, но зуд не проходит, поэтому остается лишь смириться.       Пит робко высовывает голову, не спеша выходить в кабинет. Вегас шарится в шкафу, позже поворачивается к нему и мягко улыбается:       — Справился?       — С горем пополам, — отзывается он и приоткрывает двери, решая выйти из своеобразного укрытия, садится на диван: — Я хотел бы побриться… Завтра…       — Да, конечно, — много кивает Вегас, подходит к нему: — Но… Разве там не было бритв?       — Лезвий нет, — старается как можно непринужденнее сказать он, игнорируя внутреннее раздражение от сложившейся ситуации. Спешит добавить: — Ими удобнее…       Вегас никак не реагирует на его слова, молча натягивая на него белые носочки, из-за чего он делает вполне логичный вывод, что и здесь он прочитал его намерения насквозь.       — Я вас разочаровал? — Пит на удивление безразличен.       — Я стараюсь беспристрастно оценивать чужую тягу к самоповреждению, — хоть и спокойно отвечает Вегас, но он кожей ощущает эту смену настроения: — Поднимите руки…       «Даже интонация отличается, он явно расстроен моему желанию сделать себе еще несколько порезов… Почему я вообще думаю об этом? Разве меня касается все это?» — Пит приподнимает руки над головой, помогая Вегасу тем самым аккуратно просунуть перебинтованные запястья.       У мужчины это выходило довольно бережно, поэтому он не противиться подобному.       Если бы он натягивал на себя эту гребаную сорочку, то наверняка бы вдобавок раскрыл еще незажившие раны и умер. Последнее, конечно, ласкало слух, но хотелось бы загнуться в гордом одиночестве, а не перед человеком, который помогал ему и смотрел на него хотя бы не с осуждением.       Натягивает на себя трусы Пит «слава Богам» самостоятельно, оттого и сесть вновь на диван у него вышло неуклюже. После обновления он не до конца понимает, куда ему деть руки. Постоянно прячет их и растирает. Вегас, видимо, считает, что не конца высушил его волосы, поэтому берет полотенце вновь и сушит, из-за чего нос Пита останавливается в районе его живота.       Веки слипаются, он прикрывает ладонью рот, когда череда зевков достигает апогея, вытирает проступившие слезы.       — Не обижайтесь на меня, я же не со зла, — сонно бормочет Пит, пока усталость зовет его в свои объятия: — Вы очень хороший, милый… и умн…       Пит засыпает, резко обмякнув и уткнувшись в живот Вегаса носом.       Вегас с растерянности обхватывает его уши, оглаживает рукой волосы и тепло улыбается. Приподнимает слабое и худое тело над землей, выходит из кабинета, открывает двери палаты, вслушиваясь в мерное дыхание со стороны Пита. Укладывает пациента на кровать и накрывает одеялом.       — Wir betreten feuertrunken… — шепчет на ухо, улыбается: — Я запомнил, Кхун Пит.

***

      Запись No. 5. — Признание собственной никчемности.

Правило четвертое — всегда платите по долгам.       Если бы была возможность сменить шкуру или стать невидимым — я бы с удовольствием согласился на такой обмен.       Каждый раз, каждый день, я будто бежал по бесконечному коридору в попытке отыскать самого себя.       Недавно я прочитал, что для каждого человека мы разные. То есть, меня никогда и не существовало. Я — лишь отражение чужих мыслей, чувств и пороков. Так есть ли смысл в этом всем?       Я не знаю… Я запутался…       Я очень… Очень сильно устал…       На дворе была осень, прохладно. Серые стены однушки совсем не грели, батареи — тем более. Если в Таиланде вечная жара и дожди, то почему я ощущаю себя так, будто внутри меня израненная стужа? Я не знаю этого… Я ничего, черт возьми, не знаю…       Универ, подработка, дом. У меня, честно говоря, даже нет времени сомкнуть глаз, отчего я и зачастую и не сплю вовсе.       Бессонница стала моим вечным другом. Я мог поспать всего один или два часа, затем просыпался от кошмаров, где я бежал непонятно от чего. Всегда по-разному.       То огромный внедорожник на полной скорости несся за мной, а я убегал со всех ног и распахивал глаза за секунду до гибели. То безумный взгляд неизвестного мужчины преследовал меня… И руки… Жилистые, отчего-то похожие на те, что жестко сжимали мой подбородок, вбивая в холодный бетон. Цуру.       Я ненавижу тебя. Исчезни. Навсегда.       Из-за тебя я…       Синие круги под глазами привычное явление. Порезы на плече — тоже. Мой язык проходится по яркой крови, зализывает рану и душевная боль на время отступает. Это хорошо, ведь звонок в двери — явно не спасение из ада. Скорее новый круг.       Я скрываю порез за рукавом футболки, хотя внизу еще куча таких же. Но они, хотя бы, зажившие. Негоже показывать свежие — еще в дурку запрут, а мне туда нельзя.       Там я окончательно сойду с ума…       «Это Пит Понгсакорн Сэнгтам?»       «Да, кто спрашивает?»       «Открывайте», — здесь я понимаю, что в дверь чуть не слетает с петель именно от кулаков коллектора. Отступаю, так и не открыв замок. Одно дело, когда наносишь увечья себе, совсем другое — когда дубасят тебя.       «…Если до завтрашнего дня не заплатишь за проживание в квартире, то свои выбитые зубы будешь по всей лестничной площадке собирать…» — в заключение добавляет: — «Я предупредил».       Двенадцать тысяч, гребаных, бат. У меня в кошельке лишь сотка, холодильник пуст.       Я продал свое одеяло, чтобы купить рис и карри. У меня денег хватает разве что на жвачку.       Истерика медленно накрыла мои веки. Я задрожал всем телом и скатился пылью на пол, прикрывая горящие, от слез, глаза. В желудке дыра размером с бесконечность, на ладонях стертые болючие мозоли, а в душе не малейшего желания жить. Неужели я закончу так? Постоянно проносилось в моих мыслях, но я никогда не находил ответа на свой вопрос.       Отчаяние, гнев, безысходность. Я прошел все, сука, стадии. От чего-то разрывает, отчего-то смешно.       Четыре стены слышат мой раскатистый смех, мне болит живот, но я качаюсь по грязным доскам, изредка бью ним, вымещая всю ту боль, что копилась во мне все это время.       В уголке до сих пор включен телевизор, и, когда я успокаиваюсь, мой взгляд застывает на тонкой ножке тумбочки. Тихо на канале включился ряд симфоний, пятая, седьмая, девятая. До минор, ля мажор, ре минор. Лунная соната. Мои пальцы постепенно запоминали каждую ноту, хоть я, никогда и не умел играть на пианино. Пьяная мать сказала, что у меня кривые пальцы, поэтому я даже не пытался.       У пианистов длинные ровные пальцы. Я же — сломанная игрушка. Но, к сожалению, мой абсолютный слух никуда не делся. Память будто считала нужным сохранить каждое изменение звука, а не запоминать ненужные формулы, которые, мне вообще-то, нужно было выучить на завтра.       Но теперь я не знал, существует ли для меня это «завтра».       Хотя... Я знаю, в чем моя проблема. Да, определенно все заключалось в этом…       Мне стоило, блять, продать и телевизор.

