***
Запись No. 7 — Спасибо, Порш.
Правило шестое — Никогда не лги.
Над обессиленным мной склонилось несколько лиц. Шманали, пинали, убивали меня. Это произошло через полгода моего переезда к Поршу, и нет, он никак не причастен к тому, что произошло со мной. Просто говорю. Мне необходимо обозначить для себя, сколько дерьма произошло, переварить.
Сын нариков, практически сирота, других родственников тоже нет. Я один. Даже тогда, когда Порш каждый день приносит мне что-то вкусненькое, зовет гулять — я один. Смысла нет. Ни в чем. Поэтому я всегда отказывал, не понимая причины, почему мои мысли становились с каждым днем все мрачнее и мрачнее. Возможно, я запутался, сбился с пути. Вот только когда сильный духом встает и идет дальше, ища выход, я остаюсь лежать на месте.
Мои кости трещат, когда я переворачиваюсь с одного бока на другой. Перед глазами всегда был образ пустоты, где холодно и слабо. Ее можно было только почувствовать, поэтому, наверное, я представил себе, что моя пустота лежит в яме, где много грязи, а ночной воздух заставляет кожу леденеть и сжиматься. Черное пятно ночи показывало бы мне долгожданный конец, а я бы улыбнулся впервые за эти два с маленькой щипоткой года.
В моей дыре нет спасения, нет протянутой руки или ласкового слова. Скорее всего, я утрирую. А возможно меня и правда рвет на части.
Я знал, что у других людей есть проблемы посложнее моих. Те же девушки испытывают неприятное жжение на коже фактически каждый день, когда к ним домогается мужчина. Многие сироты даже не знали той любви, которую дарила мне бабушка. И с еще большим процентом вероятности каждого задирали в школьные годы.
Но отчего-то больно. Каждый день вспоминается этот кошмар, где я тонул в безысходности и молился на спасение. Переживал вновь и вновь, накручивал себя. Жил не в настоящем, а в прошлом и будущем. Прошлом — где мне было плохо. В будущем — где это
плохо меня ожидает с распростертыми объятиями.
К вечеру пришел Порш. Включил свой дурацкую попсу на всю кухню и изредка посматривал на меня. Я смотрел в потолок, не моргал. Пародировал умершего.
— Ты снова не был в университете? У меня уже твои одногруппники спрашивают, что с тобой.
На вопрос я не отвечал. Ровно до того момента, пока Порш не подошел ко мне с кухонным ножиком и не уплетал за обе щеки нарезанный огурец, расставив и ноги, и руки как можно шире. Он всегда занимал много места. Мысленно я желал, чтобы тот зарезал меня, но снаружи я лишь отвел взгляд.
— Я устал, — монотонно ответил вроде я, переворачивая на другой бок, — я хочу умереть…
Порш никак не отреагировал на это, провел рукой по моему плечу и сказал:
— Давай посмотрим киношку, что-то ты совсем расклеился…
— Я не хочу.
— Тогда давай я буду смотреть кино, а ты будешь сидеть рядом и смотреть в стену, — принял ход моих мыслей он, — тебе нужно хоть чем-то заняться. Пожалуйста, ради меня.
Я не мог сказать, действовала ли на меня манипуляция «
ради меня», но все же каким-то парадоксальным образом качнул головой вперед. Оно само. А потому и деваться больше было некуда.
Тот похлопал меня по плечу и продолжил кашеварить. Я продолжил заниматься абсолютно ничем, коря себя за это еще сильнее.
Впрочем, когда Порш приготовил салат, попкорн, заварил лапшу и поставил на столик, то у меня появилась обязанность подвинуться и принять сидячее положение. Не будет же хозяин дома на полу сидеть. Мой плед, как кокон, обвил меня, и я зарылся носом в блеклого цвета ткань, пока Порш насыпал в огромную тарелку чипсы из пачки. И откуда у него столько сил? Как он делает так много и не ощущает тянущей вниз усталости?
— Че зырить будем? — Порш повернулся, улыбнулся мне: — Или мне выбрать.
— Что хочешь, — небрежно мотнул головой я, — мне без разницы.
— Опа, нашел! — кликал по кнопкам пульта он и изредка подскакивал на месте. Видимо, из-за прилива энергии. — Шрека будем смотреть, у меня скачено! Кушай давай, я же не зря говорил! Тебе еще со мной смеяться до самого утра!
Про «
смеяться» это конечно очень смело сказано. Я бы даже сказал, что безосновательно смело. Мне б хотя бы улыбнуться по-нормальному, а не привычно криво, как это бывает, когда я насильно тяну уголки губ вверх. Искренности в этом действии у меня действительно мало. Возможно потому, что и радоваться мне нечему.
