Тема и комики

– Да мы же не в первый раз ведь, чего ты? – Вова лениво растекся по кровати, играясь с уголком подложенной пеленки. Ему до душевных терзаний было далековато, а вот до желания вцепиться несуществующими когтями в нервную элову задницу – очень близко. – Но не на шестьдесят же градусов, – Эл с большим сомнением крутил в руках высокий столбик свечи, от чего пламя на фитиле дрожало, касаясь влаги, готовое вот-вот потухнуть. Расплавленный воск ударил тяжелыми каплями о подставленное предплечье; раздался короткий, злой мат, переходящий в шипение. Вова спрятал шкодливую улыбку в подушке, краем глаза весело наблюдая за представлением. – Смешно? – тем же шипением бросили уже прицельно в него, ногтем отдирая жирную пленку с кожи, под которой остались ровные красные отметины – не ожоги, но что-то очень к ним близкое. – Нет, Вов, не будем, я не хочу тебе вред нанести. Давай на пятьдесят хотя бы. Пришлось подавить огромное желание закатить глаза и чуть не вырвавшееся: «Господи, Эл!» – чтобы совсем не ломать атмосферу. Иногда тот слишком много думал не о том. Терялся, упускал момент, слишком разгонял мысли в стремлении успеть проконтролировать каждую мелочь, почему в итоге и стопорился на месте, перегруженный той массой ответственности, которую на себя взвалил. Как будто это только верхний должен был заботиться о своем партнере. Вова перетек на руки, плавно приподнимаясь, и позволил сознанию размыться, погрузиться в молочный теплый туман; зрение на секунду сконцентрировалось, стало резче, цепляя из всего неясного марева только напряженного, звенящего на незримом уровне Эла. Предплечье с красными маленькими пятнышками маячило под носом, и он легко, быстро подался вперед, смыкая зубы поверх – с урчанием, игриво прихватывая тонкую кожу прямо на чувствительных ожогах, и тут же тщательно разлизывая отпечатки собственных зубов и скользя языком обратно: к запястью, к горячей ладони с запахом фитиля, воска и сигарет, вжимаясь губами в самый центр – горячий, вкусный, свой, осыпая виноватыми влажными касаниями. Огромный шерстяной клубок чувств разворачивался внутри, пылал, пульсировал; мысли бились восторженными импульсами, и слова не складывались, откатываясь к звукам, к чистым, незамутненным эмоциям – хорошохорошохорошохорошо Э л «Эл», – вместо всего остального, всего один протяжный стон, почти не размыкая губ: мучительный, долгий, просящий. Эл – вместо «я – твой», вместо «и ты – мой», вместо всех обещаний и клятв – самой искренней мольбой, ровной тропой от сердца к сжимающемуся от чувств горлу. – Эл, – сипло, одним выдохом, преданным взглядом снизу вверх, вместо тяжелого, непроизносимого, стыдного, сладкого: «Хозяин». – Вов, – он немедленно сбился, сглотнул, отставляя в сторону потухшую свечу; и тяжелая ладонь упала на затылок, вжимая в живот, притирая. Легкие медленно наполнил его запах: свежесть, порошок, терпкость кожи, до которой хотелось добраться, цепляя носом край футболки, подлезая, чтобы снова сомкнуть зубы – чуть выше мягкого кожаного ремня, широко мазнув языком по темной дорожке: колко, щекотно, едва успев, прежде чем его оттащили за волосы. Веселье бурлило газировкой, собираясь хрупкими мыльными пузырями во рту, улыбка ярко озаряла лицо – и зеркальным отражением губы Эла дрожали в ответ, не выдерживая, приподнимались, теряя весь серьезный настрой. – Ну-ка хватит, – Эл запрокинул ему голову, сжимая кулак в волосах, и Вова бегло облизал губы, принимая самый невинный свой вид, пока пальцы ловко справлялись с пряжкой. Потребность быть ближе дрожала на одной ноте потревоженной струной, зудела под кожей множеством маленьких укусов, и темнеющие, тяжелые глаза напротив только понукали, подталкивая в спину. Прижаться. Обхватить собачку молнии зубами, потянуть вниз, предвкушая горячую пульсацию на языке, соленый, горьчащий привкус смазки, сильную руку на загривке, фиксирующую, не позволяющую