Мы не хотим быть в его власти

«...Всё-о-о уйдёт. Я с тобой. ВЕРЮ, Что я нужен. Верю В Солнце и в любо-овь, А не в стужу. И… В Илию-у! И… В Илию-у!..» Лев Прутников похрипывал не из-за проблем с голосом, а потому что портативное пластиковое радио в съёмном квартире Кэйи играло хуже андроида и айфона. Под искусственной, щедро посыпанной пластмассовым снегом, ёлкой лежал голубовато-зелёный дракон – тот, в которого превращался Хаку из аниме «Унесённые призраками» и чей год наступал. К Году Голубого Водного Дракона норвежка подобрала сдержанные белые, голубые и синие ёлочные игрушки: шарики, сосульки, два домика, одного Деда Мороза и одну Снегурочку. Белорус купил белую гирлянду. Несмотря на белые и нежно-голубые оттенки новогодней мишуры и обоев, на стены, пол и кровать влюблённых ложились тени. Большинство теней рождал рано приходящий вечер, не утративший ещё силы после Дня зимнего солнцестояния, утяжеляющий гардины и шторы, окаменяющий мебель. Часть теней ложилась от торшера, тумбочки, шкафа-купе, стола и стульев. Некоторые тени возникали сами собой. Кэйа и Аляксандр не понимали, что эти тени вообще были, но их присутствие отражалось на настроении. Кэйа и Аляксандр вели себя не так, как обычно. Вслед за видами Кольского залива, изображённого Кэйей с добавлением лавандовых и золотых цветов, душами влюблённых завладела Кольская сверхглубокая скважина. Кэйа и Аляксандр говорили о скважине так, словно она была главным событием в их жизни и после неё не должно было быть ничего важнее – ни свадьбы, ни детей, ни счастливой зрелости и счастливого старения. Радио каким-то образом перекрывало, перестраивало на свои волны мысли Кэйи и Аляксандра. Голоса радиоведущих отпугивали тени, как команды дрессировщиков – ослушавшихся зверей. «Добрый день. Сегодня двадцать шестое декабря. Это «Мурманск.фм», – говорил ведущий. – В Мурманске потепление. Минус семь». – А в нашей столице минус десять, – сказала Кэйа, снимая тяжёлое белое платье, под которым не было ничего кроме белых трусиков. Аляксандр подхватил подпрыгнувшую грудь Кэйи и направил её соски к своим губам. – Ты понимаешь, о чём они говорят? – Конечно... – с придыханием ответила Кэйа, пододвигая себя к Саше, объединяясь с ним душой и телом на золотистом белье. – Om været. (Ом варэ) Minus syv. (Минус сив). – «О погоде. Минус семь». – Молодец! – похвалил её Аляксандр по-русски и сказал по-английски: – Ты у меня способная умница. Кэйа прервала ласку и произнесла: – А мне нравится ваш Лев Прутников. Особенно как он танцует в клипе «Илия» в чёрном латексном костюме. Харизматичный и сексуальный в свои годы. По-моему, все женщины сходят с ума по солисту «Боя». – А ты? – требовательно спросил Аляксандр. – А я схожу с ума по тебе. Аляксандр расплылся в самодовольной улыбке. – Это вчерашняя передача. Он махнул рукой и хотел было выключить радио, но Кэйа остановила его. Приятный голос радиоведущего вёл слушателей по солнечному миру, благодаря которому не только могло наступить потепление в Мурманске, но и на всю землю пришла бы вечная весна. Кэйе хотелось слушать чей-либо голос кроме Аляксандра: в последнее время для неё, возле неё, да и чего скрывать, в ней был только Саша, и Кэйа чувствовала не столько единство с ним, сколько больную привязанность к нему, лишающую её чего-то своего, своей... личности что ли. Она не могла понять, в какой момент большая любовь свернула не туда, ведь внешне отношения оставались теми же, но внутри их что-то грызло, подъедало. Эта дрянь, казалось, была связана с Кольской сверхглубокой скважиной, от идеи встречи с которой почему-то не отказались ни она, Кэйа, ни Аляксандр. Как только Кэйа начинала думать, почему она не остаётся в Новом году здесь, на съёмной квартире, с любимым человеком, в окружении ёлки, гирлянды, игрушечного дракона, почему не любуется полярными медведицей и медвежонком, сложенными из гирлянд на Площади