457

***

      Две недели пролетают незаметно…       Лепестки пионов, что так сладко пахли в эти жаркие деньки, опадают на стол. Цветы гниют, но Вегас ставит новые, выбрасывая предыдущие в рядом стоящую мусорку.       Пит бы сравнил подобную несправедливость с уходящими воспоминаниями и людьми, что когда-либо появлялись в его жизни. Ему хочется верить, что он запомнит именно те моменты, когда нежный запах успокаивал его на оранжевых закатах, но на деле же он четко — прямо сейчас — фиксирует лишь тот, где стебель жестко ломается на две части, забирая последнюю надежду на возвращение.       В этом и есть какая-то удушающая неправильность.       За эти четырнадцать дней он научился думать. Вегас научил его принимать вещи такими, какие они есть, и Пит с удивлением отмечает, что многие из них выглядят не так, как он привык. Например, смотря на вилку, тарелку и ложку — он действительно будто впервые видит их. Это не рассеянный образ. Не тупая точка, где рассредотачивается взгляд, а правда вилка, тарелка и гребаная ложка.       Пит клянется. И ему сложно объяснить это чувство.       Навряд ли кто-то, кто хоть на миг сталкивался с дереализацией мог понять каково испытывать это ощущение абсолютно каждый день.       Сегодня он впервые за три года видит солнце.       Настоящее.       Не распыленный режущий глаза диск, а самое настоящее круглое и яркое очертание, позже красно-розово-зелеными мушками отражающихся на всех близлежащих предметах, на которые он переводит взгляд.       — Сегодня Порш приедет. С Кинном, — Вегас считает нужным уточнить, прежде чем присаживается рядом с ним и провести ладонью по его напряженному животу. — Как настрой?       — Отчасти боевой, — слабо улыбается Пит, приподнимаясь на подушках, — не хочу покидать это место. Здесь было много плохого, но хорошего, все же, намного больше.              — Ты сможешь навещать Тэкхуна, я попрошу об этом Корна.       — Спасибо…       Три дня — ровно столько у него остается времени, чтобы попрощаться с этим местом. Эта палата значит для него, наверное, больше, чем он мог себе предположить.       Здесь он заулыбался, полюбил себя. Сразился с угнетающим прошлым, насильственным скрипом и неласковым прикосновением, скользнувшим под ткань пижамы, и победил. Навсегда распрощался с собственными слабостями.       Здесь Вегас впервые поцеловал его.       Здесь Пит научился жить.       Теперь он не пустая оболочка. Он — человек.       — Мне придется многое изменить, — говорит вслух мысли Пит, — ведь все помнят меня слабым…       — Я вижу в тебе силу, — Вегас накрывает его ладонь своей и едва ощутимо сжимает, улыбается. — Ты самый сильный у меня. Я буду рядом.       Каждое слово этого мужчины будоражит его сердце до сих пор. Пит ловит себя на мысли, что любовь его не угасает, а лишь возрастает с каждым днем, навечно оседая в сердце. Страх — вот, что мешает раскрыться полностью.       Он боится боли. До сих пор.       И не столько будущей, сколько еще незажившей. Ведь запястья, отчего-то, по-прежнему ноют. Вегас знает об этом. Говорит, что для всего нужно время и просит делиться чувствами.       Пит делится, вот только не знает, когда эти же чувства начнут делить его. Возможно, этого и вовсе не произойдет, но вероятность есть и не учитывать ее по меньшей мере глупо.       Ему постоянно кажется, что без секса — Вегасу он будет не нужен.       Та самая установка, которую он никак не может из себя вытряхнуть, сколько бы не повторял себе, что это не так.       — Кхун Вегас? — Кик стоит у дверного проема, склоняя голову на бок. — Тут ваша помощь нужна.       — Что случилось?       — Вчера к нам привезли девушку, которая мучается от бессонницы и периодически подвергается насилию со стороны своего парня. Ей нужна ваша консультация.       — Скажи, что я подойду через пару минут.       Кик в спешке поклоняется и уходит, оставляя их наедине. Пита же посещает неприятная мысль, что эта палата позже будет пустовать, а на смену ему Вегас станет лечить совершенно другого человека и проводить с ним времени намного больше, чем с ним.       