отстраниться, жесткую, тяжелую, властную; дрожь возбуждения скопилась внизу живота, облизывая танцующими языками пламени. Но вместо этого его руки перехватили, сжимая и отводя в сторону, придавили громким отрывистым приказом: в груди родился и тут же умер протестующий, хнычащий стон, безжалостно сбитый хлесткой пощечиной. С губ сорвалось пораженное бормотание, переливами урчащих и глухих звуков, и в ушах зашумело от эха. – Не смотри так. Я говорил тебе перестать, – темные полыхающие глаза приблизились, нежно обнимая след собственной ладони. Вова подался к ней, расслабляясь, позволяя просто держать свою голову, пока мучительный жар растекался по рукам и ногам. «У нас на сегодня были другие планы», – и пальцы извинением заскользили по коже головы, собирая и водя за собой колючие мурашки. Чувство принадлежности острой солью собиралось в уголках глаз, наворачиваясь слезами. Э л – Разденься и ложись, – прикосновения пропали, его оставили одного, вынуждая сморгнуть полный обожания взгляд и неловко, ломано переключиться на себя: стащить футболку, штаны, все неаккуратным, неряшливым комом на полу, и холод неприятно прошелся по телу. Зашипела зажигалка, принося запах огня; Вова подтянул колени к груди, завороженно наблюдая за высокими столбиками горящих свечей, которые Эл расставлял в одной ему понятной последовательности. Щелкнул складной нож, сверкая в дрожащем свете голодным оскалом лезвия. Красиво. Красивый. Теплые руки вернулись к нему, обнимая лицо, согревая. Ноги укрыл ласковый мягкий плед; и от благодарности, и нежности, и признательности на секунду перехватило дыхание – Эл поделился своим, прижимаясь лбом ко лбу. Вова издал низкий, жалобный звук, не понимая, не зная, как вообще можно было выразить словами все то, что горело внутри, что так тянулось в ответ и радостно трепетало от внимания, как от солнечного света. – Все хорошо? – одним дыханием в губы. Все х о р о ш о, очень, очень х о р о ш о. – Молодец, – похвала будто коротко погладила его по голове. – Я начну с более слабого, постепенно перейдем к тому, чего ты так хотел, договорились? На живот. Он спрятал руки под прохладную подушку и расслабился, чутко прислушиваясь к поглаживаниям, укрывающим спину, разгоняющим кровь и готовящим кожу. Нетерпение наполняло его, кружа голову. Первые капли долетели до кожи едва теплыми, но все равно заставившими дернуться, выдохнуть, вжаться лбом в кровать и дотянуться пальцами до изголовья, за которое он бы мог держаться – не мешать, не вскидываться, дрожью отзываясь на все усиливающееся, пекущее тепло, стекающее по ребрам невероятными всполохами. Будто кто-то ласкал сами рецепторы, где-то глубоко в коже, под ней, и это чувство нельзя было сравнить ни с чем другим. Будто объятья, но – интимнее, сильнее, глубиннее. – Повернись, – сквозь толстый слой ваты донеслось до мозга жарким, тихим шепотом. Его потянули за бок, укладывая так, как было нужно, как было удобнее, и Вова судорожно схватил ртом воздух от того, насколько ему н р а в и л о с ь. Нравилось двигаться, ведомому уверенными руками, нравилось видеть азартный блеск смотрящих только на него глаз, нравилось гнуться от прикосновений поверх жарких, горячих потоков воска. Видеть, ощущать, как тот снимал слои ногтями, оставляя красные взбухшие полосы по раздраженной коже; много, много, сладко, жарко. «Пожалуйста, еще!» – застрявшее в горле, не в силах вырваться, только мычащими длинными стонами сотрясая грудь и сознание, плавящееся, как черный воск, тонкими каплями стекая по лицу – потом. – Держи, – коротким приказом, вставляя в рот основание свечи, неудобно прижимая язык, вынуждая скользить зубами по податливому, сырому материалу, пока наверху опасно танцевал огонь на фитиле. Руки на изголовье сжались в глупой бессмысленной попытке укротить бьющееся от избытка ощущений тело, потому что любое резкое движение заставляло расплавленный воск