Пяти Углов, почему не прогуливается вдоль шумящей реки Акерсельвы и не слушает Эдварда Грига в театрах Осло, почему не знакомит Аляксандра с родителями, почему не сходится где-нибудь в ресторане родной столицы с Ингрид и Альвиссом и как долго не видела своих родителей и друзей, кто-то словно переключал её мысли, а старенькое радио создавало невидимому переключателю помехи. Кэйа чувствовала, что не только с её, но и с Сашиным мозгом кто-то или что-то балуется, и очень боялась этого. Приближение к скважине напоминало проигранный спор: и белорус, и норвежка кому-то проиграли, в наказание пообещав неизвестной сущности спуститься вниз, под землю, туда, где темно, мерзко и, если не страшно, по крайней мере, неудобно. Зачем?.. Вопрос оставался без ответа. Бумагу, на которой его пытались написать, беспощадно комкали. – Мне нравятся песни про солнце, хотя я всё ещё понимаю не все русские слова, – призналась Кэйа, цепляясь за протуберанцы светил, вдохновших артистов, как за спасательный круг. Перед Прутниковым заунывно-волшебно, притягательно тянул «Пьяное солнце» Alekseev. Требовала забрать с собой осточертевшее, лицемерное солнце лирическая героиня Елены Терлеевой. После Прутникова Кэйа соединилась с душой Ани Лорак – красивейшей, интеллигентнейшей женщины, чей бывший муж турок открыл ресторан на её деньги и изменил ей и единственное, что сделал хорошего, так это подарил дочь Софию. Кэйю брала досада за такое прекрасное создание как Каролина Куек («Жаль, когда-нибудь люди перестанут помнить Каролину. И то, что она придумала псевдоним из своего имени наоборот. И то, что... Все всё однажды забудут. Всё однажды исчезнет»), за человека, чьей судьбой, чьим творчеством жили и живут братья и сёстры крокожцы и россияне. – «Солнце» – моя любимая песня у Ани, – делилась Кэйа. – Да, она хороша. – В ответе Аляксандра было что-то не то... Кэйа не могла залезть в его голову и ручаться, что он не мечтает об объятиях успешной, знаменитой шатенки, источающей подзабытый аромат мирных двухтысячных годов, покоряющей серо-зелёными, видавшими всё глазами, белоснежной улыбкой и двумя родинками слева под губой; однако была уверена, что Саша об Ани Лорак не мечтает. В его ответе было другое... – равнодушие. Почему-то Кэйе показалось так. – Я слышу хрипящую музыку, но помню звонкий оригинал. Знаю каждую деталь клипа. Мне нравится сюжет. Нравятся цвета. Мне нравится взгляд сердечного друга Ани, лучше бы этот артист был её мужем, чем Накаки... Начиоглу... не помню, тьфу. Такой взгляд! А как она ответила на его взгляд своими глазами. И оставила всё ради него, развязала его галстук, провела с ним время. Я обожаю белое платье Ани, как она выходит в нём на красную дорожку. – Кэйа сделала паузу для того, чтобы услышать, как Саша отреагирует на «белое платье». Он промолчал. Он ласкал её без ласки, только руками, только телом, спрятав в ящик то, что называют любовью. – Ани не может не вдохновлять. Когда-нибудь я напишу её портрет. Знаешь, я читала и смотрела «Призрак дома на холме». Тео была художницей, кажется, не совсем «правильного» направления... если ты понимаешь, о чём я, и она могла написать портрет Элеоноры прямо на ней, и... Новую мысль, не успевшую принять форму слов, преступно настиг всё тот же невидимый вредитель, но мантру «Идите к Кольской скважине. Идите к Кольской скважине» прервали спасители, следующие за Ани Лорак. Шёл за звездой по имени Солнце борец за правду, анархист, светлейший человек в чёрной одежде Виктор Цой. Доносил правду о Западе и Востоке Игорь Тальков, он же заставлял Кэйю думать о своём: почему всё-таки ОНА не остаётся здесь, в Мурманске, в Осло, не важно, здесь – это среди света, среди Звезды, которая с двадцать второго числа борется за свою долгую жизнь, за право дарить тепло всему живому, а тянется в кромешную тьму, в забытый проект, который?.. Чёрт его знает, может, «утка» про звуки