Тема и комики

Не то чтобы Дима сразу к этому пришел, нет. В здравом уме и трезвой памяти – даже лишней мысли себе не позволял, чтоб его. Алкоголь – средство для депрессии, а не от, но кого это ебало, если от пары бутылок пива в голове начинало приятно шуметь и тиски на лобных долях медленно, неохотно разжимались. Разве что непонятно было, в каком пьяном угаре ему об этот лоб мыслью приложило: «красивые, блять, руки», – тупым взглядом бегая к длинным узловатым пальцам, и обратно на свою бутылку, ебанное болото цвета несвежей ржавой лужи. Красивые. Липли банными листьями к толстовке Долгополова, будто им там медом намазано; поверх, крепко фиксируя – ни шагу от себя, всегда на расстоянии прикосновения, в поле зрения жесткого стопорящего взгляда. И – редко, очень редко, и он нихуя не сталкер, если знал об этом – забирались под три, четыре слоя одежды, наверняка оставляя чертовы отпечатки ожогов по ребрам. Ладони у Леши были настолько горячими, что каждый раз, здороваясь с ним за руку, Дима потом весь вечер ходил с фантомным пекущим теплом – на коже, на сердце, и чувство это гладило, гладило, гладило, гладило, гладило, гладило Впору себя было какой-то псиной недолюбленной чувствовать, но как Коля говорил: «Рефлексия без причины – признак пидорства». Пидорство – это Леха со своим принципом в низы только мужиков брать. А Дима нормальный. Нормальный он. Сука. Глаза плыли феерверками гудящей боли – так сильно он жмурился, чтобы не видеть этого дерьма. Где ладонь тяжело и спокойно опускалась на цыплячий загривок, вплетаясь в волосы и оттягивая их. Медленно. Так, что Саня вынужденно запрокидывал голову и расслаблялся, открывая шею. Да блять... Пиво в глотке встало кислым комом тошноты. По позвоночнику елозили мурашки, вызывая подспудный, подозрительный зуд, острыми уколами вонзаясь прямо в мышцы и вынуждая вести плечами: стряхивать, выгибаться, мотать головой и глухо, злобно материться под нос. Сглажено-незаметно, краем уха слушая Колю, растворившегося в пьяных гуляющих размышлениях, – один хуй того своим состоянием удивить было уже невозможно. Слишком часто Дима к нему таскался душу излить, чтобы хоть что-то еще удивляло. – Привет, парни, – хлопком по плечу его вынудили испуганно подорваться, проливая пиво на стол и въезжая об него же коленями с неприятным, неожиданным грохотом; мысли вихрем взмыли в голове, как стая потревоженных голубей, и разбились о черепную коробку изнутри заполошным: Леша, твою мать! И злости в этом внутреннем восклицании было ничем не меньше, чем перепуганного восхищения, как у школьника, который долго пялился на симпатичную одноклассницу, а та потом на перемене портфелем по голове огрела. – Не обращай внимания, у Димы просто суицидальный вторник, – кривая, мягкая улыбка выбесила окончательно. – Нихуя, что сегодня, блять, суббота? – Суицидальный вторник – это не про вторник, Дим, – с вековой усталостью умудренного опытом человека взглянул на него Коля, так явно пытаясь понять, какого черта они вообще дружили, что он не выдержал и кинул в него мятую салфетку. Плечо горело адским пламенем, нагретое тяжелой рукой даже через ткань футболки. Да и будь на нем хоть все десять слоев – вон, Долгополов, вроде как, пытался, и хули у него получилось? Нихуя не получилось. Дима сжал зубы. Тревога волнами сдавливала грудную клетку, и с каждым новым приливом становилось все тяжелее и тяжелее протиснуть воздух в атрофированные, сдавшиеся легкие; пальцы судорогой впились в мокрое стекло бутылки, подошвы кроссовок прилипли к полу в жалкой попытке обрести почву и точку опоры, от которой можно было бы оттолкнуться. Тяжело, тяжело, тяжело, тягучим мерным ритмом сердце обрушивалось изнутри на ребра, еще не разогнавшееся, но уже болезненно пережатое. Обострившиеся органы чувств полыхнули костром, звеня в ушах и звездами застилая обзор на утопающий в черноте стол. Огрубевшие подушечки пальцев с шелестом скользнули по позвонкам на шее; и пожар сконцентрировался, перетекая электрическими разрядами из всего тела к одному крошечному участку кожи, перерождаясь. В грудь ударил свежий морозный воздух. – Дим, ты чего? Нормально все? «Нихуя не нормально, ебанный ты мудак!» – кричало все, что только могло кричать внутри головы, раскатываясь грозой с оглушительными вспышками. Сердце дрожало на волоске от удара: об пол, об грудную клетку, клокоча сочащейся кровью, скатываясь густыми мазутными каплями изо рта. Рука жестко сомкнулась на загривке, проминая до боли каменные мышцы и резко вздергивая, вынуждая распахнуть рот и наконец в д о х н у т ь, расправляя ребра, напрягая купол диафрагмы – до самого дна легких, до головокружения от обилия