И несмотря на это он старается абстрагироваться.       Пит и Вегас — независимые друг от друга личности, хоть и связь их крепка. Чтобы стать еще сильнее, ему придется жить с этой мыслью и, наконец, перестать полагаться на других. Потому что только так он сможет справиться с ревностью, расцветающей поперек горла, и научиться испытывать счастье даже тогда, когда Вегаса не окажется рядом.       — О чем задумался? — спрашивает тот, пальцами убирая слегка отросшие пряди его волос за ухо.       — О нас, — честно признается Пит, — я буду скучать. Сильно.       — Я же буду приезжать к тебе, — Вегас не выглядит удивленным его словами. Скорее всего, тот предполагал и ранее, что он станет отчасти зависимым от их времяпровождения вместе. — Хочешь я буду приезжать чаще, чем три раза в неделю? Я могу заезжать каждый день.       — Хочу, — Пит поджимает губы, прислоняется щекой в теплой ладони и, обводя пальцами чужое запястье, обхватывает руку Вегаса, опуская ее ниже: к губам. Коротко тычется носом в тыльную сторону, целуя две бледные и выпуклые костяшки. — Но не стоит, и ты сам знаешь почему…       — Догадываюсь…       Вторая рука проскальзывает вдоль его талии и скрывается под подушкой. Вегас обнимает, пока Пит прижимает к своей груди чужое запястье. Именно здесь он полностью осознает факт: они привыкли к друг другу. Еще чуть-чуть — и их будет преследовать зависимость, которая съест без остатка и будет рушить ту самую «свободу», что тает уже сейчас, когда они прижимаются к друг другу теснее, чем следовало бы.       — Ты справишься, — шепчет Вегас, оставляя крошечный поцелуй на его шее.       — А ты?.. Сможешь? — Пит слышит тяжелый выдох Вегаса, означающий лишь одно.       Им нужно как можно скорее отпустить друг от друга.       — Понятия не имею…

***

      Вечером к нему наведывается Порш.       Ставит перед тумбочкой пустую коробку, куда начинает складывать книги и мангу. Вместе с тем, как стремительно складываются все его вещи, его разум, кажется, тоже опустошаются.       Ощущение, что он уже привык к этому месту не покидает его, а нарастающее в груди волнение забивает глотку чем-то тяжелым и безвкусным.       В палату заходит Кинн.       Именно его появление заставляет это чувство возвезтись в абсолют.       Пит сжимает одеяло пальцами, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, и переводит взгляд на друга, чтобы хоть как-то отвлечься. Мысли будто парализует, и он застывает камнем, пока не слышит в свою сторону спокойное:       — Как ты, Пит?       — Я?.. — у него, кажется, все пересыхает в горле, потому что иначе эту возникшую в голосе неуверенность ни на что не спишешь.       — Ты разве не Пит? — спрашивает Кинн, подходит ближе, но он взгляда не поднимает. — Почему не смотришь на меня?       «Он издевается или что? Совсем мозги отшибло и не помнит, что он сделал со мной?» — внутренне возмущается он, хотя внешне никак выражение лица не меняет, а лишь приподнимает голову. На удивление, густые брови не настроены враждебно, а вопросы все это время Кинн задавал без всякого упрека. Или же Питу просто так кажется, но это уже не имеет никакого значения.       Ведь с этого дня Пит обещает себе не прятаться об проблем, а говорить с ними. Поэтому сейчас ему придется разобраться со всем тем дерьмом, которое не давало ему жить прежде.       — А обязан?       — Что? — приподнимает брови Кинн.       — Смотреть, — уточняет он, не разрывая зрительного контакта.       — Вижу, что ты в порядке, — издает добродушный смешок тот и располагается на стуле, наблюдая, за Порше.       — В полном.       У него нет причин любезничать с человеком, который стал добивающим в его борьбе с жизнью и смертью, поэтому относится Пит к чужому интересу равнодушно. В принципе, Кинн и выглядит всегда, как полный мудак, поэтому тут трудно сказать, лицемерен ли он сейчас или же все же говорит искренне. Поэтому он решает лишь следить за чужим поведением и словами, пока у него не будет хотя бы одного процента доверия к нему.       — Расслабься, Пит. Мы планируем отметить твое возвращение, когда ты переедешь к нам.       — Отметить? — он невольно бросает мимолетный взгляд на Кинна, который проверяет время на часах. Видимо, настоящее немного отстает, поэтому тот хмурится, когда дотрагивается пальцами к циферблату.       — Ага. Кинн предложил выпить чего-нибудь и зажарить курочку в духовке. Мы скинемся на хавчик вдвоем, можешь не переживать.       — Мне нельзя есть жирную пищу. У меня гастрит.       — Что? Как давно? — надувает губы Порш, отрываясь от складывания полотенец. — Почему ты скрывал это от меня?       — Я сам только при обследовании узнал, — пожимает плечами Пит, — все из-за того, что я почти ничего не ел раньше.       — Вот как… Тогда я запишу, чтобы не забыть. Закажем менее вредное, чтобы ты смог поесть.       — Чего ты хочешь? — подхватывает идею Порша Кинн, доставая из кармана брюк телефон.       — Мне ничего не нужно…       «Точно не от тебя», — не озвучивает.       — Значит рис, несколько салатов и курочка, — решает вместо него и усмехается, замечая его недобрый взгляд. — Что?.. Ты против?       — Не мне же бабло растрачивать, — пожимает плечами Пит, хотя до сих пор не понимает, почему Кинн все это делает для него.       «Что ему нужно от меня?»       — Вы как всегда, — замечает повисшее в воздухе напряжение Порш, — вы походу начнете нормально общаться только если планеты выстроятся в один ряд.       Кинн и Пит продолжают сверлить друг друга взглядом.       — И то не факт…

***

      Чем чаще приезжал Порш, чем сильнее у Пита возникало ощущение, что ад совсем близко: она уже дышала в затылок, гладила шею и зазывала вернуться, вот только он не шибко хотел ускользать от Вегаса…       Здесь любят. Здесь его поведение не кажется странным и нет полных злобы взглядов лишь по той причине, что он существует.       Но ему придется спуститься с небес на землю.       Потому что так живут все: в жестокости, в несправедливости и алчности, где есть лишь незаметные проблески света, теплоты и счастья. И он обязан смириться.       Иначе будет снова больно. Настолько, что даже Вегас не сможет залечить эти раны и убрать все ожидания, которые Пит сказочно себе построил на этот мир. Потому что идеала не бывает.       И эта реальность вбивается гвоздем прямо в сердце...       — Уже завтра домой, — решает вслух озвучить тревожащий факт Порш, совсем не замечая, как его друг давно кусает губы. — Осталось отвезти пижаму. Думаю их мы заберем завтра.       — Да, — только и отвечает Пит, осматривая палату, где из его вещей осталась лишь один томик тетради смерти, красный блокнот, который по-хорошему хотелось сжечь, и телефон, краешком выпирающий из-под подушки.       Вегас так и не заметил обновку, поэтому Пита даже наполняла некоторая гордость за его неосуществившиеся с детства шпионские навыки. Вот только это единственное, чем он мог похвастаться сейчас, когда допускает до себя тревожащее «будет тяжело». Причем безумно.       Но друг не дает погрязнуть в отчаянии и присаживается рядом, спрашивает, как он, а в мыслях у Пита все зудит и чешется до дрожи по телу и опущенному взгляду.       — Я волнуюсь…       — Тебе не о чем, я и Кинн позаботимся о тебе. Вегас уже предупредил твоего нового друга, что ты будешь заезжать сюда.       — Я знаю. Тэкхун все понимает.       — Мне бы не хотелось терять такого друга, как ты... С ним же все будет в порядке?       — Такого как я? — обращает лишь на первую фразу внимание он, поднимая взгляд на умиротворенное лицо Порша.       Именно этот расслабленный и внушающий доверие взгляд помогает ему немного успокоиться и прийти в себя.       — Да, ты отличный друг. До сих пор помню, как ты приходил ко мне в комнату, когда мне было хуево. Ты ложился рядом и похлопывал меня по плечу, а когда я болел постоянно интересовался, как я себя чувствую, не взирая на то, что ты и сам несколько дней не ел и не спал. Ты правда не помнишь этого?..       — Не совсем… У меня плохо с памятью, — признается Пит, даже не надеясь услышать нечто подобное от своего друга.       По правде говоря, он всегда слишком недооценивал их связь и частые посиделки вместе. Казалось бы, тех обрывков, когда Порш пытался развеселить его, но ничего не получалось, было достаточно, но теперь Пит четко осознает, что не прав.       