из ада – не такая уж и ложь, по крайней мере, под землёй находиться в любом случае обычно неприятно, исключение – метрополитен, и то не всегда. Мужская твёрдость в душах Цоя и Талькова помогла Кэйе, но ей вновь захотелось женского исполнения. Небо услышало её скромную молитву – и радио, стараясь даже не хрипеть, подарило Сёренсен песню народной артистки Крокожии Ирины Беловой: «Солнце было жёлтое рядом. Солнце проводила я взглядом. Руки. Руки тянутся снова к небу. Солнце было жёлтое рядом. Солнце проводила я взглядом. Руки. Руки тянутся снова к небу. Птицы улетели с тобою. Птицы улетели с любовью. С ними полечу я навстречу свету. А-а... Лишь туда, где солнце будет. Лишь туда, где вместе будем. Лишь туда, где солнце будет. Лишь туда, где вместе будем. Зелень проступила в апреле. Птицы осмелели, запели. Реки. Реки тёплыми будут снова. Слышишь, не бросай своё солнце. Слышишь, постучу я в оконце. Лучик рукавом моим станет новым. А-а... Лишь туда, где солнце будет. Лишь туда, где вместе будем. Лишь туда, где солнце будет. Лишь туда, где вместе будем». Тепло и свет воображаемого светила смешался с комнатной лампой. Кэйа перестала чувствовать тени, которые не видела, но которые её удручали. И Аляксандр освободился от чего-то чужеродного, точно Кай – от осколка зеркала в сердце. Аляксандр притянул к себе не только тело, но и душу Кэйи. Покусывая до красноты её соски, заставляя волны проходить по её мышцам, а дрожь – по коже, зацеловывая в губы и шею, проводя рукой по трусикам с выпирающим клитором, Аляксандр возвращал у неведомого вора любовь, предназначенную для Кэйи. Вдвоём они спасались от скважины, засасывающую их чувства. А потом, спустя минуты, которые никто не считал, их ненадолго спас ещё и звонок по «WhatsApp». – Ты не отключила интернет? – спросил Аляксандр, поглаживая свои соски. На них Кэйа оставила следы своей нежности. – Nei. (Най) Погоди. Кто там? – Кэйа ожидала звонка от кого-то из заказчиков, хотя знала, что заказчики в основном писали сообщения. Нащупав телефон дрожащей после оргазма рукой, она сощурилась и тут же обрадовалась. – Смотри! – «Ingrid», – прочитал Аляксандр. Увидев, что Кэйа нажимает зелёный телефон при входящем видеозвонке, он засмеялся и натянул на себя одеяло. Быстро укрыл и Кэйю. – Да ладно! – тоже засмеялась Кэйа. – Мы вместе снимали дом и видели друг друга в чём мать родила. Почти. – Палец провёл по зелёному телефону. – Привет. – Приве-е-ет! Подруги улыбнулись друг другу. Неловко улыбались друг другу и их мужчины. – Как ты? Что ты? Кэйа, я давно ничего о тебе не слышала. – Да вот я тут... – Ах-ах. Я вижу. Здравствуйте, молодой человек! Ингрид помахала рукой перед своей камерой. Аляксандр кивнул в ответ. – А мы вот тут! – Весёлые, – сказал о друзьях любимой Лашкевич. Ради приличия Аляксандр поднялся, придерживая одеяло. Кэйа приподнялась вслед за ним. – Хорошая пара! – выставив большой палец, улыбнулся Альвисс. Тогда ни Кэйа, ни Аляксандр не заметили одной детали, связанной с его рукой. Обе подруги были блондинками. Только волосы Кэйи напоминали снег и платину, а волосы Ингрид насыщались солнечной желтизной – той, которая сопутствовала вчерашнему и сегодняшнему хит-параду на «Мурманск.фм». Солнце волос струилось из-под ярко-красной шапочки «EvillivE» на скромный иссиня-чёрный свитер с лаконичными белыми ромбами и какими-то калечными, но, в общем, по-своему симпатичными оленями. Если лицо Кэйи было по меньшей мере лицом ангела, по нелепости не попавшем к иконописцу, который мог бы срисовать с него лицо матери самого Илии Холигодсона, лицо Ингрид «подкачало». Оно было довольно длинным, будто бы недолепленным, с неровностями, допущенными скульптором-природой, со средними, не выраженными губами, с широким, мужицким носом, с типичными глазами актрис, которые всегда играют второстепенные роли и на десятой роли кому-то да запоминаются, в то время как фрика-ценителя