Мы не хотим быть в его власти

Если бы всем интересным животным мира нашлось место в календаре, каким бы был тот календарь? Почему нет года Попугая? Земного белого Попугая, чтобы во всех квартирах висели изображения жако. Зелёного деревянного Попугая – спутника волнистых попугайчиков, глядящих на обыкновенных, вступающих в новый год людей с перекидных календариков. Чем умная птица, существующая, между прочим, в реальности, хуже мистического Дракона? Почему есть год Крысы, но нет года Морской Свинки или Капибары? Крысы, конечно, милы, во всяком случае, декоративные, особенно когда не чёрно-белые и альбиносы, а яркие жёлтые, розовые, оранжевые, голубые и фиолетовые на брелоках, но капибара – это шедевр природы. Дружелюбное создание: дружит с птицами, черепахами, котами. Самую известную особь зовут Кэплин Роуз, помнила Липа. Она настолько любила капибар, что могла бы купить её себе, только капибара стоила от ста пятидесяти тысяч рублей (в крокожиях немного меньше) за животное песочного цвета до двухсот тысяч за капибару цвета красное дерево, а вместе с просторолюбивым животным нужно было сначала купить двухэтажный дом с бассейном, газоном и ухаживающим за газоном садовником... «Садовник»... ассоциация с этим словом скользнула по вискам Липы, позволив перерасти в мысль, ожидающую своего обдумывания и смакования сразу после мыслей о новых животных для китайского/ не китайского календаря... А прежде капибары со всем прилагающимся хотелось всё-таки посетить Урлык и выйти замуж за Алексея. Почему нет года Тапира? Броненосца? Муравьеда? Они же прикольные. Ладно, хотя бы Тапира. Почему нет года Летучей Мыши? Оззи Осборн одобрил бы. Гэри Олдмен, Джаред Батлер, Ричард Роксбург, Роберт-хорошо-пусть-и-он-Паттисон – тоже. Почему нет года огненной красной Лисы, цветами которого стали бы красные, оранжевые, розовые и жёлтые цвета? Яркие, как хлопушки. Почему нет Года металлического белого Волка? Сдержанного для близких, острозубого для врагов, мудрого, дарящего ёлкам матовые серебристые, чёрные, иссиня-чёрные цвета. Почему есть Год Лошади, но нет Года Зебры? Почему нет Года Осьминога, Рыбы-клоуна или?.. Что там водится в Южно-Китайском, Восточно-Китайском и Жёлтом море? Почему?.. Липа вообразила карту мира, но животные, которых она представила на разных континентах, посыпались ей не В голову, а НА голову. – Это всё твоё! Это всё твоё! – смеялась Вишня, высыпая на голову и на ноги сидящей Липы игрушечных зверей из цилиндрических прозрачных упаковок. – Хватит. Всё. – Это всё твоё! Это всё твоё! – Хватит. Липа нагнулась ниже принтера, на котором десятки раз печатала материал для себя и нескольких человек из группы, включая Вишню, и подняла всё, что вывалила Вишня. – Давай включим музыку! – предложила Вишня. Липа включила Ани Лорак «Солнце» на компьютере одновременно с фру Сёренсен и Лашкевичем, которые включили Прутникова, только подбираясь к «Солнцу» Лорак. Вишня какое-то время кайфовала, а потом прыснула смехом, посмотрев, что слушает Липа. – Да, я слушаю такую музыку! – гордо заявила Липа о своих Маликове, Глызине, Салтыкове, «Сябрах» и «Песнярах». – Это такие новые песни! – сыронизировала Вишня, выхватив взглядом «Зимний сад». Она поборола соблазн включить «Которую неделю метут метели...», чтобы не ржануть. – А мне новые песни не нравятся, – почти честно сказала Липа. «Rose with thorns» с недавно загоревшейся звездой Юлией Савиной ей, например, нравились. – Ну ты даёшь! Так и жизнь мимо пройдёт. Липа неопределённо, внутри себя пребывая в уверенности, пожала плечами. Да, насчёт музыки... Когда-то в школе к ним приходил дядя с камерой снимать фильм о классе. Все ребята давали интервью. Многие говорили о своих вкусах, и Липа сказала: «Я