кислорода в крови. Это напоминало бы обдолбанную эйфорию, если бы не было так страшно; паника поселилась в пальцах рук и замерзших недвижимых ногах. Грудь ломалась от хаотичных попыток в нормальное человеческое дыхание. Коля обеспокоенно привстал, держа его за запястье так, чтобы считать тахикардичный сбитый пульс. – Паничка? – осторожным, почти неслышным тоном раздалось от Леши, контрастируя с неослабевающей хваткой на шее. Дима отмахнулся. Голос не слушался, бутылка дрожала в руках, как у последнего алкаша в похмелье, но он сделал три уверенных глотка, с трудом приходя в себя. Обрывками до него долетал разговор, происходящий прямо под носом, только вот в голове стояла вакуумная тишина. И кран капал. Или это уже первые признаки сумасшествия. «...тому говоришь, так все равно не слушает...» «...и часто?..» «...да как сказать...» – Я здесь вообще-то, ебланы, – он со злостью и усталостью потер лицо, все еще находясь где-то на границе осознанного. Волосы на затылке встали дыбом – как от страха, но – нет. Прошило колкими мурашками, когда по коже головы проехались короткие ногти, вгоняя гиперчувствительные рецепторы в состояние восторженного шока. Дима тихо и рвано выдохнул. – Вот шел, вроде, поговорить хотел, а тут уже поздновато, похоже. Коль, чего не следишь? Твой же. – Лех, я бы на третьи сутки вздернулся, если бы Диму в низы взял, – Коля, словно издеваясь, похлопал его по предплечью. – Он же ебнутый. – Да пошли вы нахер, – озлобленно процедил Дима сквозь зубы; ему вообще никуда не уперлось все это сейчас выслушивать. Самоненависть колючим ежом щерилась между ребер, протыкая кожу изнутри страшными зазубренными иголками – цепляя мясо, сосуды, треща по костям, вытягивая следом за собой последние капли самообладания вместе с влагой крови, пропитывающей худи на спине. Он дернулся, чтобы встать и убраться нахуй отсюда, но пальцы в волосах немедленно сжались, пригвождая к месту. – Тихо, тихо, спокойно. Коль, я его заберу? Дим, пошли-ка в местечко потише, почирикаем. – Ты охуел? Куда, блять? – он выдохнул загнанной лошадью, выворачиваясь. – Куда надо. Или ты не за этим весь вечер на меня пялился? Дима задавил клокочущее возмущение, уже готовое сорваться с кончика языка благим матом, хорошим, плотным, чтобы стоял потом и обтекал, пидорас наблюдательный. Да как будто ему всралось с ним «говорить», в рот он ебал это все, вместе со всеми верхними и руками их ебучими, и Леха пусть в этом ряду идущих нахуй первым знамя несет, блять. Блять! – Дим, иди, – Коля подтолкнул в спину, буквально вынуждая подняться, – Ты если думаешь, что тебя не из-за дропа ломает, то хуево думаешь. Как будто он сам не знал. *** – Почему сам не попросил? – под приятный размеренный шорох веревки спросил Леша, накладывая витки мягчайшей синтетики по предплечьям – такими только девок и Долгополова, видимо, вязать, чтобы следов не оставалось. Белая еще. Мелькала между пальцами, выделяющимися на светлом фоне как-то особенно сильно. Дима тяжело дышал и молчал, пробуя узлы на прочность – локти разводились едва ли на пару сантиметров, и эта скованность рождала всплески шампанского на дне легких, пузырясь и взрываясь нервной, сладкой, горячей дрожью. Леша завел сомкнутые руки ему за голову, цепляя свободный конец веревки за ножку дивана – оставляя в открытой, неудобной позе, в этой блядской крохотной гримерке. Горячее касание лавой обняло щеку, стекая к шее. – Молчишь, – сквозь закрытые веки он слышал его смех, – Нет, ну хоть посмотри на меня, Дим. И он посмотрел, тут же сталкиваясь с насмешливым теплым взглядом и руками: коротко, хлестко щелкали костяшки, мышцы смещались, податливые давлению разминающих их пальцев. – Нравится? – понимающе, хитро уточнил Леша, демонстративно скользя кистями друг об друга, и набухшие вены на предплечьях зазмеились тугими жгутами. Дима скептично дернул бровью; слова сухим гравием перекатывались в глотке, не желая складываться в различимые звуки. В голове стоял вакуум из разряженных мыслей, звенящих и потрескивающих. Мышцы болезненно тянуло, выкручивало, плечевые суставы ныли, протестуя; «Как он вообще это делал?» – фырчащими выдохами спрашивал Дима сам у себя, сидящий относительно расслабленно, спокойно, и всего одной веревкой Леша запустил этот постоянный поток болевых импульсов, зудящих ровнехонько под черепной коробкой – шипящими электрическими всполохами. – Все, успокойся, – потребовали у него все тем же мягким голосом, нависая, зарываясь пятерней в волосы: искрами, искрами, маленькими яркими огоньками – в костер, хило, неясно тлеющий до этого. Он ненавидел боль, он никогда ее не искал, но никакое прикосновение не ощущалось полнее и