— Ладно, — просто отозвался я, как-то неуверенно потянувшись за чипсами. Соль ложилась на язык, а я тем временем на спинку дивана.
Сеанс
ничегонеделания проходит успешно. По крайней мере потому, что мы просто иногда едим и смотрим прямо в экран стоящего напротив телевизора. Порш — улыбался и смелся, я — пытался найти смысл в каждом действии и мысли персонажей. Анализ осла давался легче всего. Ходит, прыгает, пререкается со Шреком. А еще он был вечно всем доволен, а Шрек нет. Это тоже важная составляющая их взаимодействий. Даже чем-то похоже на него и Порша, когда их характеры не сходятся.
— Почему ты не ходишь в универ?
Спросил Порш как раз тогда, когда ничего особенного на экране не происходило, поэтому я не мог отвертеться от этого вопроса вновь.
— Это неважно, — мне не хотелось говорить, моя шея непроизвольно вжалась плечи. — просто не хочу.
— Пит, ты можешь мне открыться, — напоминал в который раз Порш, и я ощущал, что в такие моменты он грустил от невозможности узнать меня поближе.
— Я просто… — я сжимаю свои колени ладонями. — Меня там унижают. Вот. Не думаю, что это так важно… По крайней мере, я не хочу, чтобы ты так думал, потому что…
— Кто? — удивился Порш. — Ты же просто душка! Кто посмел?!
— Видимо, так считаешь только ты, — буркнул я, укрываясь пледом сильнее, — это не так важно, можешь не думать об этом.
Мне хотелось сказать еще что-то в духе «
я разберусь с этим сам», но отчетливо понимал, что совру сам себе. Лгать другим у меня выходило отменно, себе — вопрос с большим подвохом. Тем не менее Порш всегда верил мне, заботился. Один из немногих людей, которым действительно было не все равно кто я, и что со мной. Признаться честно, льстило. Однако отплатить за подобную доброту я ничем не мог. Я уволился с работы, большая часть денег (я до сих пор не понимаю, откуда они у меня вообще) уходила на еду. Больше ничего.
Поэтому меньшее, что я мог сделать это
составлять компанию, сидеть и защищаться даже от дуновения ветра. Конечно, временами из меня вылетал сухой сарказм, но все сводилось, опять же, к теме смерти. Порш, скорее всего, всегда понимал, что я не шучу, поэтому смеялся через силу. По крайней мере, мне так казалось.
— Но я думаю об этом, Пит, — Порш закачал головой, будто в корне со мной не согласен, — расскажи мне. Ты же знаешь, что я помогу, чем смогу.
— Ты их не знаешь, — отмахнулся тогда я, — забей.
Знает. Предельно хорошо знает. Порш с ними каждую перемену на обеды ходит, делится едой и вместе с ними крадет ответы на тесты с кафедры, пока у преподавателей пары. Потому я и не любил слово
друг. Ведь вместе с ним, а то и группой, можно совершать ужасные поступки.
Очень ужасные.
Именно они кидали в меня бумажки в коридоре, свистели в след, что я сын шлюхи-наркоманки и мне следует сдохнуть. Временами пихали, временами косо смотрели. Проблема в том, что — они — отнюдь не единственные, кто так делал. Оттого и давило на психику вдвойне сильнее.
Поэтому я врал. Потому что в действительности это незначительно по сравнению с тем, что —
буквально через месяц — сотворили со мной уже мои одногруппники после этого разговора. Эти «
друзья» не имели никакого отношения к моему будущему решению умереть, кроме одного. Особенно привлекательного и харизматичного парня. Порш, вероятно, по злому умыслу судьбы, именно в него был тайно влюблен. Добивающая точка, не дававшая мне признаться. Хотя стоило, наверное…
Его звали Кинн. Староста группы, отличник и в целом парень без изъянов. Лично от себя бы сказал, что густые брови — явно не мое, но в общем и в целом, если долго всматриваться и все же «
присмотреться» они тоже выглядели симпатично. Но не для меня. Я в целом смутно представлял кого-либо, кто мог бы меня зацепить внешне и внутренне, ведь во многих я ощущал некую угрозу.
Если бы в подростковом возрасте я не наткнулся на несколько фоток оголенного торса мужчины, то и вовсе уверился, что асексуален. Но, к сожалению или к счастью, это не так. Я гей, просто до безумия пассивный. Мой флирт всегда неуклюж, а стоило мне заговорить своим дрожащим, ломаным голоском в четырнадцать лет с каким-нибудь приглянувшимся мне парнем — я фактически всегда густо краснел и не мог продолжать диалог.
