За гранью

      В тот момент, мне, охваченному интересом, нужно было узнать, что произошло. Неясность будет в моих словах и сейчас – уж больно запутанная история. Запутанная злостью, разрывающей ее изнутри. Лицо краснело, будто вот-вот лопнут капилляры. Волнение подстрекало; земная неудача спустила с небес – нет, все не так радужно. Встреча казалась куда более радостной, чем я представлял. Карина представилась радушной девушкой с охапкой, целым спектром эмоций. Среди них была сильно развитая ненависть: леденящая, пусть и кажущаяся смешной. Из разговора ее с полицейским я мало что уловил. Некоторые вещи знаю точно – виновник нетрезв, страховка будет выписана. Она лишь пожала плечами, сложив руки на груди, пытаясь принять самый равнодушный вид; получилось плохо. Глаза слезились, волосы на висках прилипли к коже, хотя вокруг гулял северный ветер.       Впервые за все время я почувствовал настоящую тревогу, не только за Диму и Карину, но и за саму аварию. Конечно, все можно списать на случайность или самовнушение; может быть, одна из этих штук вынудила меня баловаться с ней. Да, не все в этом мире зависит от сущности, и то, что касается меня, но… что это за потрясение в поезде? На миг все позабылось, и хорошо, ведь теперь я не вспоминал свихнувшегося незнакомца и удар, который едва не довел меня до смерти. Месть местью, но разве та часть меня – суицидник? Сплошная несуразица: на моем желании самоубийства всегда стоял крест. В этом было нечто глубоко личное – скрытая тяга. Какая тут свобода? Бывает ли такое, что дар управляет человеком, а не наоборот? И что это значит – слабая воля, неумение, незнание, врожденное рабство? Нет, все вместе невозможно. Но это пущено на самотек. И, кажется, судьба заготовила последствия.       Никогда мне не изучить, чего он хочет. Могу заявлять об этом смело, ведь имею за спиной неразобранную гору проблем – и личностных и общественных – и природа его слишком изменчива. Прежде ко мне всегда являлись видения. Те ясные, красочные картинки, какие предстоит вскоре увидеть. Тогда же – ничего. Сплошная пустота. На миг, который я предпочел бы назвать бредом сумасшедшего, показалось, что все – свобода от оков, кошмаров, больше никаких слез и воплей! Человеку нужно хоть когда-то мечтать несмотря на то, что эти грезы обманчивы. И скептицизм мой пошатнулся; все-таки, оберег на груди помог.       Странный был контраст: Карина, молчавшая и нахмуренная весь вечер, и я – веселый дурак с глупой кривой улыбкой. Даже появилось желание поговорить. Как же невовремя. Вопрос оказался нетактичен:       – Ты расскажешь Диме о вмятине? То есть, о том, что случилось? Было бы лучше, если…       – Я и так знаю, что делать! И не хочу я его отвлекать, мало ли. Да что угодно может случиться!       Обида ее была непонятна: то ли щеки дула на себя, то ли на пьяного мужика, то ли вообще я всему виной.       – Как знаешь.       Тяга к разговору быстро иссякла. Так и завязалось наше знакомство, а ведь могло быть намного хуже. Эта фраза стала девизом, а по правде – моей внутренней поддержкой. Напоминая себе о том, что грань возможностей не уследить, я радовался. На этот раз потери оказались минимальны. Впрочем, в течение трех последующих дней сущность зловеще молчала. Ночи вдруг стали спокойны. Новое место – квартира Карины – будто влияла на него. Кто знает, может, злых духов и правда отпугивают иконы и молитвы на дверях. Но я не религиозен, чтобы полностью в это верить. Кажется, еще немного, и действительность утвердится. «Да прям уж, в родительском доме было полно всяких икон, да и находился я так день через день, а детство было как детство – сопли, капризы, нытье и пошатанные нервы родителей. Что же, в конце концов, я в Бога уверую, если поставлю нечто подобное? – сразу после этих раздумий я будто опомнился, – нет, бред собачий. Они не напугают его. Ничто его не напугает».       От Димы вестей не было. По крайней мере, звонка не поступало. Карина упрямо молчала, и это можно было понять: в один день на нее опустилось столько несчастий. С момента моего приезда и дни стали течь мрачнее и суровее (сужу по ее же словам):       – С ним все хорошо. Он крепок, ему есть где переночевать. Там связь плохая, вряд ли вам удастся поговорить по душам, – отмахивалась она, – и чего мы сидим? Давай я тебе, что ли, город покажу. Так ведь гостей встречают?       – Обещают дождь, – допивая кофе, проронил я.       – Кто?       – Синоптики. Умеренная облачность, возможен дождь.       – Мало ли что говорят. Однажды говорили о легком снежке, а с неба валили целые заряды! Не слушай ты их, все хорошо будет. Я тебе говорю, что ничего не будет. Посмотри, как ясно. Ни одного черного пятна нет. Холодновато, ну а что ты хотел? Как-никак, скоро зима. Впервые что-то хорошее! И как такое пропустить? – Карина говорила скоро, не давая мне высказаться, – наконец-то светло, да и мне стало легче. Ну, пойдем…       – Где же раньше было это «все будет хорошо?».       Зря я надеялся на ответ. Она точно и не услышала, скрылась в другой комнате. Чуть позже раздался стук; видимо, дверца шкафа.       Дни проходили вдвое быстрее. Как же хорошо было знать и ощущать, что рядом кто-то есть, неважно –близкий человек или вообще малознакомый. Кода планы все же плыли, менялись и вовсе вычеркивались, я не думал о переезде так, как это обычно случается у нормальных людей. Толкнуло одиночество, а, как известно, трудности легче переживаются в людском кругу. Стены, скрипящие половицы, особенно дверной проем в спальню – все это, черт его, вызывало галлюцинации. Как-то раз меня осенило: надо вести записи.       Вещи так и оставались в чемоданах: измятые, от силы сложенные. Как бы не хотелось находиться близ человеческого внимания – совесть давала о себе знать. В конце концов, она хватала за душу, что бы ни приходилось делать. Стены, меня окружающие, стали щитом от самого себя. Какая-то часть меня больше не появлялась, освободилась, исчезла… но рано счастье меня обнадежило. Щедрость Карины поражала: все счета она оставляла на себя. Стыд поглощал и буквально заставлял извиняться, устраивать смешные сцены. Внезапная необъяснимая нежность читалась в ее действиях и словах, настолько же сильная, как и вечный страх. Дружеская забота – ничего больше. Никому не стоило рассчитывать и полагаться на свои же выдумки. Привыкнуть друг к другу было тем самым, для чего нужно иметь большое стремление, и нам это удалось. Одна часть меня хотела остаться подольше, другая рвалась за пределы уютного приюта.       Вечером, когда мы решили отправить поездку в плавание по календарю, я разбирал чемодан. Интересно, что больше ничего не напоминало о днях, запечатленных на хрупких листах. Один из них мне тут же попался: помятый, с зачеркнутыми границами, раскрашенными клетками. Несмотря на это, на грязном огрызке содержалась чистейшая правда, какую не посилюсь рассказать кому-то. И нужно ли? Нет, такое обязано храниться вдали ото всех, под семью замками. Ощущая прилив мурашек, я пару секунд неотрывно смотрел на лист так, будто из него сейчас выпрыгнет черт с огромными рогами. В бывшем доме вера появлялась во все…       «Сейчас все хорошо. Я спокоен и все идет так, как следует, – тяжелый вздох, – может, и не было ничего… сверхъестественного? Может, я просто сверхудачливый человек? У судьбы на меня явно другие планы». Любопытство порой бывает не преодолеть; появляется повод задуматься о слабости духа. Благо, я уже вдоволь надумался об этом и спокойно взял лист в руки. Собственно говоря, вот его содержание без прикрас:       «04.10»       Относительно тихо. Даже радует. Иногда нужно держать язык за зубами, иначе опять натолкнусь на то, что чуть не случилось сегодня.       Еще немного и я точно перестану себе верить. Точно? Сколько раз я уже это писал? Нужно будет пересмотреть записи. По крайней мере, это показывает, как я ненадежен. Безответственен и глуп. Пусть это не звучит смешно, пожалуйста, хотя бы для меня, но… я уже не вижу выхода. Раньше меня забавляли такие люди, которые не могут сориентироваться в лабиринте, а теперь, Альберт, ты стал таким же. Это больше не смех, это – слезы.       Палец был так близок. И если бы время не было натянуто за лямки, все получилось бы! Пуля бы прошла. Да что говорить, если мне легче человека убить, чем себя? Убийство не было бы грешным… убийство могло бы спасти меня. А то, что идет на благо – не грешно, так?       Он опять подослал мне преграду. Нужно думать над чем-то другим».       Всего лишь секунда – так близко, но совсем неощутимо. Однозначно, вспоминать сейчас о том мимолетном ужасе, пропитанном металлическим, позвякивающим звуком значит погрязнуть в темной стороне. И чего только стоит? Перечитать записи, пронизанные горькими красными залепками, пропахшие таблетками, пропустившие через себя пожизненную тревогу. Избегая себя, я только шатался по замкнутому кругу. Вот как бывает: сначала великое воодушевление, вырвавшееся на волю, поглощает ступор, «чтобы не расслабляться».       – Нет, все, к черту… – еле слышно, через всхлипы, едва не заливаясь слезами.       