Потому что их связывало нечто большее, нежели взаимоотношения, где он несчастный мученик этой бренной жизни, а Порш спаситель.       Ведь оба так или иначе стали спасением друг для друга.       Просто Пит не хотел этого признавать…       — Ты всегда был очень добрым и сострадательным, даже в далеком прошлом так все и отзывались о тебе. И знаешь… — губы Порша озаряет легкая улыбка. — Мне кажется, что ты все больше похож на того, кем раньше восхищались. Появился в тебе какой-то такой лучик, который манит.       — Правда? — на его губах невольно появляется улыбка.       — Думаешь я бы стал врать? — тыкает пальцем в его щеку Порш, прежде чем обиженно надуть губы.       — Думаю, что ты тот еще врун, — дразнит друга Пит, за что получает щипок в правый бок.       — Не нарывайся на убийственный акт щекотки, — щурит глаза Порш, — иначе мне придется пожаловаться Вегасу на неподобающее поведение пациента.       — Жалуйся, он только мне поверит.       — С каких это пор? Неужто вы правда сблизились?       — Можно и так сказать…       «Если не вдаваться в подробности…»       — Ты же говорил, что он тебе не нравится и чтобы я отстал с этим бредом, — чем больше слов произносит Порш, тем более хитрым и заигрывающим становится его выражение лица. — И что вам никогда не быть вместе и Вегас ни капли не похож на Кристиана Ю…       — Правда? Не припомню такого, — задумчиво отводит взгляд Пит, но не выдерживает напора и его уголок губ нервно дергается вверх.       — Ах ты жук, — Порш хлопает ладонью по плечу, на что он уже не скрывает веселья и издает несколько легких смешков, — давай признавайся во всех грехах, бесстыдник. Я к тебе уже какой месяц приезжаю, ты ни слова про него не проронил. Давай теперь по чесноку. Было?       — Что было?       — Ну не притворяйся невинным, ты уже показал свое истинное лицо, — Порш складывает руки на груди, — рассказывай все до мельчайших деталей!       — Не понимаю, о чем ты…       — Ты покраснел, — замечает друг, а ему приходится останавливать жар, расползающийся по его щекам тыльной стороной ладони.       — Ну… Мы целовались.       Голова вжимается в плечи, а уши горят от нарастающего смущения. Порш выглядит довольным полученной информацией, но Пит побаивается того, насколько заигрывающим становится чужой взгляд. У него невольно создается впечатление, что друг их мысленно уже и поженил, и составил список кошек и собак, которых он заведет вместе с Вегасом...       Но Пит решает остановить чужой поток фантазии своим удручающим:       — Все. Больше я тебе ничего не расскажу...       — Обломщик ты, Пит, причем конкретный. Я тогда тебе и про нас с Кинном ничегошеньки не расскажу, — для пущей убедительности Порш высовывает язык.       — Вас с Кинном?       «Что это может значить?..»       — А все! Поезд ушел. Расскажу только если перестанешь стесняшкой притворяться.       — Между вами что-то есть? — все же питает надежды расколоть друга Пит.       — Я глух и нем, как рыба. — показательно закрывает уши ладонями тот.       — Ну и ладно. Можешь не говорить, — стоит признать, что ему отчасти любопытно, что скрывает от него друг, но повестись на уловку равносильно проигрышу в великой схватке.       В случае с Поршем никогда не угадаешь блефует тот или же на самом деле скрывает что-то стоящее, поэтому Пит решает провести свое собственное расследование, которое смело назовет «слежка за Кинном и придурок Порш» или же «слежка за Поршем и придурок Кинн»; в их случае, от перемены мест слагаемых сумма не меняется…

