457

***

      Пита парализует. Не в силах сделать даже шага, он стоит и смотрит в насмешливые глаза. Они выбивают все самоуважение, вмиг стирают все, над чем он работал эти две недели. В ушах гудит, руки берет тремор, и он прячет их за спину.       — Пит! Эй, Пит! Ты вообще слышишь меня, а?! — восклицает ожидающий Тэкхун, дергает его за рукав футболки: — И вообще, ты что мажорчик?! Почему ты в пижаме, а я в этой безвкусице?!       Сквозь бешеное биение сердца, гулом отдающееся в ушах, Пит поднимает взгляд. Растерянно и потерянно, поворачивается в сторону того, кто мог успокоить одним своим видом — Вегаса.       — С тобой все в порядке?       «Нет!» — кричит истошно сознание, но Питу стыдно. Тяжело признаться, что до безумия страшно оставаться в этой квадратной комнате и лежащими по всему полу подушками.       Здесь сидит десять разных людей, пять столиков, а на них раскинуты карандаши, фломастеры, маркеры и разноцветные ручки. Краски расположены на тумбочках — один, два — акрил, акварель и гуашь, масленых нет. Три, выдох, четыре, вдох — альбомы и блокноты лежат рядом с красками — пять, шесть — Пит делает шаг.       Неуверенный и жалкий, но означающий: двигаться он все же способен. Соображать в такой состоянии — тоже.       Вегас молча следует за ним, хотя Пит на все сто процентов убежден: тот сразу понял, что что-то не так. Следует за ним и наблюдает. Шепчет на ухо, когда они садятся за стол:       — Помни, что я рядом…       — Что?.. — сбито выдыхает Пит. С его лба, наверное, уже девятый пот сошел.       Тот придвигается ближе, чтобы договорить, как Тэкхун взмахивает руками и бурчит:       — Эй! Я тоже хочу внимания! Начинайте свою терапию, блин! Э-э…       Пациент прищуривается, смотря на бейдж психиатра.       — Кхун Вегас! — договаривает Тэкхун, раскладывает перед ними все, что успел отжать у других пациентов: — Вот! Я тут местный босс, поэтому меня все боятся! Ха-ха-ха!       Тэкхун безумно улыбается, посматривая в сторону рисующего в дальнем углу Цуру, с злым тоном произносит:       — Я этому придурку покажу, где раки зимуют! И как он вообще посмел посмотреть на меня свысока?! Со мной лучше дружить! Ты согласен, Пит?!       — Эм… да, — Пит прячет дрожащие руки под стол, — я согласен с этим…       — Ой, ты такая стесняшка! Прямо как булочка! Правда лицо каменное… Ну ничего! Я сухие булки тоже люблю! Главное, чтобы внутри много вкусного джема было! В тебе же много джема?! Я люблю малиновый, а ты?!       — Мне нравится вишневый… — Пит ерзает на своем месте, ощущая на левой щеке — чужой — прожигающий его взгляд. — И я понятия не имею, сколько во мне джема…       За этим фразеологизмом Пит трактует наполненную душу, хоть и ее существование до сих пор не было доказано…       — Ты будто закрытый лучик света! Ну ничего! Я раскрою твой потенциал! А ну-ка дядька Вегас! Давайте нам задание! Я готов творить!       — Для начала мы нарисуем себя, — Вегас, на его удивление, тоже берет в руки карандаш, — это может быть любой предмет или существо, с которым вы себя олицетворяете. Можете рисовать так, как умеете, здесь главное показать свои чувства и отношение к себе. Пит, тебе комфортно? Может принести еще подушек?       — Все в порядке.       Пит не поднимает взгляда. Он вообще не способен смотреть ни на что кроме деревянной поверхности стола.       — Вы какой-то слишком ласковый к нему, — хмыкает Тэкхун, посматривая на них, и уверенно берет в руки свой, изрисованный наполовину, альбом: — Эх… Вот бы и мне такого мозгоправа, как вы… А то мне достался толстый старикашка! Черт бы его побрал! Перед ним даже не разденешься! Он и носом не ведет на мои попытки его соблазнить!       — Я тоже равнодушен к подобному, — Вегас отрывает два альбомных листа, раскладывает и себе, и Питу: — Вот, если понадобится еще один, говори.       Он кивает, и мужчина откладывает альбом в сторону, чтобы ничего не мешалось на их круглом столе.       — Это вы просто мою попку не видели, — хмыкает Тэкхун, начиная рисовать грубыми мазками «себя», и с озорством интересуется: — Давайте поиграем в игру! Я даю вам две попытки узнать мой диагноз, а если вы не отвечаете, то я раздеваюсь и танцую вам! А если придут охранники, вы меня снова будете выгораживать! Ха-ха! Разве не весело?!.. Вы бы видели эти глазищи, когда я снял с себя сорочку! Все любовались только мной, и я…       — Истерическая психопатия, — прерывает чужой поток мыслей Вегас, улыбается: — Эгоцентричность, инфантилизм, драматичность и желание быть в центре внимания. Можно заканчивать игру на этом.       Тэкхун оценивающе смотрит на Вегаса, почти не моргает. Пит осторожно тянется рукой к обычному карандашу, боится нарушить повисшую в воздухе атмосферу конкуренции. И здесь, будто ситуации не хватало еще большего напряжения, к их столу подходит Цуру. Останавливается рядом с Питом, который аккуратно рисует засохшую булку. Наносит серые штрихи у силуэта, не в силах поднять взгляд.       — Можно мне карандаш, — подошедший парень позже уточняет, — красный.       — Фиг тебе с маслом, а не карандаш! — высовывает язык Тэкхун, хохочет и покачивается из стороны в сторону: — Тебе не хватило леща от меня?! Укушу если подойдешь на шаг ближе!       И словно назло Цуру делает шаг вперед, еще — чуть-чуть — и коснется плеча Пита. Он подавляет в себе желание спрятаться, убежать и хоть как-то реагировать. Надавливает на карандаш и штрихует тени, стараясь избежать собственного страха.       И себя.       Тэкхун подрывается с места.       — Ах ты сука! Я тебе сейчас глаза выцарапаю все! У ну отойди от моей булки!       — Так и будешь делать вид, что не знаешь меня?       Цуру обращается к нему, а у него в горле нервный ком застревает, мешает сказать хоть слово. Слабость перед ним он не показывает. В этом немало помогает Вегас, обхвативший его талию, аккуратно придвигает к себе.       — Думаю, вам лучше забрать это и уйти, — мягко улыбается мужчина, приподнимается, протягивая пациенту ярко-красный карандаш.       — И бордовый, пожалуйста, тоже дайте, — Цуру не отрывает взгляда от Пита, пока говорит это: — Хочу нарисовать кровь, первую группу.       Это бездна. Провал и отчаяние. Вегас знает его группу крови, поэтому Питу сейчас как никогда прежде — стыдно. Этот стыд покрывает его с ног до головы, не дает дышать. Грудная клетка будто сжимается, и он сутулится.       Желает провалиться под землю.       — Да ты псих! Тебе место за решеткой! Яйца тут свои растопырил и ходишь тут как петух! — не перестает обзывать Цуру Тэкхун. — Сгинь с глаз как моих, пока я тебя не закусал до смерти! Кровосися обоссаная!       Вегас передает второй карандаш и, когда тот уже хочет забрать, укрепляет хватку. У Пита косо идут линии, чужие руки застывают над его макушкой, ведут безмолвную борьбу.       Цуру тянет на себя — Вегас крепко держит.       — Полагаю, я испортил вашу милую атмосферу, — выдерживает взгляд психиатра тот, — прошу прощения.       — Ой, развонялся тут! Прошу прощения, и тру-ля-ля! Иди на помойку, упырь! — передразнивает Тэкхун, жестами указывая на выход. — Там тебе самое место!       — Вас же зовут, Сэм? Так ведь? — интересуется Вегас спокойно и, после кивка Цуру, добавляет: — Я хотел бы попросить у Кхуна Бига, чтобы он передал мне время вашего выхода на терапию.       — Зачем?       — Мне тоже нравится первая группа крови, — Вегас легко улыбается, многозначительно надавливая на карандаш, — и мне не хочется, чтобы мой пациент пересекался с вами.       — Вы просто не знаете, насколько мы были близки, — колено Цуру на мгновение касается плеча Пита, из-за чего он позорно вздрагивает: — Не лишайте меня удовольствия смотреть на старого знакомого.       Лицо Пита не выражает абсолютно ничего. Будто бы над головой не решается его судьба. Каждое слово Цуру словно утопает в теплом и вежливом отпоре Вегаса. Но одна мысль не дает Питу покоя. Если у Цуру все в порядке с осознанием собственных действий, то… Ему не хочется об этом думать.       Ведь если его предположения верны, то…       — Думаю, вам следует вернуться в свою камеру, — отвечает Вегас, отпуская карандаш, и Цуру, с непривычки, чуть не роняет его: — Насколько мне известно, вам можно выходить лишь на час.       Не «палата», а «камера». Выход на час. У Пита пульс успокаивается, когда Цуру отходит на два облегчающих дыхание — шага.       Цуру отбывает наказание за преступление.       Здесь, в психбольнице.       Было ли это изнасилование, нанесение тяжких телесных повреждений или убийство — он даже думать не хочет. Но то, что таким людям место за решеткой, точно осознает.       — Как раз осталось пятнадцать минут, — в чужом тоне слышится злость. Цуру разворачивается в сторону своего стола, напоследок сказав: — Спасибо, что напомнили.       — Ха! Ну и катись! Боже, какой же ты ущербный, аж тошнит! — радуется Тэкхун, по-хозяйски располагаясь на подушках. — Аж дышать легче стало! Правда, Пит?       — Да…       — Ты что знаком с этим тюбиком?! Что за хрень он нес про группу крови?!       — Неважно… — каждая клеточка тела Пита, наконец, расслабляется. — Давайте рисовать…       — Так ты же уже почти все нарисовал! Ты хитрец, Пит! Хочешь быть лучше меня?! Да? Ха! Я не позволю!       Тэкхун резким и непрерывным движением огромной кисти, делает грубые фиолетовые мазки. Заканчивает за пять секунд свое «великое произведение искусства» и поднимает над головой.       — Я олицетворяю себя со звездой! Самой большой и яркой!       «Кто бы сомневался…» — думает Пит, добавляя детали на свою серую булочку, перекрывая ранее нарисованные с дрожью — штрихи. Вегас изредка смотрел в его лист, явно подметив для себя эту деталь, но позже снова отворачивается и рисует свое. В отличие от них, перед мужчиной все еще лежал пустой лист.       — Я самым первым нарисовал! Это доказывает то, что я лучше вас!       «И как Вегас правильно определил, что у него за расстройство?.. Я бы сказал, что Тэкхун с головы до пят нарцисс…» — не то чтобы Пит осуждает своего нового знакомого, но от этого парня веет не меньшей опасностью, чем от Цуру. В этом горящем от радости взгляде, Пит замечает и чистый эгоизм, но, кажется, Тэкхун хорошо относится к тем, кто не пытается его обогнать и пренебрегать им.       Поэтому, возможно, если карта ляжет, тот Пита не тронет. По крайней мере, он на это надеется. Потому что Тэкхун в отличие от Танкхуна выше и выглядит сильнее… Вполне может тягаться по силе с ушедшим Цуру, хотя Пит не спешит делать ставки.       — Добавь цвета! Она у тебя такая унылая какая-то! Я б ее не съел!       Пит игнорирует слова Тэкхуна, в глубине души принимая их на личный счет. Ведь быть серым, аккуратным и тихим не плохо. Просто… просто никого это не привлекает. Ассоциации с собой таковы: унылый цветок, камень и, почему-то, огонь. Слабый и хилый, но напоминающий бабушку и его прошлую, полную красками жизнь.       — Я же могу добавлять что-то странное в свой рисунок? — поворачивается к Вегасу Пит, и, из-за того, что они сидели слишком близко друг к другу, они чуть не сталкиваются носами. Ему сразу же становится неловко, и он отстраняется. — Прости, что я…       — Можешь добавлять все, что угодно, Пит.       Стеснение уходит на второй план.       На первом: умиротворенный взгляд, растянувшиеся в улыбке губы и чуть растрепанные волосы Вегаса. До ужаса ему хочется прикоснуться к ним, погладить и накрутить аккуратно на свой палец. Но он лишь отводит голову и понятливо кивает.       В центре булки добавляет желто-оранжевый огонек, фломастером добавляет посередине пламени красную точку. Достаточно яркую, чтобы на ней можно было сконцентрироваться и, наконец, успокоиться.       Когда Цуру выходит из комнаты, Пит расслабляется. Заканчивает рисунок почти одновременно с Вегасом. Они откладывают все, приподнимая только свои творения.       — Так, а теперь рассказываем, как это показывает вас. — Вегас рассматривает их рисунки, делая вид, что видит их первый раз.       — У меня все та же звезда! Она показывает какой я опупенный! А еще я довольно поверхностный и нахальный, поэтому у меня тут классные грубые мазки! — Тэкхун с особым драматизмом показывает каждый миллиметр работы. — Фиолетовый загадочный и крутой цвет! Прямо как я! Ха-ха!       — Хорошо, мистер звездочка, — кивает Вегас, — у вас очень хорошо получилось передать ваш характер.       — Какова моя отметка?!       — Мы делаем это не для оценки.       — А для чего тогда?! Ну и бредятина, дядя… я тогда сам себе ее поставлю.       — И сколько ты поставишь? — интересуется уже Пит. Такой самооценке, как у Тэкхуна, можно только позавидовать. — Сто из десяти?       — Ха! Не угадал! Триллион из десяти! — рисует много-много нулей тот, вытащив язык наружу. — Показывай уже свою булку, Булка.       Пит молча поднимает лист, бездушно начиная рассказывать про свою работу:       — Ну, многие называют меня скучным и безэмоциональным, поэтому я нарисовал засохшую на столе булку.       — А что значит огонь? — Вегас придвигается ближе, из-за чего их плечи соприкасаются друг с другом. По позвоночнику проходятся приятные мурашки, но Пит старается не обращать на них внимания.       — Бабушка и прошлый я, — он устремляет взгляд в стол, пытаясь смириться с реальностью, — я раньше был очень улыбчивым и доверчивым, но я вообще не помню эту часть себя. Будто ее и не было вовсе… Во мне горел огонек, но сейчас я потерял всю энергию… Не знаю даже, зачем добавил ее…       — Потому что ты веришь в то, что он все еще есть, Пит. — Вегас кладет ладонь на его плечо и поглаживает: — И я в это тоже верю.       — Спасибо…       После него рассказывает Вегас. На его рисунке была изображена белая птица с голубым, будто бы прозрачным очертанием перьев. Она распахивает крылья, свободная и легкая, и правда чем-то напоминала мужчину. На лбу нарисовано сердце, тоже красным фломастером. А внутри сердца — огонь. Точь-в-точь такой же, как и у Пита.       — У меня все просто. Я независимый, спокойный и осознанный, поэтому представляю себя птицей, парящей в небесах. Сердце на лбу означает любовь к размышлениям и анализу, а вот огонек…       Вегас улыбается, прежде чем загадочно добавить:       — Угадайте…       — Господи! Еще и ребусы какие-то! Я на такое не подписывался! — прищуривается Тэкхун. — Я эту фигню решать не стану! Пусть Булка голову ломает, вот у него такой же огонек нарисован!       Послание — «я постоянно думаю о тебе, стремлюсь к тому, чтобы вернуть тебе твой огонек…» — слишком быстро разгадывается Питом. Милый жест, говорящий многое без всяких слов. Вот только он не в сердце. И навряд ли когда-то будет. Пит просто не верит, понимая, что для Вегаса, он, скорее всего, лишь славный парень, который ни на что не жалуется и всегда послушен. Таких лечить, наверное, сплошное удовольствие.       Пит смущен. Пит ничего не говорит. Горящими от жара кончиками ушей показывает, что все понимает правильно. Теперь их не прячешь под волосами, поэтому обо всех признаках стеснения знает не только он, но и сидящие рядом люди.       Рисование себя со стороны, отчасти помогает Питу увидеть себя. Позже Вегас дает им задание нарисовать того, с кем бы они хотели себя олицетворять. Тэкхун не меняет практически ничего, лишь добавляя к своей прошлой звезде несколько разноцветных вставок. Объясняет это тем, что хочет развить в себе намного больше творческих способностей.       Пита задание вводит в ступор. Пять минут рассматривания листа и чувство безысходности, застывшее где-то в гортани.       «Я не знаю… Кем я хочу быть… Я ничего не хочу… Какой же я жалкий...» — чередом проносятся мысли.       На плечи будто давит, и он наклоняется над столом. Тупик, потерянность и давящая на виски тоска. Пит чуть ли не упирается носом в стол, спрятав руками по жалкому пустой лист.       Ему обидно. Тяжело и неприятно осознавать, что он потерялся даже в самом себе… По щеке катится слеза — губы, брови, руки — остаются неподвижны. Сдержанность в выражении эмоций ужасная привычка, толстыми слоями ложащаяся на тело. Горло пережимает, ему трудно сделать даже выдох.       — Пит…       Вегас понимает его. Снова. У него нет целей в жизни и сил. Попытки представить себя хоть кем-то — просто ничтожны.       Слова: «я не хочу…», «я не могу…», «я так устал…», «вот бы все закончилось», «я так, черт возьми, одинок…» — делают уродливый оборот по сознанию, добивают.       Пит — мелкая букашка, в наполненном жестокостью мире. Изгой, с обширным вагоном травм, состоящий из осколков и порванных на теле тканей. Проклятая девятая симфония. Испорченный однотонностью гротеск, и всеми забытая игрушка.       — Я не могу… я не знаю… — Пит закрывается руками, плотно прижимает к друг другу колени под столом. — Я не вижу себя в будущем… вообще…       — Это нормально, Пит, — убеждает Вегас, ладонью поглаживая по спине, — может тогда позже нарисуем, м? Не все сразу.       — Думаю, — его руки слегка подрагивают над листком бумаги, — думаю я хочу стать прошлым собой...       — Тогда как бы ты изобразил прошлого себя?       — Я был солнцем…       Каждый день. Каждую минуту Пит вел борьбу не только с окружающими, но и с самим собой. Никто тогда не научил держать оборону. Уважать себя. Бросили со словами: «сам выберется, не маленький».       Но Вегас часто говорил: невозможно научиться чему-то, когда ты совершенно один. С другим человеком — да. Пит ему верит, и, если тот позволит, он в первую очередь будет учиться у него.

      ...По кусочкам соберет прежнего себя...

