Тема и комики

– Ты, Дим, как? Уверен вообще? – Коль, блять, завались, иначе я сам все сделаю, понял? Коля тяжело вздохнул. И успел подумать разве что: «только и можешь, что царапки по внутренней стороне ляшки пускать, елозя Рапирой или, дай Боже, Спутником, а все равно рисуешься, возмущаешься чего-то». Подумал – и ничего не сказал, потому что тощие плечи под ладонью дрожали, как осиновый лист на ветру. Он ведь ему говорил: плохая идея. Это тебе то же самое, что сексом пытаться отношения спасти. Может, и хорошо, и приятно, но – толку маловато. И все это превращало что-то изначально хорошее и здоровое в привязчивую аддикцию, в единственно видимую, единственно реализуемую поведенческую модель. В конце концов, Уроборос ведь все равно всегда кусал собственный хвост. Здесь должна была быть шутка про минет, но Коля ее подумал – и тоже промолчал. С Димой в таком состоянии вообще по-человечески говорить не получалось; сплошные собачьи отгавкивания, злые, бешеные и тоскливые. Так и подмывало палец в распахнутый рот вложить – откусит? только палец или прямо по локоть? Как будто сам не знал, что по самую голову, чтобы затем в грудину забраться и сердце сожрать, пачкая свою пасть в густой сладкой крови. Дима – это агрессивный комок уныния и мокрой собачьей шерсти, патлами лезущей в лицо. С выступающим хребтом под тонкой оголенной кожей. Это был худший способ психотерапии, который только можно выбрать, но и Коля – в целом, последний человек, имеющий право осуждать хоть кого-то. На столик с тихим стуком опустилась аптечка: обычная такая, пластмассовая, но стоило ее открыть, как голодно ощеривался ровный ряд одноразовых скальпелей и игл – разной формы, разного диаметра, даже цвета. Немногое в своей жизни удавалось держать в порядке, но этот кейс обязан был быть в порядке всегда. Как негатив отражения его сознания: все по полочкам, все по своим местам, ровное и красивое в своей бритвенной остроте и холодной опасности. Перенос – не иначе. – Красный, желтый, зеленый, – отрешенным голосом напомнил ему Коля, хотя в этом, конечно, не было никакой не нужды. Не потому что с самого детства в голову вбивали, а потому что сейчас Дима ни на какую аналитическую деятельность способен не был; сплошная пульсирующая боль агонизирующего разума – ждать от такого человека осознанности себе дороже. Все сам, все сам. – Господи, блять, я знаю, знаю! Просто... Просто начни уже, – впился он пальцами в спинку деревянного стула и сгорбился еще больше, из-за чего выступающие позвонки стали еще четче, пугающе острее, трогательнее. Коля широким жестком огладил всю эту невыносимо узкую длинную спину, прежде чем обработать ее спиртом: кожу, руки свои, надеть с мерзким звуком перчатки, снова обработать. Последовательность, ритуальность, базисность. Маячки, за которые цеплялось ускользающее сознание. Иллюзия нормальности. Он коснулся ручки скальпеля, задумчиво взвешивая его, еще без лезвия, прислушиваясь к морозному холоду, прошивающему даже через материал перчаток. Нет. Не в этот раз. Упаковка игл легла на расстеленную стерильную пеленку; Дима чуть повернул голову, прячась за отросшими волосами, но наблюдая при этом безотрывно, внимательно, остро. Не острее того, через что ему придется скоро пройти, конечно, – и он это понимал, смаковал предвкушение, нетерпеливо подергивая коленом. В этом не было ничего про удовольствие, передачу контроля, ощущение безопасности – для чего там обычно люди к практикам приходили; голое желание забыться. Сбежать от выгрызающих мысли демонов, растормошить погрязший в депрессии мозг всплеском гормонов, растормошить себя, встряхнуть себя за загривок, вздернуть на ноги – вперед, быстрее, сбиваясь, лишь бы прожить до конца этой недели, дня, хоть еще один час