Хотя, это скорее от меня уходили. К девушкам. Оно и понятно, ведь мой шанс встретить близкую по духу душу, так еще и — мужчину, всегда стремился к надежному нулю. Я несильно этому расстраивался, просто смирился.
А теперь ближе к самой сути. Ведь сейчас набирается вода, а мне нельзя медлить, и нужно дописать последнюю историю.
В общем, дело было (как я и упомянул ранее) через месяц после этого разговора с Поршем. Ко мне подсела обаятельная (по всем установленным параметрам) девушка и попросила о помощи. Ее длинные темные волосы лезли ей прямо в лицо, и она небрежно убирала их за ухо, пытаясь заглянуть мне в глаза. «
Я плохо понимаю английский… Можешь помочь мне? Я заплачу тебе», — сказала она мне тогда, пока не началась пара. На удивление, она училась вместе с Поршем в группе, а потому я и не мог понять, почему она выбрала именно меня. Хоть я и силен в языках, но не думаю, что смог бы сравниться с тем же Кинном, который в это время заглянул в нашу аудиторию, чтобы повидаться с другом, и который, между прочим, тоже учился вместе с ней.
«
Ну и Бог с ним», — подумалось мне. Как и оценил меня когда-то Порш, я слишком заморочился и совсем перестал видеть за огромной кучей мыслей самого себя. Согласился помочь. Разумеется, за деньги. Я бы и джоуля не потратил за торчание в университете дополнительные два часа и ненужные дежурные улыбки. Прэй, безусловно, красивая, но того не стоила. Да и между ее ног под клетчатой юбкой, явно не было члена. А я, как выяснилось, к его отсутствию беспристрастен.
Договорились мы на семь вечера. Когда она пришла, то я невольно заметил, как та еще больше намарафетилась, хотя и так в любую, даже самую неудобную для нее минуту, выглядела на все сто. Должного впечатления ярко-красная помада и расстегнутая на пару пуговиц рубашка на меня не произвела. Я просто сел за стол, обходя беседку, стоящую на улице, достал книжки и начал учить. В некоторых моментах сухо объяснять.
Несмотря на изучение английского, у меня создавалось впечатление, что мы разговаривали друг с другом на еще двух языках. На одном, понятном лишь мне — языке логики, структуре и правилах, и на втором, лишь ей — инфантильном и жаждущим любви.
Я ей — условное наклонение третьего типа, буквально азы школьной программы, она мне — «
Дашь свой номерок? Ты мне приглянулся…»
Приглянулся, вообще, правильное слово. Косвенное признание в симпатии, где я спокойно мог прикинуться дураком, сказать что-то в духе (к слову, как я и сказал тогда) «
Нет, телефон сломался…» и уйти. Но та действовала настойчиво. Будто моя лохматая башка и смятая на кончиках футболка ее никак не смущала.
Все же я дал ей свой номер, сказав, что, когда заберу телефон из ремонта, она сможет мне позвонить. Девушка засияла, я же продолжил учить.
Тогда-то она, наконец, и начала меня слушать, чуть ли не заглядывая мне от пылкого интереса в рот. Но я никак не мог ожидать, что такая безобидная посиделка, заденет Кинна, который прошел мимо нас, возвращаясь с тренировки по футболку, и который сказал что-то типа «удачно поработать» и многозначительно провел Прэй по плечу. В этот момент я понял две вещи.
Первая — Поршу разобьют сердце. И вторая: если я не перестану учить эту уверенную в себе особу, то разобьют сердце уже мне. Правда куда жестче. Вырвут из груди, крепко сдавят и ударят об асфальт. Эта улыбка была знакома мне.
Так смотрят на тех, кого желают убить.
Через полтора часа мы закончили, и я поспешил домой, так как не знал, во сколько вернется Порш. Тот часто ждал меня уже с готовым ужином, как если бы я не уже прижился на его диване все эти полгода, а приходил лишь изредка. По особым случаям. Сказал «пока, мне пора идти». Она протянула мне несколько купюр за первый урок, и, когда я хотел их забрать, приобняла меня.
Не сказал бы, что ее прикосновения вызвали во мне хоть какие-то чувства помимо, конечно же, страха за собственную шкуру, если Кинн все же еще не ушел и краем глаза мог заметить нас. Скорее, я вновь испытал частичку того же ощущения, когда меня
насильно удерживали в душе и не давали сбежать.
«
Есть в тебе некое очарование, Пит…» — прошептала Прэй мне на ухо, всучила купюры в ладонь сама, словно только она могла распоряжаться дальнейшей судьбой наших взаимоотношений.