ярче, чем на фоне нудящего слабого дискомфорта. Щекотка поглаживаний и почесываний переходила в колючие острые укусы ногтей – вдоль, до самого затылка, мычанием сотрясая голосовые связки и прошивая мурашками прямо до спинного мозга. – Леш, – выдохнул он дрожаще, слабо, стараясь сглатывать набегающую слюну. – Я позабочусь о тебе, – низким рокотом пообещал Леша, опаляя дыханием ушную раковину, заглядывая в глаза, поддерживая зрительный контакт, щурясь, рассматривая, и звезды красиво переливались поверх голубой радужки. Улыбка застыла в лучиках морщин. Дима замер. Тепло воздушным шариком расширялось внутри, растягивалось, и свист отдавался в барабанные перепонки. – Нравятся мои руки, значит, – вернулся он к теме, не позволяя ей просто повиснуть и истончиться. – Блять, Лех, не начинай, – и не успел Дима сказать хоть что-то, перебивая смущение агрессией, как его заткнули отрывистым и тяжелым: – Оближи. Пальцы замерли прямо возле губ, не касаясь их. Протест жарко взметнулся внутри, и тут же потух, сбитый неожиданной болью в волосах от усилившейся хватки, контроля, давления. Сука. Он приоткрыл рот, избегая встречи глазами. Кожа на руках отдавала чистотой и алкогольным душком антисептика, и мозоли на подушечках приятно, чувствительно ощущались под языком – лаской, заботой, нежным, мурлыкающим голосом. – Вот так. Молодец, – похвала; вибрацией в макушку, закрепленная поцелуем. – Молодец, – урчал он, спускаясь плотными массажными движениями к уху, потирая тонкую кожу за мочкой. – Умница, – тепло дыхания на секунду задержалось, лаская щеку, и сухие губы скользнули по скуле – едва-едва, одним воспоминанием о себе, выкручивая ноющий узел под сердцем. На шею легли обе горячие ладони, не сжимая, но давлением вызывая легкое першение в горле, и грея, грея, грея, грея, грея, своим жаром распространяясь от самого кадыка дальше, щупальцами оплетая позвоночник, горячими потоками – по спине, вниз, по оплетенным рукам немеющими мурашками, и так т е п л о Он сквозь ресницы наблюдал за тем, как стремительно и страшно темнели лешины глаза, пряча самодовольную усмешку в уголках рта. – Что, придушить меня хочешь? – сипло из-за долгого молчания выдохнул Дима. – Иногда – очень сильно, – согласился с ним Леша короткой кривой улыбкой, неохотно, лениво отнимая руки; красными следами оставляя отпечатки на долгие минуты после, пока те не сойдут окончательно, не оставив и малейшего синяка – Дима повел головой, морщась от холода, немедленно прошившего кожу, мышцы, поселяясь морозом внутри. Веревка резко ослабила свое натяжение, суставы взорвались иголками от прилившей волны крови, облегченным стоном, онемением на концах пальцев, которые тут же накрыл своими Леша, твердо и внимательно разминая до тех пор, пока с них полностью не сошла бледность, растворяясь в пекущем чувстве. Дима сжал несколько раз кулаки, возвращая контроль над конечностями. «Вот и хули ты стоишь передо мной на коленях и кожу растираешь, будто тебе не плевать?» – злобная тварь внутри ощерилась гнилыми зубами, клацая, исходя слюной с утробным глухим рыком; и так легко было прислушаться, проникнуться, поверить, блять, потому что Леша вообще никогда до этого на него, как на нижнего, внимания не обращал. Свитч же. Нахуй лезть, когда под боком сладкий Долгополов крутился. – Спасибо, – сквозь зубы, вставая. – Сидеть. Дима бросил на него быстрый взгляд исподлобья, скалясь; и тварь внутри тоже скалилась, поджирая мясо с ребер. – Я не закончил, – теплые ладони вернулись на свое место, смыкаясь вокруг запястий. – И ты – тоже. Но вместо того, чтобы продолжить, все, что Леша сделал – это прижался губами к его рукам, скользя вдоль пальцев ненавязчивой влагой. Мелкими короткими поцелуями обнимая коротящие нервы, к центру распятой кисти – мелькнувшим языком, и холод с жаром лизнули будто в самое сердце, проходясь шершавым наждаком восторженных покалываний. В следующее мгновение он оказался в крепких объятьях, вжатый лицом в подставленное плечо, пахнущее сигаретами и горьковатым одеколоном. – Ты не заслуживаешь всего, что с собой творишь, – он погладил его вдоль спины, где под майкой и худи прятался свежий бинт. – Я знаю, – хрипло вытолкнул из себя Дима, закусывая ткань на его плече и крепко, крепко, и звезды на внутренней стороне век, и страшно, и больно, и так тепло, жарко, горячо – душу скрутило, как тряпку, выжимая, чтобы после оставить все тело без костей бесполезной медузой. И руки продолжали его держать, укачивая. Крепкий, невинный поцелуй, вжавшийся в его губы, превратил гниль внутри желудка в ворох летящих легких бабочек, крыльями цепляющих грубые наросты – щекоткой. И дышать стало невероятно просто.