протянуть без болота убивающих мыслей. И феерически похуй, что каждый такой раз превращался в русскую рулетку: ебнет паничкой или пронесет. Выбор пал на иглы для инъекций: ничего красивого, никакого искусства не планировалось. Знал – не оценят. Не побегут снимать спину в большое зеркало в коридоре, не будут постить потом во всех соцсетях, хвастаясь подсохшими потеками крови и узорами порезов по светлой коже. Не сегодня. Чистая белая кожа – это то же самое, что и белый вордовский лист. Самое сложное – начать. Взять иглу, снимая защитный колпачок, и ввести под кожу одним резким коротким движением, когда в наступившей тишине между вдохами особенно оглушительно звучал треск рвущихся под напором тканей. Дима невразумительно, тихо застонал, срываясь на шипение. Первый – всегда самый болезненный. – Дим, ну чего ты? Дышать тебя учить опять? – К черту иди, – сиплым лаем, – Еще. «И кто тут еще верхний», – думалось между делом, пока Коля целенаправленно, без малейшей передышки, вводил иглы одну за одной – ровной красивой дорожкой, зеркальный отражением от позвоночника, как продолжение отростков, перетекающих в ребра. Он хотел понять, когда Дима сдастся, когда задушенные хрипы и рефлекторные попытки уклониться перерастут в полноценное стремление избежать боли: она никогда не бывала сладкой, чем и манила, это страшная, жгучая, острая боль, она терзала от начала и до конца. И только когда иглы обрамили хребет почти от самой шеи до поясницы – напряженную тишину разорвал тоскливый, низкий скулеж. Тонкими дорожками кровь стекала на ткань белья, оставляя после себя подсохшие стянутые следы. – Цвет? – Еще, Коль, пожалуйста, еще, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – голова повисла почти безвольно, полностью скрывая лицо за занавесом волос, и голос его не дрожал – переливался капризными раскатами грома и дождя, срываясь то на придушенный эмоциями шепот, то на требовательные вскрики. Это все было чертовым селфхармом чужими руками. И один Дьявол знал, почему Коля потакал этим нездоровым потребностям и желаниям, опуская руку поверх множества игл, смещая их, намеренно причиняя только боль и ничего кроме: до крика, до побелевших в судороге пальцев на спинке стула, до бегущей крови из разорванных капилляров. Если Дима так хотел утопиться в этой крови, то кто он такой, чтобы отказывать. На перчатке остались влажные красные разводы, оседая на рецепторах в носу густым маревом, вхолостую сжимающим желудок – рефлекторная реакция на кровь, организм впадал в первобытную панику, вызывая рассинхрон чего-то важного в мозгу. Словно сбившиеся сигналы, дающие одновременно прочувствовать и голод, и тошнотворное отвращение. – Сможешь встать? – спросил он, меняя перчатки и внимательно наблюдая за тем, как холодный пот разбавлял яркую красноту и затекал в ранки. Диму ломало, лопатки страшно ходили под кожей, натягивая ее, позвоночник изламывался, выгибаясь дугой: каждое неловкое движение смещало положение иголок, из-за чего димино дыхание давно сорвалось на рыдающие блеющие вдохи. Тот наслаждался болью, как последний мазохист, но самое смешное было в том, что он на самом деле не получал и капли удовольствия. Все, ради чего он каждый раз ложился под холод металла – это возможность призрачного освобождения и жажда переложить ментальные страдания на физические. – Не сможешь, – заключил сам для себя Коля и тяжело встал, подхватывая Диму под локоть и помогая опереться; все равно тому не требовалось долго стоять – долго бы тот и не простоял, почти всем весом обрушиваясь ему на плечо перед тем, как в ногах появилась хоть какая-то твердость. Если бы это была нормальная сессия, он бы ее сейчас закончил. Достал иголки, обеззаразил крошечные точки ранок и напоил сладким чаем