Взгляд дракона

      Скорпиус моргнул, тяжело сглатывая, взгляд его ещё был затуманен, но постепенно начал выхватывать знакомые черты. Белый потолок, тусклый свет ламп, тонкий запах зелий и трав – больничная палата. Он медленно повернул голову и заметил знакомые лица – отца, склонённого рядом, и...       – Профессор Грейнджер? – голос его был сиплым, удивлённым. – Вы… вы плачете? Где моя мама?       Гермиона отпрянула на секунду, будто её окатило ледяной водой. Она с трудом справилась с дыханием, вытирая слёзы ладонью. Её губы дрогнули в попытке что-то сказать, но слова застряли в горле. Она не знала, кем быть в эту секунду – профессором? Матерью? Призраком прошлого?       Драко отодвинулся чуть в сторону, но не отпускал сына, давая Гермионе пространство.       – Простите… – выдохнула она дрожащим голосом. – Ты просто... ты очень нас напугал, Скорпиус.       Он нахмурился, всё ещё не понимая.       – Но …Где моя мама? – Он посмотрел на отца, затем снова на неё. –Почему вы здесь?       Гермиона будто окаменела. Её губы дрогнули, грудная клетка сжалась так сильно, что дыхание оборвалось. Она медленно отвела взгляд в сторону, будто этот вопрос ударил её в самое сердце – без предупреждения, без защиты.       Губы задрожали, и она прикрыла рот ладонью, но не смогла удержать всхлип. Слёзы начали катиться по щекам вновь, как будто рана, которую она ещё не успела осознать до конца, снова открылась.       – Потому что... – начала она, и остановилась. Потом вдохнула, дрожащей рукой провела по его лбу. – Потому что ты... очень важен для меня.       Скорпиус слегка склонил голову. Он был ещё слаб, и это смущение быстро уступило усталости.       – Я не понимаю, – прошептал он.       Драко откашлялся, его голос прозвучал глухо и хрипло:       – И ты не должен – пока. Мы всё объясним.       – Прости… – прошептала она, едва слышно, обращаясь то ли к нему, то ли к самой себе. – Прости…       Скорпиус нахмурился, сбитый с толку. Он посмотрел на отца, и только тогда заметил, как сильно побледнел Малфой, как плотно сжаты были его губы. Драко наклонился ближе, мягко взял сына за руку.       – Скорп… тебе ещё нельзя волноваться. Всё хорошо, ты в безопасности.       Мальчик кивнул едва заметно, веки снова начали опускаться. Он ещё был на границе между сном и явью. Последнее, что он услышал, прежде чем вновь отключиться, был мягкий шепот Гермионы:       – Я рядом. И никуда не уйду.       Гермиона медленно поднялась, пошатнулась, как будто земля под её ногами сдвинулась. И, не проронив больше ни слова, вышла в коридор – прежде чем голос собственного сына снова разобьёт её изнутри. Все звуки стали глухими, движения – отстранёнными, будто всё происходило не с ней. Слёзы уже не лились – они словно замерзли внутри, оставляя только горечь и пустоту.       И тут она увидела Джинни.       Рыжие волосы были собраны в спешке, глаза – покрасневшие от слёз, а пальцы сжимали чашку с давно остывшим чаем. Она сидела на лавке у стены, но едва завидев Гермиону, резко встала. На мгновение Джинни просто смотрела на неё, будто стараясь прочитать по глазам – очнулся ли он, всё ли хорошо, вынесла ли она всё это.       – Он спросил про маму, – хрипло выдохнула Гермиона, голос дрожал, – Он посмотрел на меня и… спросил, где его мама.       Губы Джинни дрогнули, и она шагнула ближе, не говоря ни слова, просто заключив подругу в объятия. Сила, с которой Гермиона прижалась к ней, была отчаянной – она будто искала в Джинни опору, якорь в этом хаосе.       – Ты справилась, – прошептала Джинни, целуя её в висок. – Всё ещё впереди, Гермиона, но ты уже справилась. Он жив. Он здесь. И ты рядом.       – А он не знает, – прошептала Гермиона, – не знает, что я... мама. Он смотрел на меня, Джинни, и не знал. А я даже не могла сказать. Я не знала как. Не смогла.       – Скажешь. Когда придёт время. – Джинни чуть отстранилась, глядя в глаза подруге с такой глубокой надеждой, что та почувствовала, как будто впервые за всё время дышит.       – Мне так страшно, – призналась Гермиона. – Я столько лет не знала, а теперь боюсь.       – А теперь ты знаешь, – твёрдо сказала Джинни. – Ты его мама, Гермиона. Единственная. И больше это никто у тебя не сможет отнять. Даже они.       И в этот момент Гермиона впервые за долгое время чуть кивнула – неуверенно, медленно, но с той самой ноткой, что у неё когда-то всегда была: верой, что, несмотря на боль, она справится.       Гермиона с трудом оторвалась от плеча Джинни, вытирая слёзы запястьем. Глаза её были покрасневшими, лицо – бледным, но в нём появилось что-то новое: проблеск решимости, сквозь усталость и шок.       Джинни внимательно смотрела на неё, как будто взвешивала внутри решение. Затем твёрдо сказала:       – Ты поедешь с нами, не спорь. Я не отпущу тебя одну после всего этого.       – Джинни… – Гермиона едва слышно возразила, – у меня лекции, работа. Макгонагал…       – Макгонагал сама всё поймёт. Я с ней поговорю. У неё сердце, как у драконицы, но она тебя любит. Ты нужна себе, Гермиона. И ты нужна ему.       – Но я... – она опустила глаза. – Я не знаю, как быть. Как снова стать матерью. Я даже не помню, как он родился. Я не...       – Хватит, – перебила Джинни мягко, но жёстко. – Никто не знает, как быть матерью. Даже те, кто с самого начала рядом. Но ты почувствуешь. Ты вспомнишь, пусть не головой, а сердцем. И мы будем рядом. Мы – семья, слышишь?       Гермиона, как будто оглушённая этими словами, замерла. А потом медленно кивнула. Джинни обняла её за плечи, ведя прочь от больничных стен и пустых взглядов, прочь из той части жизни, где царила боль и ложь.       Они пошли к выходу, когда дверь палаты отворилась. Драко стоял в проёме, словно окаменевший. Его плечи всё ещё были напряжены от пережитого. Он сжал челюсти, взгляд упрямо впился в спину Гермионы, которая, шагая рядом с Джинни, казалась одновременно хрупкой и недосягаемой.       Она не обернулась.       Он хотел окликнуть её. Хотел выдохнуть её имя, подбежать, остановить, взять за руку.       Сказать, что теперь всё будет иначе. Что он будет рядом. Что это его вина. Что он всё осознал. Что не прошло и дня, чтобы он не чувствовал, будто чего-то не хватает – и теперь понял, что это была она.       Но он не сдвинулся с места.       Что он мог ей сказать? Что всё, что ей причинили – правда? Что он допустил, чтобы у неё отняли годы, память, сына? Что позволил лжи жить с ним под одной крышей, растить его ребёнка в забвении?       Он стоял, глядя, как Гермиона растворяется в конце коридора, пальцы бессильно сжаты в кулаки. Его сердце билось болезненно часто. Впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему беспомощным.       Когда она исчезла за поворотом, он медленно опустил голову.       Он не знал, как её вернуть.       И не был уверен, что имеет на это право.