Я тоже… тоже многое хотел сказать. Например, чтобы она больше не прикасалась ко мне. Но просто отошел от нее, вспоминая наконец, что я тоже мужчина, и никакая, даже самая властная женщина, меня не удержит. Разве что сильно накаченная, но Прэй выглядела хрупкой. Местами слишком.
На следующий же день все мои подозрения оказались правдивыми. Кинн бил не в лоб, а в нос, сказав: «
Заканчивай это, сукин сын, ты ее не достоин».
Ладонью я зажал себе нос, но из ноздрей все так же просачивалась густая кровь, поэтому я смирился с мыслью, что запачкаю ею только-только постиранную рубашку. Знал я, что недостоин Прэй. Просто сказать, что я – «
гей» – в современных условиях все равно что поставить на себе еще один уродливый ярлык.
Хоть и не каждый мог его в этом плане осудить, но все же доля вероятности была. И утверждать, что Кинн или его друзья не являлись гомофобами, он не мог. Поэтому я просто тогда кивнул и решил встретиться с Прэй уже завтра.
Когда я вымыл всю кровь и пятна от нее на рубашке, то вернулся в аудиторию. Но моей парты не стояло, поэтому я громко выдохнул, стараясь не терять жизненных сил, которых и так, в общем-то, не так много. Одногруппники с насмешливостью наблюдали, как я пытался перетащить легкую, на вид, парту и кричали мне в след, что я слабак. Кто-то толкал в плечо, кто-то вновь кидал бумажки.
Я же глубоко дышал, считал про себя цифры и концентрировался на композициях Шопена, так как только его произведения расслабляли меня больше всего. Хотя и мысли о том, как я прихожу домой, включаю Бетховена, Моцарта и Брамса тоже грели мое сознание, пока мне приходилось игнорировать явную неприязнь со стороны своих одногруппников.
«Не удивлюсь, если это он поджег дом бабки и сбежал с ее деньгами. Какой же он жалкий»
«Слыхал, его еще и насиловали»
«Ого! Это правда? Кто?»
«Кто знает… Мне просто рассказали старшекурсники»
«А они откуда знают?»
«Короче…»
Это взбесило меня, я не сдержался. Отпустил парту, на что та с грохотом упала в ноги одногруппника и придавила тому ногу. Тот завопил, как резанная свинья, кричал, что я ублюдок. Пока ему помогали встать, я просто ушел, так и не извинившись за произошедшее. Стоило ли? Думаю, что нет.
Я спрятался на заднем дворе университета, обнял ноги и привычно плакал. Правда не горько, а сдавленно и зажато, ведь даже такое проявление эмоций я находил постыдным. Больше лица за меня всегда говорила мимика. Тело сжималось в клубок, а голова стремилась вниз, будто я хотел утонуть под землей. Нужно покончить с Прэй прямо сейчас, иначе проблем станет еще больше.
Через, может, полчаса, я встал с места и начал искать девушку. Вскоре нашел ее в столовой. Та переговаривалась с подружками, весело махая мне рукой, как только я появился в поле ее зрения. Создавалось впечатление, что она каждую секунду ждала именно моего прихода. Я изобразил подобие улыбки, и уголок моих губ с непривычки дернулся.
«
Мы можем поговорить?» — я обвел группу девушек взглядом и обозначил: — «
Наедине…»
Та кивнула мне, быстро собрала вещи и последовала за мной. Не знаю, о чем Прэй переговаривалась напоследок с ее подружками, но я отчетливо слышал радостный писк и много-много женского смеха.
И когда настало то самое время говорить, то я долго не мог собраться с мыслями. Она ждала от меня всего, но явно не того, что я громко выдохну и скажу: «
Я гей, прости, но ничего не получится…»
«Ты серьезно? Надеюсь, что ты не из-за Кинна мне это говоришь…» — нахмурилась она.
«Нет, я правда гей».
Она долго смотрела на меня, и, видимо, не находя в моих словах лжи, задумчиво кивнула.
«Могу я тогда поцеловать тебя? Ты правда мне нравишься и мне бы хотелось почувствовать какого это…»
Я сначала не понял, что подразумевалось под «
это», пока она не продолжила.
«
Ну… симпатия. Понимаешь, Пит, мне тяжело влюбляться в кого-то, поэтому, когда ты мне приглянулся, я была очень счастлива… Но если ты против, то я не стану…»
«
Только в щеку», — решил я.
Не хотелось ее огорчать. Все же она отнеслась с пониманием, и я тоже в какой-то степени ее понимаю. И, когда ее теплые губы коснулись моей бледной щеки, я ничего особенного не ощутил, но был рад увидеть улыбку на ее лице. Хоть кого-то я не разочаровал, а это уже плюс.