привлекают и на первой. Кэйа понимала, что она красивее Ингрид по модельным меркам, и стыдилась того, как модельные рамки вообще неведомым образом проникали в её голову и в какой-то мере диктовали отношение к людям. Природа создала разных людей, потому что так было нужно, потому что разнообразие – это прекрасно, и она, природа, не считает кого-то из людей краше, кого-то уродливее. А потом кто-то, жадный к деньгам, придумал симулятор с правильными критериями – и все давай прокачивать характеристики своих персонажей: отдавая эмоции, деньги, время салонам, спортзалам, ножам пластических хирургов больше, чем себе настоящим, личным духовным ценностям и воистину родным людям. Если уж и придираться к Ингрид Мурволд, то придираться было особо не к чему. Эта «не модель» прокачала общительность, харизму и искренность. К тому же, как истинная норвежка, делилась энергией скалистых фьордов, белых гор и разумной толерантности, а это дорогого стоило. Фрау Мурволд взял в спутницы жизни рыжеволосый, ближе к шатену, крепкий мужчина, похожий одновременно на викинга и на современного артиста. Лично Аляксандру он напомнил не то Бьорна Ульвеуса, не то Бенни Андерссона, кого-то из «ABBA», больше, наверное, Бьорна. Кэйа, в основном пейзажист, а не портретист, вдохновляясь людьми, обращала внимание в первую очередь на женскую, а не мужскую красоту, поэтому ей было без разницы, на кого похож Альвисс. Альвисс Рингстад просто был её другом, чего ей вполне хватало. Ингрид и Альвисс улыбались, смеялись и было видно, как сильно любили друг друга. Они сидели в уютном ресторане, где тут же захотелось оказаться Кэйе. Она слышала приглушённую музыку, похожую на игру симфонического оркестра, слышала голоса других людей, звон вилок и ложек о белые, с золотыми каёмками, тарелки. Занеся руку над тарелкой с лютефиксом, козьим сыром гейтост и чашечкой кофе, Ингрид растопырила пальцы и поиграла ими, чтобы в кадре блеснуло кольцо. – Смотри, Кэйа! Кэйа ахнула и прижала ладонь к губам, а потом повела этой же ладонью в сторону Аляксандра. Тот подхватил и стал целовать её руку. Настоящее обручальное кольцо играло золотом на безымянном пальце правой руки Ингрид. Альвисс поцеловал Ингрид в щеку. Она поцеловала его, обратив к камере вполне себе симпатичный профиль. Альвисс тоже показал кольцо. – Боже, как я за вас рада! Ингрид! Альвисс! – радовалась Кэйа. Вместе с ней радовался Аляксандр. Радость Кэйи угасла, когда она не нашлась что ответить на вопрос «А вы женаты?» Она знала, что Аляксандр её любит, знала, что он хотел семью и детей, не противился природе и Богу, но с момента их встречи прошло время... Любовь не ушла, но что-то в ней надломилось или кто-то её надломил. Хотел ли он жениться ТЕПЕРЬ? – А вы ведь искатели приключений? – спросил Аляксандр. – Было дело. Сейчас нам ближе оседлый образ жизни, – обняв Ингрид, с мягкой улыбкой пояснил Альвисс. Ингрид отпила кофе, посмотрела вглубь ресторана и повернулась к лицу подруги. – А мы продолжаем искать приключения! – гордо заявил Аляксандр. – Да? Какие же? – поинтересовался Альвисс. – Отправляетесь к фьордам? Исследуете океаны? – Идём к Кольской сверхглубокой скважине! Улыбка Альвисса поблёкла. – Это шутка, да? – Нет. – Аляксандр, – вы ведь Аляксандр? – извините, я не думаю, что это хорошая идея. – Зеленоватые тона, полутени от чего-то в ресторане, легли на серьёзное лицо герра Рингстада. – Я скажу вам одну вещь. Правда, я не хотел бы говорить о ней сейчас, в чудном заведении, рядом с моей женой, которая... кхи... Вы, наверное, знаете историю «Вместо движения плит мы услышали человеческие крики». – Вы про звуки из ада? – изогнул бровь Аляксандр. Альвисс кивнул. – И да, и нет. Я не думаю, что вы спуститесь слишком глубоко. Вы ведь... не думали об этом, правда? Иначе я боюсь за свою подругу, вашу удивительную девушку. Я скептически отношусь к тому, что в жерле Кольской