слушаю Ирину Белову и Софию Ротару», сложив на парте пухлые ручки и уставившись поросячьими глазками в камеру. «Я слушаю Ирину Белову и Софию Ротару!» – издевательски гоготал потом заводила и секс-символ класса, любивший самую красивую девочку 8-Б и бросивший её в 9-Б за то, что она подстриглась. Было, увидев Липин плейлист, ей скинули исследование («Британских учёных что ли?») об умственных способностях ценителей рока и поп-музыки, говорящее не в пользу любителей «попсы». Когда Липа, обидевшись, скрыла свой плейлист, ей написали, что человек скрывает его, если понимает, что слушает хуйню. Не раз Липу спрашивали: «Кто, кто, НУ КТО из поп-музыкантов хорошо поёт?» Тщательно обдумывая приходящие в голову варианты, Липа понимала, что за любовь к условной МакSim её точно засмеют, но в конце концов находила ответы. «Вельвет» – ответила она однажды, думая, что уж к Катерине-то Белоконь, её смысловым песням и чистому вокалу никто не придерётся. «Вельвет»? – слегка разочарованно, не воспринимая певицу всерьёз спросили по ту сторону экрана. – Это та, которая за БДСМ?» Липа начала гуглить и так и не увидела ни одной статьи о высказываниях Белоконь даже на сколько-нибудь похожую тему. Какое, блин, БДСМ? Липа физически плохо переносила «металл». Она могла послушать женский рок, ту же Савину, или зарубежных «Within Temptation», «Nightwish», но не более того. Почему у неё из ушей должна была течь кровь, дабы кто-то не принимал её за быдло? Почему она должна была ориентироваться на мнения горе-исследователей, неспособных отличить утопания в «Мусях-пусях» и кощунственных каверах Бузовой от интереса к советской экстраде и старательным, искренним современным исполнителям жанров помимо рока; не знающих, должно быть, про фолк вроде «Fleur»? Почему она должна была страдать? Липа любила советскую музыку. Так же сильно, как стихотворения Олеси Крокожной. Любила и всё! Подруги занялись Липиными животными. Метис спаниеля Фаня вначале трусливо лаяла на Вишню, а потом осторожно подошла и стала требовать ласки. Вишня с удовольствием её «няшила» и спрашивала, а что Фаня будет есть. – Она жрёт всё, – любя пояснила Липа. Вишня убедилась в этом, когда Фаня чуть не укусила ей палец вместе с печеньем. Фаню купили в своё время за четыреста пятьдесят крокожий. Тогда у неё было целых пять хозяев – Липа, её мама, папа, бабушка и дедушка. Каждый многое ей позволял и сильно избаловал. Липа говорила на этот счёт присказкой: «За четыреста пятьдесят куплена. Своевременно не луплена», но никогда не лупила, а только гладила Фаньку. Почему, кстати, Фаньку? А у неё с самого рождения на лбу было написано, что она ФА-НЯ. Это имя одновременно пришло на ум трём членам семьи, так что думать-гадать тут было нечего. Кроме собаки в доме был кот Муся. Вообще-то это серое полосатое создание звали Мурзиком в те времена, когда его подобрали у больницы, где лежала Липина бабушка. Какой-то идиот собрал его и остальных котят, рождённых от кошки «крышепомоечной» породы, в мешок и хотел было утопить, но люди заступились, отняли у него мешок и разобрали котят. Паренёк, державший в каждой руке по серому котёнку, спросил: «Вам какого серого?» «Нам вот этого серого» – в один голос сказали мама и выздоровевшая на тот момент бабушка, показав на Мурзика. Со временем его стали называть уменьшительно-ласкательно и как-то остановились на Мусе. «Муся – это женское имя! – твердили все. – У вас кошка что ли?» Нет, у Цвитковских жил кот, и не какой-то там Мурзик, потому что Мурзиком на свете и так много, а МУСЯ, Мусечка. Единственный в своём роде. Папа, поздоровавшись с Вишней и загадочно посмотрев на животных, а потом на Липу, сказал, что к Новому году будет сюрприз. – Наверное, что-то