проливаться, стекая по столу вниз. Это не должно было быть больно. Это – не про боль, не ради нее, касаясь лишь вскольз; как метод и средство – единения, комфорта, удовольствия, жгущего нервы, топящего нейроны в радостном бесконечном довольстве. Эл умел пугать. Но никогда – его. И поэтому, видя, как ему тяжело, сложно, как ходуном танцевало пламя, ломанными тенями обнимая лицо – он забрал у него свечу, оставляя вместо нее легчайшее касание, вдавливающее в кровать и фиксирующее. Мимолетная жалость растворилась в шипении тонущего фитиля. Вова закричал в его губы, ужом сбивая простыни, когда раскаленная лава стекла по шее на грудь: боль вспыхнула ослепительным шаром, обжигая что-то в голове, сворачиваясь, покрываясь липкой сукровицей – ожогами, ожогами, ожогами; не на теле, глубже, внутри, обманывая кричащее в иступленной панике сознание, пока пламя медленно, медленно, так медленно стихало, остывая под дуновением воздуха. Корочка – будто крови – стягивала чувствительную до зуда кожу. Скулеж сотряс горло, смягчаясь дрожащими нежными стонами: Эл пил их, глотая вместе с горячим дыханием. – Я ведь говорил, что тебе слишком много будет, Вов. Говорил? – красные тугие капли срывались вниз, разбиваясь о кожу. Короткой чередой маленьких пятен: от груди к животу, обходя поросль волос; достаточно высоко, чтобы сбить самый сильный жар, но не достаточно, чтобы он прекратил содрагаться, не в силах справиться с рефлекторной потребностью уйти, скрыться, спрятаться от интенсивности на грани истерики. Пальцы мокро скользили по перекладине, срываясь. – Эл, – полушепотом, сипло, одним звуком, застрявшим поперек горла. Эл замер, остановился, немедленно отводя свечу в сторону, и взгляд глаза в глаза – серьезный, цепкий, прямой. Спрашивающий. Уточняющий. И была только одна причина, почему они никогда не использовали стоп-слово: Эл его с л ы ш а л. Эл его ч у в с т в о в а л. Эл. Его Эл. его Х... Слезы закрыли обзор, заставляя пространство плыть, смещаться, кровать перестала быть опорой, зыбко расступаясь под спиной, падение ощущалось так явно, так сильно, что только ладони, крепко обхватившие его, смогли оттащить от края пропасти, прижимая к груди и вздергивая на колени: мир прекратил свое движение, тошнота поднялась и стихла, умирая в животе. Его держали. Обеспокоенные слова с трудом долетали до мозга, становясь приятным фоновым шумом, где только родной голос и теплые интонации. Вова подался вперед с крепко закрытыми глазами, несмело ведя языком по щеке: один раз, два, три, увереннее, широкими мазками – вылизывая соленую от пота кожу, поскуливая на грани осознания, обрушиваясь на него с восторгом, благодарностью, абсолютной, сладкой, тяжелой принадлежностью. Он хотел передать: «спасибо, спасибо, спасибо», сказать: «этого так много, что это невыносимо больно», «держи меня, держи, пожалуйста, только держи». Слова рождались электрическими разрядами, но выходило – только урчанием, всхлипами, животным ворчанием, слезами на самых ласковых и нужных руках. Он сжал его плечи, отрываясь, смотря в теплые холодные глаза, и звуки наконец-то сложились, в стройное, необходимое, единственно верное: – Хозяин... Пусть вибрация едва тронула губы, пусть язык неохотно, тяжело ворочался во рту, пусть он не был уверен, слышал ли его Эл, но, что было по-настоящему важно, – Эл его – у с л ы ш а л. Услышал; и глаза широко распахнулись в удивлении, объятья стали сильнее, крепче, вдавливая в себя. – Ты... Ты никогда, – Вова с ласковой улыбкой наблюдал за тем, как у него кончались слова. – Блять. Вов, ты... – Хозяин, – четче, смелее, практически на ухо. Снова, и снова, смакуя на языке новое обращение, тянущее и сладкое. Вова тяжело дышал, позволяя счастью, как огромному снежному кому, ломать всю душу изнутри. Эл гладил его волосы, бережно и нежно осыпая поцелуями пальцы, шептал что-то заполошное, теплое, интимное. Его хозяин. Его Э л.