Цунами

— Не мог нормально с братом поговорить, да? — обреченно вздохнув, спросил Майки из-под отросшей белой челки, флегматично ковыряясь длинной позолоченной ложечкой в шоколадном парфэ, скорее размазывая его по высокому стакану, — После твоего ухода он орал мне в трубку минут десять. Коко даже пришлось закинуть пару сотен тысяч йен на их благотворительный счёт, чтобы его успокоить. Они сидели в новой французской пекарне в Гинзе, окружённые стайкой щебечущих молоденьких девушек, занятых скорее подбором удачного ракурса для пирожных, чем их поглощением. На фоне этих ангельских созданий, то и дело перехватывающих взгляд Санзу, но тут же отворачивающихся, заметив его голодные глаза, вид у Манджиро был изможденный, щеки впали, отчего на лице явственно проступали острые скулы, под глазами залегли синяки, напоминающие больше грим на Хеллоуин, чем лицо здорового человека. Если так можно сказать при его-то хронической депрессии. Харучие смотрел на друга детства с тревогой — с тех пор, как его холдинг скупил почти все мелкие компании в Токио, занимающиеся поставками запчастей, Сано крутился как белка в колесе, выстраивая свой автомобильный бизнес. Но когда Майки припомнил ему о Такеоми, Санзу сморщился, как старая засохшая тыква, которыми было безвкусно украшено кафе накануне так называемого «праздника». — Хоть ты-то не начинай учить меня жизни, — недовольно пробормотал он, отхлёбывая черный кофе, — бессмысленная трата денег без щедрой порции ликёра внутри. Можно без кофе. — Но тебе пока действительно лучше не отсвечивать, — сказал Майки, откидываясь на спинку нежно-розового диванчика и глядя в потолок, с которого свисала хрустальная люстра будто бы родом прямо из Версаля, — Вряд ли Хайтани станут искать тебя в школе, да еще и под боком у брата, с которым, как они знают, отношения у тебя, мягко говоря, прохладные. — Не проще просто уехать куда-нибудь в ебеня на Хоккайдо и не отсвечивать оттуда? — с каплей надежды спросил Харучие, оставляя попытки допить свой напиток, — У меня даже где-то старые лыжи завалялись. — В ебенях тебя как раз и будут искать в первую очередь, — справедливо, к вящему неудовольствию Санзу, заметил Майки, — А пока отсидишься в школе — может, они и забудут, как ты кинул их на редкий товар и продал его другой банде. Кстати, что это? — спросил Сано, указывая на толстенную стопку, на которую Харучие только что поставил чашку. — Это? — спросил Санзу, брезгливо переставляя на стол кофе, который оставил кружок цвета сырой нефти на верхней книжке. Кажется, устав блядской школы Такеоми, — Макулатура, которую выдал мне братец, чтобы готовиться к занятиям, — он подавил смешок, — Как будто это мне нужно после пяти лет в медицинском. И десяти лет у котла с метом. * Утром в школе царил настоящих хаос. Младшеклассники бегали наперегонки по коридорами, задевая друг друга портфелями и визжа, как свиньи на бойне, те, кто постарше, сбивались в кучки, обсуждая последние сплетни, другие, ныкаясь по углам, судорожно списывали домашку, выставив дозорных, предупреждавших о каждом проходившем мимо учителе. Харучие смотрел на них со смесью ностальгии и бесконечной радости, что для него все это позади. В свой первый рабочий день Санзу совершил беспрецедентный подвиг и приехал вовремя — он попросту не ложился, проведя вечер в компании нетфликса и скрашивая его бутылкой красного. Получив по плечу ранцем, а чужим грязным кроссовком по новому, отполированному ботинку, он, медленно заводясь, как старая тачка на морозе, и активно работая локтями, сумел продраться сквозь толпу учеников, которых Харучие огромным усилием воли не отфутболил в разные стороны, и пинком открыл дверь, которая с грохотом врезалась в стенку. В кабинете в мгновение ока повисла звенящая, давящая на мозги тишина, тридцать пар глаз в немом изумлении уставились на него: ярко-розовые волосы стянуты в конский хвост на затылке (Такеоми пообещал, что побреет его налысо, если он хоть что-то с ними не сделает), чёрная рубашка и огромные золотые часы на тонком запястье. — Ну здорово, пиз…молодняк. Не дождавшись ответа, он пересёк класс и уселся на узкий жёсткий стул, с хлопком бросая на стол журнал и учебник со спрятанной в нем методичкой. Обслюнявив палец, долистал до нужной страницы, но, плюнув на формальности, откинулся на спинку, рискуя въебаться затылком в стенку, и, закинув руки за голову и сцепив их в замок, окинул взглядом своих новых опешивших подопечных. — Ну и чего мы притихли? — усмехнулся он, — Сегодня у нас будут занимательные опыты, — он хлопнул в ладоши так резко, что девочки, сидевшие прямо перед ним на первой парте, испуганно вздрогнули. Харучие по-хозяйски рылся в чужом шкафу в поисках нужных реагентов и инструментов, раскурочивая, словно мальчишка муравейник, аккуратно разложенное содержимое и чудом сумев не уронить пробирку с серной кислотой, как услышал за спиной возмущённый, но тоненький голосок. — Простите, а вы кто? Где Харуно-сан? Почему у нас сегодня опыты, мы ведь должны были начать органическую химию? Санзу обернулся. Нескончаемый поток вопросов лился из хорошенькой, грудастой брюнетки, сидевшей на первой парте с нахмуренными бровками и поджатыми губами. Сложив руки на столе, выпрямив спину, она смотрела на него точь-в-точь как полицейский, впервые остановивший его в пятнадцать за вождение в нетрезвом виде. Оказавшись напротив, Харучие навис над ней, опираясь руками о парту по обе стороны от нее. — А ты кто будешь? — спросил он низким, угрожающим голосом, которым обычно выбивал оплату из «забывчивых» клиентов. Девчушка, к его удивлению, не дрогнула, но прокашлялась и гордо заявила: — Я Сарутоби Аяме и я… — А я Санзу Харучие, — перебил он ее, — Ваш новый учитель химия. Эта…как ее, — он почесал затылок, — Харуно-сан отправилась рожать спиногрыза. И если вопросов больше нет, — он проигнорировал ее взлетевшую вверх руку, — Приступим…