живое? – спросила Липа. – Наверное, – улыбнулся папа. И... бог знает почему, Липа захотела запомнить ТУ, ЕГО улыбку. Застывшая в предвкушении Липа рассмешила Вишню своим видом. Она таки ржанула. Не обидевшись, а подхватив её настроение, Липа подскочила к последнему в доме старому шкафу, пахнущему Советским союзом и девяностыми благодаря помадам, которыми маленькая Липа мазала тот шкаф, а его так и не смогли до конца оттереть. Из шкафа она достала альбом с фотографиями и стала показывать. – Это я с бабушкой. – Молодая такая здесь. – Да. – Вы похожи. Ты, мама, бабушка. – Спасибо. Это мои любимые грибочки, это киндеры, тут где-то две акулы в лифчиках, тут тигр такой... – Понятно, понятно. – Дедушка. – Липа листала альбом, односложно называя фотографии: – Книги. Рисую. Играю. Хах, в телефон игрушечный звоню. Мишка. Это мой любимый медведь, Чудовище. Его так зовут. Хи. Ещё был рыжий и был белый, тяжёлый очень, рычащий медведь. Это я на горке. Это совсем маленькая. С пирамидкой. А... Стоп, нет! Нет, нет, нет! Липа закрыла рукой фотографию и смутилась. Вишня рассмеялась до лица, похожего на цвет своего имени, и таки отвела ладонь Липы в сторону, чтобы посмотреть на голую попку подруги. – Что в этом такого? – поправляя пряди волос, сказала Липа. Дальше она показала фотографии со школьных утренников. О сладкий стол! Надпись «С Новым годом!» из букв, нарисованных её мамой, главной среди родительской тройки, с вечера до двух ночи гуашевыми красками; из букв, аккуратно вложенными в приклеенные затем файлы. Искусственная ёлка у учительского стола. Сдвинутые парты. Пирожные «Корзиночка». Газировка и никаких подколов, что ты ещё пьёшь газировку и не любишь алкоголь. О выступления в актовом зале! Наконец рассказанные стихотворения, которые долго репетировались в другом месте и в другой одежде. Девочки-снежинки. Аня-Лисичка. Богдан-мушкетёр. Руслан-Кот Базилио. Липа-Золушка в сшитом мамой платье – белом с проглядывающей мятной тканью. – А вот на этой фотографии мне директор руку целует! Это моя и мамина самая любимая фотография! Вишня заулыбалась. – А это моя подруга Анжела Калач. – Калач? Вишня засмеялась не с фамилии, а с внешнего вида Анжелы. Она одна была ладно что одета бедно, в рыжий, тараканьего оттенка свитер, и джинсы, купленные в секонд-хенде, когда все девочки выглядели опрятно. У неё были узкий и низкий лоб, волосы в перхоти, безумные глаза, которые – Вишня угадала – должно быть, вращались и закатывались, создавая впечатление больной на голову девочки. Липа не знала человека, которого не любила бы... нет, не ненавидела, но не любила сильнее, чем Анжелу. Калач липла к ней, как жвачка. Кроме Калач у Липы все восемь классов не было друзей, хотя формально она неплохо общалась с несколькими девочками и, как все, создавала, отдавала и брала у кого-то заполнять дневники друзей. Любимой игрой Анжелы было как можно больней ударить Липу по попе, а если Липа попу прятала, ударить ещё сильнее, а потом с улыбкой сказать: «Я просто хочу с тобой поиграть». Анжела сопровождала Липу в класс и из класса, в туалет в дырку в полу рядом с собой, раз в месяц «остроумно» комментируя прокладку на трусах, и из туалета, и никогда Липа не знала покоя от её шуточек, от её назойливости. Бывало, Анжела просто обхватывала и, точно преступник, усыпляющий жертву хлорофиллом, начинала тянуть Липу по школьному коридору куда-то в угол и не отпускать. Мама Анжелы, которая работала уборщицей в школе, узнав, что Липа жалуется на Анжелу, подошла к Липе и сказала, что если ещё раз такое будет, она вырвет Липе её поганый язык. Одноклассницы Липы называли ту уборщицу соплёй. В своё время бабушка наставляла Липу не дружить с Анжелой, мама советовала дружить с другими