      Пит рисует. Того, кто смеялся в компании громче всех. Того, кто заставлял окружающих улыбаться. Милого, временами флиртующего и яркого.       Желтое солнце обрамлено по кругу разноцветными лучами.       Красный — любовь. Оранжевый — энергия. Зеленый — надежда. Синий, его любимый цвет, — своим покоем перекрывает прежние страдания. Фиолетовый — осознанность.       Пит собирает все в единый рисунок, берет в руки черный карандаш. Посередине круга добавляет маленькую витиеватую линию — травмы и беспокойства, плотно засевшие внутри него.       По левому плечу неожиданно постукивают.       Пит поворачивает голову и видит девушку подросткового возраста. С длинными волосами, спокойным выражением лица и тонкими шрамами на руках. Та склоняет голову на бок, спрашивает:       — Почему ты не убьешь их?       — Ты видно что-то попутала, малявка! — встревает в их еще не начавшийся диалог Тэкхун. — Кого он убить должен?! Ха?!       Она не обращает на него никакого внимания. Смотрит в упор на плечи Пита и начинает стряхивать что-то невидимое для них.       — Будет плохо, если жуки заберутся тебе в рот. — продолжает отряхивать Пита она, добавляет: — Сама знаю, как они могут душить по ночам. Главное, стряхивать их или придавливать ладонями плечи, чтобы груз упал.       В растерянности он не знает, что ей ответить, поэтому молча позволяет девушке аккуратно проходится по футболке руками. Та изредка смотрит на пол, иногда на Вегаса, и предупреждает:       — Ночью жуки снова придут. Главное, следить за ними. Не позволяйте им пробраться в рот.       — Да ты просто чокнутая!       Тэкхун подрывается с места снова, но Вегас выставляет вперед ладонь. Показывает, что лучше ничего не делать.       — Спасибо, что предупредили нас, — расслабленно отзывается мужчина, а та перестает трогать плечи Пита.       — С волос тоже стоит убрать, — кивает на его голову, прежде чем уйти.       Пит все еще не знает, как реагировать на подобного рода ситуацию. С одной стороны, незнакомка правда хотела помочь, а с другой, опасности как таковой и нет.       Оглядывает комнату, где каждый из пациентов выглядит совершенно по-разному и впервые понимает: многие из них такие же поломанные, как и он. Каждый столкнулся с ужасами внутри себя. Каждый имеет свои свойства личности, дающие Питу понять одну важную вещь.       Важно не то, насколько тяжела ситуация. Важно то, как ты на нее реагируешь.       Реакции протекают из мыслей. Мысли — из оценки. Здравая оценка состоит из веры и уважения.       «Я могу верить, что моя внешность нравится лично мне, а не кому-то другому. Могу ошибаться и принимать это, как совершенно нормальную составляющую себя…» — Пит раскладывает все в своих мыслях. Достает блокнот из кармана, записывает все то, к чему привели его размышления.       Вегас не мешает ему. Заканчивает работу за пациенткой, пальцами проходясь по прядям Пита. Даже не смотрит в записи, понимая, что он ушел глубоко в себя.       Пит пишет: «Мне необязательно сравнивать себя с другими. Думать, что остальные подумают обо мне. Я могу верить в себя, в свой выбор. Не существует правильного и неправильного. Есть то, чему я доверяю и то, что мне нравится. Мне нужно не учиться любви к себе, а уважению».       Пит долго думает. Перелистывает страницы и останавливается на списке из своих достоинств. Вегас прав, их может быть больше чем просто десять. Любая мелочь. И эти мелочи он не будет записывать. (Список моих эм… классных черт… да): 1. красивые глаза 2. рефлексия 3. жилистые руки 4. хороший контроль эмоций 5. внимательность к мелочам 6. милые родинки 7. аккуратный нос 8. искренность 9. мягкие волосы       Он расстается со всем, что написал про себя. Позволяет себе выделять то, что ему нравится, не ограничиваясь списком. Отрывает лист от блокнота и разрывает на несколько мелких частей. Даже без этого клочка бумаги Пит помнит каждый пункт.       Обещает себе, что их будет намного больше.       — Со временем я смогу считать себя чем-то прекрасным, — Пит говорит это тихо, но знает, что Вегас все слышит.

…Ведь под покровом моих темных мыслей все это время скрывался настоящий я…

      Он смоет с себя всю прилипшую за эти три года грязь. Расстанется с прошлым и научиться жить в настоящем.       Нарисует нового себя.