***

      У меня закончилась страница, но я не завершил свою никому ненужную историю.       Честно говоря, моя жизнь — совсем не сахар. От слова, вообще. Я не помню, когда вообще в последнее время ел сладкое и искренне улыбался.       Мои уголки губ навечно запечатались сморщенным полумесяцем после смерти бабушки. С тех пор я сухой, выжатый из себя парень.       Решив, что больше я не смогу платить за квартиру, ко мне пришла идея сбежать.       Иначе я не мог.       Помню, тогда я перетащил свой переживший ядерную черный рюкзак на матрас и начал складывать свои вещи. Кошелек, лезвия, зубная щетка, зарядка от телефона. Сотка ушла на жвачку, что спряталась в боковом кармашке. Пачка парацетамола (на всякий случай), и кеторолак (у меня часто загнивают от сквозняков уши, достало). Пластырь, бутылка воды, и я готов покорять горы. Правда низкие, но это уже мелочи.       Две пары трусов тоже играли немало важную роль в моем будущем проживании на улице. Простудить яички не хотелось, ночи в Бангкоке прохладные, что не скажешь о обеде или же, к примеру, полудне.       В общем, все не так плохо, (а если и плохо, то мне заебало об этом думать). Тогда я попрощался с телевизором, с тараканом (его звали Буржуй), и вышел из квартиры.       Оставил ключи под ковриком, чтобы коллектор на всякий случай заметил их, когда в очередной раз будет сотрясать у порога воздух. Спустился по лестнице и натянул капюшон ветровки, думая, к чему же приведет мое отшельничество. Когда железные двери с грохотом закрылись позади меня, я выдохнул, прошел два шага навстречу будущему, но уткнулся носом в крепкую грудь. Сердце забилось чаще, будто я знал уже тогда, что подобное «совпадение — не случайно». Поднял взгляд.       «Куда собрался, сопляк? А кто за квартиру будет платить?»       «У меня нет денег».       Тот схватил меня за шкирку, и я рвано выдохнул, безнадежно цепляясь за жилистое запястье: «Срок истек, по-хорошему ты должен с земли челюсть собирать».       «По-хорошему челюсть всмятку не разбивают…» — судорожно ответил я и, собираясь с силами, плюнул амбалу в лицо.       Тот поморщился и (явно от моего фееричного плевка) выпустил меня из захвата. Тогда я, прихватив за собой свой рюкзак, понесся в сторону побережья, зная вдоль и поперек все переулки пляжа.       Вечером людно, и я чуть не сбил пару уличных магазинчиков, но вовремя сворачивал, слыша в след «куда прешь придурок?!» и не менее "лестное" «я тебя придушу, куда побежал, сука?!».       Я уже не разбирал, какой голос принадлежал бегущему за мной мужчине. А может я тогда и вовсе скрылся у него из виду, не знаю… Помню лишь как завернул в одну из темных улиц, слыша, как коллектор кричит откуда-то издалека, что найдет меня.       Ага, как же.       У меня есть что-то покруче стальных ног и бицепсов. Желание оставить кости целыми — вот что действительно до ужаса ускоряет бег. Мое дыхание было в конец сбито, я вдыхал воздух через раз, ладонями упираясь в дрожащие колени.       Желал провалиться сквозь землю.