девочками, но у Цвитковской это не получалось. Как бы там ни было, Липа помнила Анжелу как подругу, а не как насильника. Но и знать, как она, что она, где она, спустя время не хотелось. Спустя годы после окончания школы Липа, однако, слышала, Анжела родила. Ну и пусть. Счастья ей, сдержанно пожелала про себя девушка. Липа сделала вдох-выдох и перевернула страницу альбома, равно как и страницу жизни. С того времени она хотела запомнить одноклассниц, бывших ей в лучшем случае просто приятельницами, ставших во взрослой жизни юристом в собственной компании, плавчихой, певицей, учительницей и кем-то ещё, а не Калач. Она думала, что больше не встретит такую, как Анжела, но ошибалась. Она думала, что после Нового года в её жизни будет только светлый путь от учёбы до работы, от Холнов до Урлыка, от одиночества до личной жизни, от лёгких волнений и редкой смуты до безграничного счастья. Но она не знала, насколько тернист будет путь, и не видела, где стелить соломку. И разве могла она на тот момент знать, чего ожидать от сатанистов, что началось близ Мандугури, какая опасность пройдёт мимо неё, не тронув на ней ни волосинки, виднеющейся из-под шапки, в канун праздника и что за ёбаная хрень начнётся с Кольской сверхглубокой скважины?.. – А это Ди-и-има. Липа испугалась, что Вишня опять засмеётся, скажет «А вы похожи!», как сказала о Липе и о толстом мальчике из видео «Повар спрашивает повара: «Какова твоя профессия?», но она спросила: – Это какой класс? – Девятый уже! – Это Дима? – Вишня всё-таки не удержалась и ткнула пальцем на метиса Майкла с кудрями круче Пушкинских. Липа захохотала, прикрывая рот. – Это Дима? – Вишня показала на азербайджанца Самира. Липа снова хохотнула и произнесла с воздыханием: – Вот Дима. Садовников. На фоне ёлки в актовом зале, скромно украшенной одними снежинками, стояли Дед Мороз, Снегурочка, Липа в платье Золушки, Майкл в костюме Медведя, Самир в костюме Чебурашки и Дима Садовников – упитанный мальчик в костюме Шрека, с зелёными ушками-трубочками. – Жаль, не я была Фионой. – Почему не ты? – Вишня обратила внимание на Липины габариты. – Карина была. – Как раз эту Карину и бросил зараза, некогда смеющийся над Липиным вкусом. – Она играла Фиону в образе принцессы, а не тролля. – Дима был моей третьей любовью. – В школе? А почему не десятой? Липа посмотрела на Вишню взглядом «Будто ты никогда не влюблялась». – Третьей. В начальных классах и в лагере в Оседде мне нравились другие мальчики. Нас с Димой однажды просто посадили вместе. Знаешь, над ним смеялись, как над Джорджем МакФлаем из фильма «Назад в будущее». Называли Сусликом. Мне было его жалко. Я с ним разговорилась. Он оказался немного забавным, немного со своими недостатками, он сам смеялся – не над другими, а над всякой чепухой, и интересным человеком. – Над чепухой – это над чем? – Над самыми тупыми приколами. Над перхотью. Над... – Не продолжай, пожалуйста! – Хорошо, не буду. У нас учительница по английскому, Диана Фадеевна, путала его фамилию, называла – Дима Салодовников. За это над ним тоже смеялись. – Мне кажется, он сам ржал, – махнула рукой Вишня. Липа кивнула и с сожалением вздохнула: – Мы поссорились перед выпускным. – Перед каким выпускным? Ты в десятый класс не пошла, в четырнадцать студенткой стала. Гномик ты наш. – Ну, в конце девятого класса. Я... Я захотела... – Липа засмущалась. – Я захотела провести с ним время. Пригласила к себе. Он согласился. А мне захотелось похвастаться перед одноклассницами, которые с класса шестого спрашивали меня «Ты что, ни разу даже не целовалась? Ну ничего, всё ещё впереди!», что у меня уже всё будет, даже больше, чем поцелуи, что я рассказала ему о наших с Димой планах. – Ой дурочка! – Знаю. Он, конечно