И здесь же я поспешил с выводами, потому что в эту же щеку ударили со всей силы кулаком. Я рухнул на земь, рукой прикрывая горящее от жара розовое пятно. «
Что, блять, было непонятно из моих недавних слов?»
Кинн схватил меня за волосы, бил головой об каменную дорожку заднего двора и приговаривал, какая же я мразь. Прэй, конечно же, пыталась остановить его, но выходило с трудом. Когда на моем лице расцветало несколько ссадин, прибежали и мои одногруппники. Оглядели обстановку, решили присоединиться к клубу «
Пит груша для битья, кто хочет выместить злость, смело присоединяйтесь». Или еще короче: «
Пит груша для битья».
Кинн придавил мою голову ботинком, наклонился и плюнул мне в лицо. Я ничего не ощущал. Или старался не ощущать. Во всяком случае мое безразличие — лишь маска, а вот слезы, которые непроизвольно текли у меня в тот момент, были настоящими. Прэй плакала тоже, но более отчаянно. У нее то, есть силы на это, в отличие от меня. Пока меня било четыре человека с разных сторон, мое тело гудело от боли и напрягалось все сильнее.
Один, два, три — считал про себя я, будто только подсчет не давал мне потерять сознание — четыре, пять, шесть, семь…
Я досчитал до пятидесяти, когда они закончили. Один из одногруппников облил меня молоком, двое других разочаровались, что мое лицо фактически осталось целым, ведь я, в основном, прикрывал только его. Решили, что шрама на лбу, оставленного мне два месяца назад канцелярским ножом, мне достаточно. С моих губ слетел облегченный выдох, когда они ушли, ведь скоро начиналась пара, а Кинн никак не мог терять образ отличника.
Прэй насильно пошла за ним, хоть и оборачивалась на меня, пока Кинн тянул ее за плечо и говорил, что «
нечего обращать внимания на этого изгоя».
И теперь я здесь. Дома. Порш еще учиться, а я по очевидным причинам решил не возвращаться в аудиторию.
Да, именно здесь, я покидаю вас: всех тех, кто раз откроет этот дневник, лежащий на стиралке рядом с моей пачкой сигарет. В ней осталось ровно две. Одна — мне, на прощание с бабушкой, вторая — Поршу, когда он увидит то, что увидит (по-другому я написать не могу, стыдно).
Прости Порш, я врал. Я всегда был сломлен сильнее, чем говорил. Всегда говорил меньше, чем на самом деле хотел.
Прости бабушка. Хоть ты и сама попросила меня не закрывать входную дверь, так как я пообещал тебе, что я «ненадолго», меня все равно душит вина. С тех пор я не курил, берег пачку, когда все кончится. Так уж вышло, что кроме твоего обугленного платка, который ты носила на шее, у меня в воспоминаниях о тебе остались только сигареты.
На этом все. Больше у меня никого нет… Здесь я и смогу осущест...ть…»
*
Ручка смазывалась, чернила растеклись по бумаге, и Пит небрежно растер ее. Темно-синий въелся намертво, поэтому он даже не пытался больше реанимировать испорченное. Съездил по колесику зажигалки пальцем, языки пламени горели светлым оранжевым. Он подставил зажигалку под погибель и убрал ее на тумбочку. Вода набиралась, грея теплотой ступни, но Пит ощущал лишь холод. Закрутил кран, решил, что нет разницы, умрет он грязным или чистым. В конце концом, пепел в банке навряд ли будет пахнуть так же отвратно, как и он сейчас.
Выпуская во влажный воздух едкий дым, он вспомнил бабушку и неосознанно поджал губы. На языке лишь горькость и гадость. Пит не знал, почему курил раньше. Гортань горела с непривычки, язык пересушивало.
У него меж губ пережималась сигарета, в левой руке лезвие, в правой — ручка. Перехватив лезвие поудобнее, Пит начал резать непривычно с плеч, а намного ниже. Там, где виднелись фиолетово-синие трубы вен.
— Прости, Порш, — шептал он, напоследок.
Уверенно резал тонкую кожу, вертикально обрезая жизнь. Кровь хлестала, не переставая, и Пит, терявший эмоции, лишь шумно дышал и морщился. Пальцы немели, тело — тоже, а он тем временем тушил сигарету и цеплялся за бортик ванны. Перед глазами все меркло, сердце билось, как бешеное, и Пит уже ждал ее.
Смерть.
Но не учел одного.
Порш уже освободился с занятий и открыл входную дверь.