*****

      На следующий день, ранним серым утром, Гермиона снова вошла в больницу Святого Мунго. Она чувствовала себя всё ещё разбитой, словно прошедшие сутки были не сном, а медленным, затянутым падением в реальность, которую она не выбирала. На плече – потёртая сумка, в руке – пакет с книгой и тёплыми пирожками, которые она зачем-то испекла ночью.       Она шла по длинному коридору, тихо, стараясь не производить шума, когда услышала знакомый голос. Драко.       Он говорил с кем-то за полуоткрытой дверью кабинета, и прежде чем она поняла, что делает, Гермиона остановилась, затаив дыхание.       – Он спрашивал про мать, – голос Драко был сдержан, но в нём звучала явная тревога. – Я… Я не знаю, как ему говорить. Но он заслуживает знать. Он имеет право.       – Мистер Малфой, – голос Алисии был мягким, но твёрдым. – Сейчас – не время. У мальчика всё ещё нестабильное состояние. Заклятие нарушило его магический баланс. Любой сильный эмоциональный всплеск может обострить ситуацию. Особенно… если вы собираетесь рассказать ему, что его настоящая мать – совсем не та женщина, которая его воспитывала.       – Я не хочу, чтобы это делали за меня, – резко сказал Драко. – Я не позволю ему узнать это от кого-то другого. Он должен услышать это от меня. Он имеет право на правду.       – И он её получит, – сдержанно ответила Алисия. – Но не сегодня. Мы следим за динамикой. И пока она далека от стабильной. Вы сами видите – он слишком ослаблен. И что будет, если вы обрушите на него всё это сейчас?       – А что с ней? – голос Драко потеплел, и Гермиона прижалась к стене, затаив дыхание. – С Гермионой?       Небольшая пауза.       – Она сильная, – сказала Алисия. – Но, думаю, у неё нет ещё сил даже осознать, через что она прошла.       Гермиона больше не могла слушать. Она сделала шаг назад, затем ещё один – тихо, почти бесшумно, стараясь не выдать себя. В груди жгло, будто обожглась изнутри. Он хотел сказать ему. Рассказать Скорпиусу всю правду.       И часть её – испуганная, уставшая, потрёпанная болью и страхом – хотела исчезнуть снова. Но другая часть... хотела впервые за одиннадцать лет быть рядом. Не в тени, не в молчании. По-настоящему.       Гермиона шагнула в сторону палаты, сердце колотилось в груди всё сильнее. Она провела рукой по волосам, пытаясь обрести хоть немного самообладания. Дверь была приоткрыта, и внутри царила тишина – не гнетущая, но настороженная, как перед бурей.       Когда она вошла, первое, что она увидела – белоснежные простыни, бледное лицо Скорпиуса, мирно спящего под действием зелий… и рядом с ним – Астория.       Та сидела прямо у кровати, стройная, безупречно одетая, как всегда, с идеальной причёской, и с тем выражением на лице, которое Гермиона знала: спокойствие, выставленное на показ. Холодная маска.       Гермиона остановилась на пороге. Дыхание сбилось. Их взгляды встретились – тихое, почти беззвучное столкновение двух миров. Взгляд Астории не дрогнул. Она медленно поднялась со стула, не отводя глаз.       – Ты решила появиться, – спокойно сказала Астория. – Как трогательно.       Гермиона промолчала. Она смотрела не на неё, а на мальчика в постели. Его лицо, которое так часто снилось ей, хотя она и не знала, чей это был ребёнок. Те же светлые волосы, что у Драко, только слегка кучерявые. Тот же тонкий изгиб губ. И в то же время – её собственные черты. Узкие скулы. Лоб.       – Что ты здесь делаешь? – спросила Гермиона тихо, почти шепотом, глядя на Асторию, хотя уже знала ответ.       Астория сложила руки на груди.       – Забочусь о своём сыне. Как всегда.       Гермиона стиснула челюсть. Слова больно резали, как ножи.       – Он не твой.       – А ты решила вернуться, когда всё уже было сделано, – голос Астории был тих, но наполнен ядом. – После одиннадцати лет. Ты хочешь что? Простить себя? Вернуть его? Он не знает тебя. Для него ты – никто.       Гермиона побледнела, но не отступила.       – Я его мать. По крови. По праву. Не по твоей лжи.       Астория чуть вскинула подбородок. Впервые в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх.       – Тогда иди, скажи ему. Посмотри в глаза ребёнку, который считал меня своей матерью всю жизнь, и скажи: «Привет, я Гермиона Грейнджер, мать, которой лишили тебя с рождения».       – Я это сделаю, – тихо, но отчётливо сказала Гермиона. – Но не ради мести. Ради него. Он имеет право знать.       В палате наступила долгая пауза. Скорпиус пошевелился во сне, издав еле слышный стон. Гермиона машинально шагнула ближе. Астория этого не остановила.       Они стояли по разные стороны больничной койки. Две женщины, между которыми лежала правда. И от этой правды уже никто не мог отмахнуться.