же, не пришёл ко мне. Избегал меня. А потом передал привет. – А... Он же знаком с нашей Катей и через неё передал тебе привет. На паре химии было. – Да! Да... Липа ласково провела по фотографии мальчишки, который, насколько она знала, дружил с какой-то Викой из Москвы. А значит, он давно уже с Викой, а не с ней, так с другой девушкой, которая вряд ли его подставила так, как она. Липе взгрустнулось. Но по большому счёту школа была всего лишь школой. Под клип «Школа, школа, я скучаю» Липа уронила пару скупых слёз, а во время просмотра фотографий – ни одной, так что нечего было переживать. Надо было извлечь урок из своего хвастовства и двигаться дальше. Мама, оказалось, приготовила дочери и её подруге крабовый салат. Папа забежал в магазин и купил хлеба и ветчины. Девочки взяли салат, хлеб, ветчину, сок и чай и сели «трапезничать». – Спасибо, мам. – Спасибо. – Только Фаньку надо спрятать, а то она поесть вам не даст, – сказала мама и увела собаку. Девочки развеселились. Болтали об одном, о другом, думали про Новый год. А потом решили погулять в центре. Почему бы и нет? Тем более сегодня на площади обещают концерт. – Вот! Посмотрим с тобой концерт! Вишня, а ты сфоткаешь меня в центре, чтобы я фотку Лёше показала? – спросила Липа, надевая куртку, купленную ещё её бабушкой «на вырост». Михаил из группы сказал про ту куртку: «Чего тебе такую одежду покупают? Ты не вырастешь». – Ну не знаю. Ты в таком мешке! Лёша будет ржать. И всё-таки Вишня сфотографировала Липу! У той самой ели, где месяцами ранее столкнулись Мария Магдеева и Марта Гальянова. Липа тут же прислала фотографию Алексею. – Что ответил? – поинтересовалась Вишня. – Смайлик прислал. С цветком и сердечком! – С сердечком? Может, этот Алексей из Урлыка – твоя настоящая любовь? – впервые серьёзно задумалась Вишня. – Не за Диму же Садовника тебе выходить. – Не за Диму. Холны всегда напоминали Липе слово «волны», напоминали о море, об отдыхе, об интересной, порой беззаботной, порой сложной, но стоящей того жизни. Такими они были и сейчас. Но ХОЛны так же напоминали о ХОЛоде, о неприятном морозе, пришедшем в город откуда-то из злого параллельного мира, вступающим в борьбу с доброй зимней погодой, запланированной нынешним декабрём. От этого неприятного мороза Липа поёжилась и захотела в туалет. – Это потому что ты сока и чая напилась, – отметила Вишня, встретив Липу на выходе из здания с табличкой «WC». – Нет. Просто как-то неприятно. – Что неприятно? Липа пожала плечами и осмотрела Холны надо рвом, некогда служившим защитой городу. Её посетила странная мысль: вскоре Холны вновь придётся защищать. Бог знает что может случиться. Не зря же существует, пусть лицемерный, пусть не без греха, но существует, и не ради одной наживы Святой Орден. Может быть, Орден в случае чего поможет горожанам, спасёт их от того, что бывает в жизни, но во что не верят скептики? За рвом, в нескольких трамвайных остановках от Западного вокзала, над Наталкиным путём, догорало розовое, похожее на кусок незаправленного одеяла, солнце. Там, у его порога, стояли в ожидании пассажиров, отходили и приходили поезда. По поверию, если кому-то в Холнах становится тяжело, к Западному вокзалу приезжает мистический поезд «Холны – Оседда». В него можно сесть и уехать в Оседду без плохих приключений. Едешь – а тебя не тронет ни бывший молодой человек, ни бандит, ни фашист (об этом знали те, кто садился на поезд во время Великой Отечественной войны), ни какая адская гадина, просочившаяся в физический мир и строящая козни. И при этом в окне мелькают не только встречные города, но и их души, да следы мыслей и поступков горожан. Не все те следы хорошие, но коли видишь что-то грустное или страшное, пока ты в поезде, пока