с тремя ложками сахара. Но Дима же – ебнутый психологический мазохист; пока его морально в труху не превратишь – не считается. Поэтому Коля сложил его руки на груди локоть к локтю, крепко при этом обхватывая ладонь своей, чтобы держался, вцепился в него всеми пальцами до боли и красных полулуний от аккуратных ногтей. Поплывшие глаза смотрели сквозь растрепавшиеся волосы тяжело и непонимающе. – Прости, Дим, – вырвалось, словно не очень искренняя попытка успокоить свою совесть, но там давно уже нечего было пытаться отбелить – густой мазут и рыбьи плавники. То ли у себя прощения просил, то ли у несуществующих высших сил, потому что Диме эти слова в одно ухо сейчас влетели – и тут же вылетели, не задержавшись. «Прости, Дим», – гулким набатом сердечных ударов по барабанной перепонке. На кровати синела медицинская пеленка. И идущий спиной вперед Дима, очевидно, этого не видел, даже не подозревал, лишь послушно семенил в том направлении, куда его вели, словно сломанную марионетку. Осознание пришло позже, в тот момент, как под колени ударил каркас, вынуждая на секунду потерять равновесие; с губ сорвался тяжелый, какой-то мычащий, животный мат, но Коля не позволил ему обрести иную опору, кроме своей руки, за которую тот был вынужден хвататься. – Нет. Нет, нет, блять, не вздумай, не надо! – Дима находился в совершенно патовой ситуации, в которую Коля ввел его с особой извращенной любовью, тонко играя на оборванных ниточках. Любое резкое движение могло причинить вред, и чем медленнее и неохотнее тот опускался, тем больше нагрузки давал на колину спину – а потому особого выбора у него не было. Только лечь, сцепив зубы от боли и страха. Замереть, не рискуя даже вдохнуть слишком глубоко, потому что веса собственного тела оказалось более чем достаточно, чтобы раздражение нервов, до этого лишь гудящее резкими всполохами, пожаром охватило все тело, не концентрируясь, а словно растекаясь жгучей болью по рукам, ногам, жарким комом поселяясь в голове и рождаясь вымученными дрожащими стонами. Коля продолжал держать его. – Коль, Коля, я понял, ладно? Я понял, понял, пожалуйста, хватит, – слова давались тяжело, с трудом проталкиваясь через подступающую истерику, сведенное спазмом горло, забитый слезами нос. В распахнутых глазах отражался невыключенный верхний свет, и ни проблеска сознания, лишь глянцевое стекло, подернутое влажной дымкой. – Цвет? – он щелкнул перед его носом, отвесил легкую пощечину, пытаясь добиться хоть какой-то концентрации. Весь этот лепет – не больше, чем пустой звук. Пока Дима не сорвался на стоп-слово – это не имело никакого значения. – Хватит, хватит, я не могу, я больше не могу, – каждая фраза перебивалась всхлипывающим громким рыданием, истерика красиво накатывала на сжатое, подрагивающее тело, но Коля видел – что-то не давало окончательно сорваться в пропасть, удерживая, сдерживая от этого падения. – Цвет? – продолжил он гнуть свое. Очередной судорожный вдох сбился, замер звенящей тишиной и рассыпался мерцающими осколками расслабленного, покоренного выдоха: – Зеленый. И тогда Коля надавил на его грудь, вжимая в кровать, в пропитывающуюся кровью пеленку; и яркий отчаянный крик звоном остался стоять в ушах, медленно растворяясь в горьком, громком плаче – безудержном, и не нуждающемся в утешении. Диму наконец-то отпустило, сбило сильной волной все заслонки, даря это обманчивое ощущение свободы от внутренней боли. Коля опустился обратно в кресло, с влажным медицинским треском снимая перчатки. Пусть проревется. А потом уже – мягкие бинты на кожу, сладкий чай и документалки про животных на ноутбуке. Пока – пусть плачет. Он за этим сегодня и пришел. Коля устало потер переносицу, чувствуя, как с каждым диминым всхлипом что-то умирало внутри.