скважины находится, – он назвал слово потише, – ад. Но я также не думаю, что это хорошее место для встречи Нового года и Рождества. Заброшенность. Мрак. Остатки былых опытов. Это не та атмосфера, которая вам нужна. Задумавшись, Кэйа развернула камеру. В объектив попала ёлка. Альвисс, а за ним Ингрид стали убеждать влюблённых, что им нужно или остаться в квартире, среди праздничной красоты, или встретиться с ними в Осло, они как раз смотрели билеты на самолёты, ещё можно было улететь в этом году. – А что там гирлянда дёрнулась? – спросила Ингрид. – Где? – не поняла Кэйа. Ингрид махнула рукой: мол, я и сама не поняла, что увидела, наверное, сквозняк. – Не стоит приближаться к Кольской скважине, – продолжил Альвисс, – потому что у каждого места своя энергетика. – И энергетика сква-а-ажины, – Аляксандр зевнул на слове «well», – помешает нам встретить Новый год. Ингрид и Альвисс переглянулись, мысленно спрашивая друг друга: «Как мужчина нашей подруги может так иронизировать?» – Саша, Саша... – вздохнул Альвисс. – Вся суть приключений – в яркости, в море позитива! – Он выставил вперёд руки, вновь блеснув кольцом. – А какой позитив вы найдёте в глубокой грязной заброшке? – скривилась Ингрид. – Правильно, дорогая. – Что? – напряглась Кэйа, всматриваясь в телефон. – На что ты смотришь? – Что это за тень на шторке? – спросила Ингрид. – А?.. Кэйа приподнялась, поддерживая одеяло и оборачиваясь на штору, висящую позади кровати, но никакой тени там не увидела. – Не разыгрывай меня, – слабо улыбнулась она. – Не пугай. Ингрид была серьёзна: – Я не разыгрываю. Мне показалось... Она недоговорила. А Аляксандр вдруг понимающе хлопнул себя по лбу: дескать, он понимает, что Ингрид в «интересном положении», точно, точно, вот ей и мерещится всякое, ещё и свой страх она передаёт мужу. Ребята захотели остепениться, вьют гнездо – вот оригинальная идея приблизиться к Кольской сверхглубокой скважине кажется им извращением. Им не нужен адреналин. Им нужно спокойствие. И они будут настраивать на свою волну друзей. – Я вас понял, герр Альвисс. Я вас услышал, – сказал Аляксандр. – Вы так прямо официально говорите, – улыбнулся, сложив руки почти в замке, добродушный норвежский мужчина. – «Герр Альвисс». – Блеск в его глазах был свидетелем того, что Альвисс мог отступить, мог сказать «Ваше право идти туда, куда хотите», и свидетелем того, что Альвисс не отступил. – Мне всё равно, как меня называют. Мне не всё равно, если человек меняет праздничное настроение на мрак и страх, особенно если это близкий человек моего близкого человека. Надеюсь, вы меня услышали. А если нет, очень жаль. Аляксандр сжался и потёр плечи. – Внутри сооружения вы замёрзнете сильнее, – заверил Альвисс. – Да. Я вас понял. Девушки посмотрели друг на друга. – Ладно, милая, – заканчивала разговор Кэйа. Она вытянула губы: – М-м! Цём! Я тебя целую. Люблю. И уважаю. – Взаимно, милая. – Ингрид! – М-м? – С наступающим Новым годом. – Спасибо. И тебя! Ингрид... Кэйа хотела сказать что-то ещё, но прежде чем мысль стала понятна ей самой, связь прервалась. Жёлтые волосы, обрамляющие доброжелательное лицо норвежки, и красная шапка превратились в быстро исчезнувшее смазанное пятно. Окошко видеозвонка улетело. Кэйа покопалась в телефоне. Работал мобильный интернет, не исчез Вай-фай, но мессенджеры и социальные сети почему-то не работали. – Что за бред? – спросил Аляксандр. Ему не были важны Ингрид и Альвисс так же сильно, как Кэйе, но ему был важен интернет. Он же не мог поехать к Кольской скважине, не перепроверив информацию о координатах, сноровке... – ...