не решишь выйти на остановке, ничего тебе не грозит. А если выйдешь из поезда раньше Оседды, можешь попасть в беду! Следы недобрых мыслей и поступков засосут, или неблагоприятный параллельный мир спутает и приведёт к себе, а не в знакомый тебе земной город, всякое может случиться. Известно, что машинист поезда не желает, чтобы с человеком случилась беда, ведь его поезд добрый и ездит по своим фантомным рельсам, иногда пересекающимся с настоящими, лишь во благо, но машинист поезда не всесилен перед возможными существующими мирами. Это всё, конечно, сказка, но кто знает, может, где-то в самом деле есть мистический поезд «Холны – Оседда», и сейчас он ждёт кого-то, кому очень плохо. Липе плохо точно не было. Ведь она любила Алексея, дружила с Вишней и – господи, для счастья студентки достаточно уже этого – закрыла сессию. Поэтому она оторвала взгляд от матового розового, слабеющего солнечного света и отправилась гулять под сапфировым небом. Одни за другими зажигались вывески, люминесцентные лампочки и гирлянды. Каждый магазин превращался в музей, у которого хотелось остановиться, в который хотелось зайти и если не скупить, то посмотреть все игрушки, сладости и мишуру. Липа и Вишня зашли в несколько маленьких магазинов, погрелись и попили кофе в ТРЦ, не без шуток Вишни, что Липа снова захочет в туалет. На подходе к сверкающей праздником площади Липа, хоть и была влюблена в Алексея, обратила внимание на стоящего поодаль от толпы мальчика немногим старше её лет. Красавец-брюнет в чёрном костюме и чёрной шубе. Стоя без шапки, брюнет обеими руками касался головы, будто она у него болела, прикрывал подкрашенные, создавалось впечатление, не из-за ориентации, а ради образа веки и вновь открывал глаза. При этом что-то бормотал. Липа расслышала: «Охотно бы прошёлся по Охотному ряду!» – самое бодрое высказыние среди напряжённой, если не доставляющей мучения речи. Рядом с пареньком стояла, как поняла Липа, его младшая сестра. Она была чуть светлее брата, с каштановыми волосами, тоже с серыми глазами, с тем же красивым длинным носом. Мальчика звали Сергеем. Девочку звали Калиной. О чём подруги узнали из их диалога. Хотя Липе показалось, что она уже где-то видела Сергея. Тут к площади повалила толпа с экскурсионных двухэтажных троллейбусов, а навстречу ей – толпа из детей, которых всей школой везли в ТЮЗ, Театр Юного Зрителя. Вишня еле успела взять Липу за руку, как ребёнка, и втащить за колонну, неподалёку от которой стояли Сергей и Калина, чтобы их не затоптали. – А-ах, я больше не могу! – Сергей схватился за голову. – Серёжа... – Калина ласково тронула его за руку. Сергей взял Калину за руку, чтобы уменьшить боль в голове, и через пару секунд смог спокойной объяснить: – Я слышу это всё время... – Он озвучил самые разные, странные вещи, которые никак не впечатлили Вишню, а вот Липу заставили задуматься. – «Сексуальный с этими вишнями... Бабушка... Зелёный петух... Обидели девочку, но я всё равно продолжу смотреть... Интересно, когда четвёртая?..», «Их корабли в Сером море... Мне не нужна Гейропа», «Сучка клевещет на него... Вот если бы я жила с ним! Но я даже не Вайнона Райдер», «Только триста крокожий. А мне ещё надо...», «Почему он бросил меня именно сейчас? Я не выдержу», «Не ожидала, что он тоже дракон. Как символ этого года, блин. Надо будет её пересмотреть, пока все будут пересматривать «Один дома», «Было понятно, что это глухонемой брат той забитой... И она же Альбина, та сексуальная стерва». Калину поток Серёжиных слов не удивил. Она только с улыбкой попросила не говорить при ребёнке, то есть при себе, слово «сексуальный». На что Сергей, приобняв девочку, сказал: – Сестрёнка, – да, она была его сестрой, всё верно, – я