***

      Ночью Пит решил проведать Тэкхуна. Попросился у Вегаса, правда пришлось простоять около пяти минут в нежных объятиях, чтобы сейчас топтаться на пороге чужой палаты и перетирать меж собой потные ладони. Больше собственного будущего он боится одиночества друга, который служил для него поддержкой все это время, хоть временами пугал своими поступками и поначалу не внушал доверия.       Тэкхун вчера заверил его, что все в порядке, но он не верит ему.       Потому что тогда его «в порядке» не лежало бы свернувшись калачиком на кровати и не рисовало витиеватые узоры на вечно белой простыне, а мирно сопело бы, уткнувшись лицом в подушку.       Чужие плечи вздрагивают, когда он касается их, а нервно перебирающие ткань руки замирают.       Пит не спрашивает, как он, почему не спит, и уж тем более ни к чему не обязывает, когда гладит теплую кожу плеча и чуть сжимает в знак поддержки. Молчание иногда говорит за него намного больше, нежели пустые вопросы в никуда, на которые человек в отчаянии в большинстве случаев не в состоянии отвечать.       Тэкхун льнет к подушке, крутится и ворочается, но все же поворачивается к нему лицом, полностью улегшись на живот, а влажные ресницы раскрываются. Прячутся под растрепанной челкой. Ему приходится сдвинуть свою руку на лопатки и присесть чуть ближе, потому что все же хотелось стать ближе к нему: маленькой звездочке.       — Булка… — осунувшееся щеки тонут в складках ткани. — Зачем ты пришел? Мы уже виделись утром…       — Предлагаешь уйти?       — Нетушки! — дует губы Тэкхун, прежде чем льнет ближе: к нему, и носом утыкается в его живот. Руки прячутся за поясницей, крепко заточая Пита в захват, на что он не сразу отвечает. — Я не отпущу тебя, пока не успокоюсь…       Приступа паники больше нет. Он застывает на этой мысли, прежде чем скользнуть ладонями по твердым лопаткам и сжать меж пальцами тонкую ткань. Лишь волнение. Резкие прикосновения и слово «друг» становится такими же беззвучными, как и тонущий под толщей воды человек.       Горло не сдавливает. Пит может и хочет говорить.       — Я уверен, что ты тоже сможешь выйти отсюда, — на мгновение тот отстраняется. Совсем короткое. Смотрящие на него омуты выглядят до безумия грустными, радужку заливает тьма. — Может мне попросить Вегаса помочь тебе? Мне кажется, что Корн…       — Старикашка, который знает, что меня не изменить… Ха… — под улыбкой Тэкхуна трескаются звезды. — Я и не хочу меняться! Ты булка! Дядька Вегас птица! А я звезда! Не черствый хлеб, не серая букашка и не безэмоциональный камень! Я звезда! Я это я. Так было, есть и будет!       Тэкхун хочет отстраниться, но Пит впервые не позволяет.       Фиксирует ладони на заплаканных щеках, разглядывает не стертый со лба фломастер, фиолетовым обозначающий звезду, и пальцами щипает раковину ушей. Отрезвляет, вот только сам, словно в забвении, произносит:       — Ты — это фиолетовые фломастеры и маленькие звезды по всему телу. Обрисованная сорочка и спрятанные под подушкой шоколадки, которые я приношу тебе под вечер. Ты любишь Пауэр из человека-бензопилы. Мечтаешь себе такие же красные рожки, как у нее. И позже, когда мы приходим на арт-терапию, постоянно пытаешься создать похожие из бумаги, но только и делаешь, что запутываешься в огромном количестве скотча, потому что как всегда действуешь сгоряча и не можешь отрезать нужный кусок…       — И потом дядька Вегас помогает мне убрать скотч с пальцев!       Пит улыбается, убирая выбившуюся прядь волос друга за ухо.       — Ты то, что ты любишь.       — Я люблю Булку! И это не изменить!       — Тогда я поговорю с Вегасом, хочешь?..       — Ну запряги дядьку! Все равно шляется без дела! — соглашается Тэкхун и вновь ныряет в ткань его футболки. — Теперь ты мой заложник! Теплая мягкая булочка. Зажмякать и закусать!       — Так. Не надо кусать.       — Ну а кусь? Совсем малюсенький?       В доказательство своих слов Тэкхун почти соединяет большой и указательный палец, оставляя лишь несчастных пару миллиметров.       — Хорошо, — перед прощанием все же можно позволить этому чебурашке осуществить одно из желаний. — Где?       — Животик! — два больших глазных яблока уставились в место, где по расчетам находится пупок Пита. — Или щечка!       — Может… Плечо?       Пит не уверен может ли ставить свои условия, когда уже согласился на их мини-обещание, но все же припоминает, что с этого дня он будет позволять людям вести себя так, как комфортно лично ему, поэтому решает настоять на своем.       — Мне кажется щека и живот это слишком интимно, — озвучивает свое мнение он, после чего видит, как Тэкхун бесстыже заулыбался по все тридцать два.       — Интимно это задница, член и сосок! Запомни! Дядька Вегас все тебе покажет! — улыбка друга становится еще шире. — Если ты, конечно, сам его на оседлаешь раньше времени! Ха-ха!       — Не неси чушь, — щеки в очередной раз краснеют, — теперь точно только плечо. Потому что ты маленькая какашка.       — Кто обзывается, тот сам так называется!       Тэкхун показательно высовывает язык и приподнимается, показывается телом, что готов совершить роковой кусь.       — Давай сюда свое молочное плечико! Р-р-р! Сейчас кусь-кусь и лизь-лизь будет!       — На лизь-лизь мы не договаривались, — рукав так и не поднимается, Пит прищуривает глаза и предупреждает: — Только один лизь, и мы в расчете.       — Заметано!       Быстро кивает друг, и его глаза горят похлеще всякой лампочки на гирлянде.       Их взаимоотношения странные... Но кажется Тэкхуна все устраивает, и это отчасти даже успокаивает, потому что Пит может сказать ему любой бред и с стопроцентной вероятностью тот не осудит его. Скорее наоборот поймет, найдет ответ и подыграет.       Поэтому неловкости не появляется, когда он оголяет плечо, приподняв ткань, и поворачивается боком, чтобы Тэкхуну было удобнее.       Все как и договаривались. Тот хоть и ведет себя резко, но аккуратно кусает плотную кожу на плече и легонько скользит языком по коже.       — Я лизнул твою родинку! — кажется, друг гордится этим фактом. — Теперь у тебя появится там еще одна рядом! Вот увидишь!       — Почему? — едва заметно улыбается Пит, когда опускает рукав обратно. Укус вышел совершенно не болючим, за что он мысленно поблагодарит Тэкхуна.       — Раньше ты был один, как и эта родинка! А теперь у тебя есть я! Жду не дождусь, когда она появится!       «Он так уверен в этом…» — невольно поражается он, будучи уверенным, что тот как обычно верит лишь в то, что хочет, и никаким законам логики его мышление не поддается.       — Надеюсь, что скоро. — подыгрывает.       Потому что рушить чужую иллюзию не хочет...

***

      Пит не хотел, чтобы утро наступало.       Хотя бы потому, что здесь хранится множество воспоминаний, опоясывающих сознание, а тело так или иначе привыкло к выпирающей пружинке на матрасе в районе щиколоток. Скорее всего, именно по этой причине он еще долгое время не сможет избавиться от привычки подгибать под бедро ногу, пока спит.       Но это на самом деле не так важно, как раскрасневшиеся щеки и глаза Тэкхуна от неконтролируемого плача, когда наступает время расстаться.       Пит слышит, как гудит рвано пульс, когда тот обнимает его, видит, как дрожат чужие губы, которые теперь будут лишь изредка произносить прозвище «Булка».       Вегас выписывает справку, составляет дозировку лекарств и витаминов, оставляя свой блокнот ему и накладывая, словно новую жизнь, на красный. Ему остается лишь молча вспомнить о содержании всех тех ужасных вещей, которые записаны в последнем, и тяжело выдохнуть.       Можно ли назвать победой то, что он стоит сейчас живой?..       Возможно, но Пит предпочитает думать, что даже спасение тела никак не меняло статус: жив, мертв. Скорее, дает шанс, чтобы все исправить.       И Пит сделал это.       Вместо «пока» говорит Тэкхуну «я скоро приеду» и позволяет Поршу коснуться своего плеча.       — Нам пора, — с слабой улыбкой сообщает друг, а Тэкхун обнимает настолько крепко, что Пит уже давно не ощущает воздуха в легких.       — Только не буянь, Булка! Сохрани свою невинность!       — Кажется, это должен был сказать я, — улыбается он, щипая того за ухо, на что тот отстраняется, — ты тоже не буянь и веди себя прилично.       — Ха-ха! Ага! — воспринимает, как шутку, тот. — Иди давай, пока я тебя тут в заложники не забрал!       — Вегас позаботится о тебе.       Последние слова, пришедшие ему в голову, не были драматичными или же хотя бы малость романтичными...       Потому что Пит искренне верит, что это не последняя их встреча и лишние слезы тут ни к чему.       «Прощай, палата «457», больше я сюда ни за что не вернусь…»