и так да-а-алее, – задумчиво протянул он по-русски. – А? – Я говорю: Альвисс и Ингрид свили семейное гнездо. – Аляксандр выводил узоры на спине сидящей, согнувшейся девушки, двигался по линии позвоночника, убрал и вернул на шею волосы. – Поэтому они и отказываются от путешествий. Это их право. А мы ведь можем поступить по-своему, да? – М-м?.. Да, можем. Конечно. Гирлянда снова дёрнулась. На шторке сама по себе появилась и теперь не сразу исчезла тень. Радио, передававшее солнечное настроение, затихло. Лашкевич не смог его настроить и плюнул. Главное – андроид и айфон снова работали. Ингрид прислала Кэйе какую-то новогоднюю глупость: ёлочки, поцелуйчики, красного, а не голубого дракончика. Не звонила его девушке – и ладно, хорошо. У них своя жизнь, у него и у Кэйи – своя. Аляксандр пятый раз проверил тёплые куртки, шапки, перчатки, сапоги. Посмотрел, на месте ли минеральная вода и сухари, светодиодные фонари, раздобытая у диггера с форума карта верхних этажей сооружения, верёвка, сантиметр и рулетка, спички, зажигалки, бумага, ручка помимо золотистой, карандаш, скотч, деньги и ещё всякие-разные предметы из списка в чёрном блокнотике. Желание спуститься под землю, туда, где холодно и не очень уютно, становилось сильнее. Аляксандром завладел какой-то «сексуальный адреналин». Он чётко уловил взаимосвязь желания спуститься к скважине и желания обладать Кэйей. На поверхности была пошлая ассоциация с глубиной конструкции, сотворенной учёными, и глубиной женского естества. Гораздо ГЛУБЖЕ ГЛУБИНЫ таилась мысль о человеческом величии, когда тот поступает не так, как навязывает ему общество. Фрау Мурволд и герр Альвисс, жители прогрессивной Норвегии, которая, несмотря на влияние Святого Ордена, никому особо жить как хочется не запрещала, – они и то ожидали, что кто-то будет вить гнездо по их плану. А что, если двум птицам хочется лететь по своему маршруту? Почему на пути к «птенцам» нельзя спуститься в жуткую жуть, о которой ходят плохие слухи, внутри которой, говорят, находятся врата ада? Пощекотать нервы. Получить впечатления. Вдохновиться! (Они же творческие личности! Особенно Кэйа) По-другому взглянуть на мир. Заиметь возможности, которые и представить нельзя, пока не столкнёшься с ними лично! Почему нет? Потому что Новый год нужно отмечать в узком семейном кругу у ёлки или на оживлённой площади? Да пошли они все... Хоть раз за много лет в это всё можно внести разнообразие?! Любовь к Кэйе с приближением ко скважине тоже виделась Аляксандру другой. Он... больше не хотел жениться. Во всяком случае, сразу. Он хотел жить со своей женщиной всю жизнь, никогда не бросать её, ни в горе, ни в радости. САМ. Без указаний папаши Илии, который не считает за любовь искренние, долговечные чувства, не скреплённые обещанием перед его королевским величеством. Кто из ЛЮДЕЙ способен на подлость, которую позволяет себе мифический пердун? Люди любят друг друга, не отчитываясь ни перед кем. Илия... Он, конечно, если только существует, получше папаши. Он отстаивал любовь царя Даниила к двум прекрасным юношам. Он восхищался стойкостью Рут, полюбившей Ноа. А уж его позволения и наставления по отношению к привычным, гетеросексуальным парам выглядели блаженством, добрейшими в мире пожеланиями, благословением, а не указом. Любовь – свободное чувство! Папашка Илии Холигодсона, дав людям свободу и с ней – предостережение «Если ты ослушаешься и поступишь не так, как я хочу, попадёшь в ад», поступил крайне лицемерно. Позволив людям любить и тут же запретив любовь духовную и физическую, он проявил лицемерие дважды. Сказав, что физическая любовь им вовсе не запрещена, НО запрещено любить физически кого-то кроме одного строго отведённого небесной канцелярией человека, что и духовная любовь им вовсе не запрещена, НО запрещено духовно любить кого-то без соблюдения ста тысяч дурацких правил, он сполна поиздевался над своим творением. А то, что творил Святой Орден, и вовсе не вписывалось ни в какие рамки. – Слушай, – задумался Аляксандр и спросил у Кэйи, которая, как в фильме ужасов, закрыв стеклянную дверцу в ванной, но никого не увидев в отражении, вернулась в комнату в свежем белье, – ты бы смогла любить Новый год, если бы