порой слышу такие слова, которые не повторю даже перед самим собой. Когда прошла толпа детей, Сергей вдруг рассмеялся. – Что такое? – Мне жалко этих детей. Большинство из них не понимает, зачем их сегодня вытащили, но очень хочет пообщаться друг с другом где-то кроме школы. Поэтому покорно тащится в театр. И тут Липа всё поняла! А ещё вспомнила, что видела этого Сергея по телевизору. Толпа на толпу постепенно рассасывалась. Липа дёрнула Вишню за рукав, показала на Серёжу с Калиной и сказала: – Я знаю, кто это! – Кто? – Сергей Лаврентьев. Молодой экстрасенс. – Да ну, – отмахнулась Вишня, считая, что к экстрасенсу, которого показывали по телевизору, обязательно бы подошли за автографом. – А, точно. Вишня округлила глаза, когда к Сергею в самом деле подошла за автографом пара девчонок. – А ты хочешь подойти? – спросила Вишня. – Я?.. Да нет. Я... не могу. Вишня, борясь со стеснительностью подруги, подтолкнула Липу к Сергею. – З-з-здравствуйте, – сказала Липа. – Здравствуйте. – Сергей мотнул головой и артистично зачитал: – «Он улыбается с меня, как с дуры», «Я хочу его автограф или его самого?» – Парень засмеялся, засветив ровные белые зубы, симпатичные клыки. – «У него зубы, как у вампирчика». – Извините, – покраснела Липа. – Извиняю! – воскликнул юный экстрасенс-телепат, подарив автограф и Липе, и – за компанию – Вишне, спокойно реагируя на «влажные фантазии» малышки, скорее всего, старшеклассницы, с которой дружила студентка. Подруги попрощались с Сергеем, наслаждаясь яркими, как тысячи лун, белыми лампочками, намотанными на деревья и экспозиции с фонарями и полярными медведями. ЛуДший сделал всё для праздничного настроения горожан, позаботившись о них не только под Новый год. – Осторожно, не захлебнись славой. Святой Орден не простит тебе тщеславия, – шутила Калина. Сергей ловил ртом снежинки. И позволял снежинкам ложиться на свои чёрные волосы. И радовался, уверяя Калину, что дело не в тщеславии, и даже не в празднике, точнее, не только в празднике. – Сейчас я не слышу ни одной дурной, ни одной напряжённой мысли, – сказал Лаврентьев. – Всё хорошо! – удовлетворённо взглянул он в небеса. Странно, что там, в темноте, продиктованной физическими законами и доказанными обращениями Земли, в материи, рассекаемой космическими кораблями, где ни один космонавт, включая Гагарина, никого не видел, жил Бог. А то, что Бог был, и не оставлял ни небо, ни землю, Сергей как человек с паранормальными способностями знал. – Всё очень хорошо! – Что всё? – Калина с интересом прильнула к Сергею, и он снова её обнял. – Что людям хорошо. Что тебя зовут Калина. Что подруг, которых мы встретили, зовут Липа и Вишня. Что в Крокожии есть Ани, Кати, Юли и есть такие сочные, цветочные и фруктовые имена: Калина, Липа, Вишня, Персилла, Яблунька, Миндаль (Миндалина), Клюква, Брусника (Бруснина), Малина (Малинна, Малына), Жимолость. – Хи. Всех перечислил? – Определённо кого-то забыл. Брат с сестрой обнялись и в шутку порастирали друг друга руками, как заколяющиеся рецедевисты в «Джентльменах удачи». Сергей увидел лицо Савелия Крамарова – элемент мыслей Калины. Он был счастлив, что чаще слышал, а не видел мысли, потому что – окей, это хотя бы история не про Калину, но однажды и она подрастёт... – люди то и дело думают о сексе, меньше или больше, и если увидеть их мысли, самое приличное, что можно посмотреть, это программу «Секс со звёздами». – А я морскую свинку хочу. Сергей хлопнул себя по лбу. – Ты так часто о ней думаешь, что я перестал слышать твою мысль. Купим. Как-нибудь купим. – Можно и купить. Знаешь, бро, какая у меня мечта! – Знаю. Найти морскую свинку, которая попала в беду, спасти чужое животное и забрать себе. – Да. – Это очень странная мечта. У тебя какой-то синдром спасателя. Не обижайся. – Я не обижаюсь. Но Калина всё-таки обиделась. Сергей вновь её приобнял, но сестра вывернулась. На фотографии к одному журналу со статьёй про экстрасенсов, про него, Лаврентьева, про Наталью Шубницкую и Леонида Карпова, которые, кстати, должны были вскоре встретиться с Сергеем на площади Свободы, Калина широко улыбалась. Сергею хотелось вернуть сестре ту же улыбку. Он пригласил её в кафе. – Там не протолкнуться, – вздохнула Калина. – Ничего. – Думаешь, твои чары помогут нам пройти без очереди? – Какие чары? – отмахнулся Сергей. – Такие! Ты очень симпатичный. В тебя влюбится полкафе. – Пойдём. С меня кофе и булочка какая захочешь. – И пирожное! Заварное! – И пирожное. Заварное. Пойдём. Свинка ты моя морская. В кафе Лаврентьевы действительно пошли. Немногим позже, чем собирались. Перед самым светофором Сергей схватился за голову и согнулся пополам. – Что с вами? – Молодой человек, может, скорую? – Волновались люди. Кто-то предложил свою шапку, пригрозив менингитом. Кто-то забеспокоился о «такой маленькой девочке», ответственной за болеющего брата. – Всё в порядке, – заявил Сергей. Но всё в порядке не было. Сергей Лаврентьев ощутил тот же злой, лишний мороз, ненужным свидетелем которого ранее была Липа Цвитковская. На его полуподростковом, полувзрослом, полуестественном, полугламурным, продиктованным рейтинговыми шарлатанскими программами, лице отобразился незнакомый ему самому ужас. В редких источниках он читал, что такой страх способен вызвать кто-то, похожий на... – Трибли, – произнёс он шёпотом. Светофор вдруг «заглючило». Красный загорелся одновременно с зелёным в то время, как дорогу переходили люди. «Мицубиси» подбил «Джип», и тот едва не наехал на ноги маленькому мальчику и его маме. Сергей выдернул их обоих из-под колёс. Среди ледяного, взвинченного воздуха водители вылезли выяснять отношения, показывая друг другу на повреждения. Люди кругом перепугались. Одни снимали происходящее на камеру. Другие вызвали полицейских, но патруль приехал быстрее, чем кто-то набрал 102. Третьи от греха подальше ушли, потому что сразу же после аварии один провод с гирляндами упал и будто бы рассёк дорогу, чудом на задев прохожих. – Что ты сказал? – испугалась Калина. Из глаз её полились слёзы. – Не бойся, сестрёнка, я ничего плохого не делаю, ты же знаешь. Это не я. Там... Пойдём в кафе. – Мне кусок в горло не лезет. – Ничего, полезет. Пойдём в кафе. Здесь нельзя находиться. В кафе тепло и безопасно. Уй-ди, – прошипел Сергей в пустоту. Отныне он был начеку и не мог выкинуть из головы ни внешний вид твари, ни услышанное им «Я смиренно дождусь всех четырёх». Мысли тварей отнимали у экстрасенса столько сил, что он ощутил себя персонажем компьютерной игры, чья зелёная полоска маны резко ушла, оставив красную чёрточку с левой стороны полого прямоугольника. В кафе продавались ингредиенты, способные восстановить ману. А «пустота» никуда не собиралась уходить. Ей было неплохо и в Холнах. У неё здесь была интересная цель. Только этот глупый, по её мнению, подросток ошибся. Пусть она тоже обнажена, и тоже с бриллиантами взамен фиговому листочку, и вокруг её набухших сосков, и вокруг груди из кожи растут красные драгоценные камни, она – не Трибли. Она... намного лучше Трибли! Однажды Сильвелмор оценит её красоту, незаурядный ум и способности во всех нужных сферах. И её прекрасные сферы. Или она закрутит на его глазах с одним из четырёх, дабы вызвать ревность. Однажды он поймёт, что Эмани не был ошибкой. Ждать осталось немного. Велиал уже доложил, что один белорусский придурок больше не с девственным хуем и прекрасная норвежская жертва сами хотят внести вклад в нужное им всем дело. Да будет так.