кто-то запрещал дни рождения? Кэйа поймала его мысль и произнесла: – Нет. Не смогла бы... Знаешь, за что я люблю Новый год? Он всегда был разрешён: здесь, в моей стране, в твоей стране. Его никогда нигде не запретят. Про Новый год можно свободно говорить и писать тексты, не боясь ни штрафов, ни тюремного заключения, ни осуждения обществом. Если ты с детства понимаешь, что это твой любимый праздник, никто не тащит тебя к психологу и не бьёт ремнём. Легко найти человека, который тоже любит Новый год. Чтобы вам хорошо отпраздновать вместе, не нужно ненавидеть дни рождения, 23 февраля, 8 марта или 1 сентября. – Или 17 мая. – Или 17 мая. – Блеск в глазах Кэйи напоминал медленно пересекающую ртуть. – Мужчины могут наряжать ёлку, не боясь, что их осудят за слишком яркие игрушки и слишком нарядную мишуру. Женщину не осудят за то, что ей нравится канитель. Новогодний «инвентарь» можно возить в транспорте. Можно прийти на открытый концерт, посвящённый Новому году, и никто не скажет с отвращением, знаешь ли: «Уго сколько новогодников собралось! – «Новогодниками» Аляксандр обозначил тех, кого Кэйа от лица осуждающих назвала «новогодними извращенцами», nyttår pervers, («ниттор первёс»). – Надо им ёлки засунуть во все отверстия. А раз им так нравятся гирлянды – гирляндами обмотать и в психушку поместить». Никто не бьёт тревогу, что от празднования Нового года планета зарастёт одними елями, дождик будет валяться под ногами, мешая ходить, а летом наземный транспорт встанет из-за снега и дети не смогут купаться в реке. Новый год – семейный праздник, и пока ещё на людей не наседают: «Хотите праздновать Новый год – празднуйте у себя дома, тихо». – Альвисс, – не сильно возразил Аляксандр. Он понимал, что имеет в виду его девушка. – Тот, кто празднует у себя дома, тихо, может не бояться, что бдительный сосед придумает, будто у него круглосуточно играют новогодние песни, мешая всем спать. – За Новый год, – произнёс Аляксандр тост, поднимая кулак, как воображаемый бокал. – За Новый год. Кэйа «чокнулась» «бокалом» из своего кулака. Пальцы Аляксандра разжались, как клешня, вновь сомкнувшись на белой руке девушки. Никто в тот момент не проверял интернет, но если бы проверили, то увидели, что сеть есть, однако вновь пропала связь в социальных сетях. Никто не посмотрел на ёлку, но если бы посмотрели, то увидели, что тень её больше, длиннее, шире, чем должна быть; что на тень Кэйи время от времени накладывается чужеродная тень, и вряд ли в этом есть что-то хорошее для фрау. Если бы Кэйа была чуть внимательнее, не ослеплена тем, кто подменяло и изменяло её и их любовь, она бы ни за что не ответила тому, кто задал ей вопрос. – Ты меня любишь? – спросил Аляксандр, не ослабляя хватки. «Страх, – пришло на ум Кэйи. – Я чувствуют страх. Я чувствую, что говорю с Сашей и с кем-то ещё. И это разные... люди. Я не хочу говорить со вторым человеком. Я не хочу быть в его власти». – Да, – слабо улыбнулась она. А потом что-то пришлое в ней сказало её голосом – более злобно и уверенно, но вряд ли о любви: – Да. – Да, – произнёс третий голос. Это был голос иностранца, владеющего, должно быть, всеми языками мира. В его акценте звучало переплетение грубых и мелодичных, простых и сложных, растянутых и лаконичных слов. Английский, немецкий, французский, русский, белорусский, крокожский, хинди, китайский... Арамейский, согдийский, мероитский, вэньянь, хунну... Некрасивое, пугающее переплетение. Всё равно что все краски шлёпнуть на одно полотно, наблюдая не художественное великолепие, а красные, жёлтые, зелёные, синие, коричневые, чёрные куски, проглядывающие через тёмную жижу. Человеческое ухо вряд ли бы приняло тот голос, но ни фрау Сёренсен, ни бизнесмен Лашкевич, ослеплённый идеей о Кольской скважине сильнее чего-либо, нисколько не переживающий, что может потерять бизнес, не слышали Велиала. Ничего. Зато Велиал давно услышал их.