Настроение всякое пропало. Я оглянулся, лишь бы отвлечь себя: за окном все еще резвилось солнце, по-зимнему тусклое и неосязаемое, свет падал на пуховое одеяло на кровати, пустой письменный стол, вывешенные картины. Случайно появился повод их рассмотреть. Это были пейзажи, написанные маслом: горы, бьющийся ручей, колокола, сильный рокот водопадов и диск, запущенный на пластинке. Лампа не включена. Вечер подходил к порогу, вытесняя день – прекрасная пора для свежих раздумий о том, что выбрать: таблетки, петлю, пистолет или разыграть несчастный случай. Идею о самоистязании я сразу же выбросил из головы: в конце концов, я не дурень и не психопат, чтобы маяться драматичной ерундой, никуда не приводящей. Не было ни шутки, ни какой-то внезапной мании. Будь она так предсказуема, мое бездушное тело уже заносило бы в сильных течениях. И страх бы не помешал. Никакая глубина, вода, второе дно – господи, природные создания могут пойти против непосильного человеческого желания? Тем более в то время, когда человек всему глава.       Этот день отдавался эхом. С самого утра я будто разговаривал с самим собой. А после заката солнца и впрямь – о Карине напоминали только невнятные телевизионные разговоры. Та уже видела десятый сладкий сон: веки дрожали, грудь медленно поднималась и опускалась. Лежала как мертвая – ни шумом не пробить, ни прикосновениями. Нет, это было случайностью; крайне хотелось спросить ее о кое-чем, без потайных мотивов.       Еще с посиделок на даче под палящем солнцем, когда отовсюду слышен лишь рокот газонокосилок, во мне утвердилось странное чувство – это не простая фобия, а нечто, нечто более глубинное… Или же обыкновенная дезориентация в значениях. Лето – пора, когда всякая активность дается с трудом, особенно мозговая. По земле стреляют солнечные лучи, еще немного, и, кажется, разгорится огромный костер, плюясь черным дымом. Босые пятки обжигало; вот уже через перегной, глину, ящериц и мышь к воздуху продирается магма – настоящая лава! Ребенком я не был лишен фантазии. Когда я видел потрескавшиеся участки, век не насыщавшиеся водой, на ум приходила именно такая мысль: «Это лава! ТОЧНО ЛАВА!». Столкнувшись с землетрясением, я бы уже без чувств лежал под маминой теплой рукой с нашатырным спиртом. Зима – это спасение, спокойствие, время без надоедливых комаров и букашек. Тоска по сугробам, нарядной елке, зимним каникулам, мерцающему фонтану цветов в небе тлела до сих пор.       Однажды в июле, когда градусы бьют по голове с такой силой, что едва ноги держат, я забежал в дом. Маленькая полуубранная хижина, хранящая в себе множество странных вещей… даже мистических, раз уж на то пошло. Одна большая комната – зал, и пристройка – столы в ряд, заваленные тряпками, пластиковыми тарелками и пустыми пакетами. Обустройство скромное: облупленная деревянная прошивка, серо-плюшевые сиденья; проход, занавешенный прожжённой шторкой, был усеян искомканными газетами, коробками и прочим хламом; в углу ютилась печь; лампа, вделанная в потолок, и зеркало в полный рост, которое привело меня к такому ужасу, что прежде не нашлось никакого объяснения.       Охотником до страшилок я не был. Остерегался их, строя из себя абсолютно непробиваемого мальчика, а в душе стыдился: «Это же не так. Ну и что? Они что, умеют читать мысли? Или наизнанку меня вывернут? Как придумают, а потом… сами же не уснут!». Вспоминал дуратскую шапку Димы, им обожаемую, и его властный, громкий голос как гром посреди ясного неба. Непостижимо всезнающий тон внушал опрометчивую мысль, что ему все известно – все глубины этого мира, все байки и страшные истории от кромки до кромки, с дыханием, пропускавшим через себя всех монстров. Живность –это не самое страшное, куда страшнее был видимый мной облик. Без лица, без точных очертаний, появлявшийся рядом чаще, чем родная мать, склонявшаяся надо мной и шептавшая. Как бы хотелось вновь списать все на фантазию и с энтузиазмом рассказывать о сущности другим ребятам! Только моя реальная история не была никому интересна, все завлекались чудовищами Димы, существование которых не укладывается в голове. Ярко разгоралась обида: отчего реальности никто не верит? Иногда я вовсе не боялся его. Его пушистые лапы гладили меня по голове, но когда я открывал глаза, никого и ничего рядом не было. «Мама не поверит. Она подумает, что я больной. Отправит невесть куда. И там я сойду с ума» – ход мыслей был отчасти верным.       Часто тень мелькала в зеркале. Иной раз поверну голову, а там – сгусток чего-то темного. Постепенно становилось не до страшилок, всякое желание рассказывать то, что все воспримут как выдумку оскорбляло мое детское самолюбие. С тех пор я с опаской подходил к зеркалу, хватал одну из длинных тряпок по пути и брезгливо покрывал его. «Теперь не будет ничего казаться. Не будет ничего видеться. ПРОКЛЯТОЕ ЗЕРКАЛО!» – ненависть скрежетала на зубах.       В комнате, где меня поселила Карина, можно увидеть отражение лишь ночью, в окне. Страх, способный довести до дрожи, паники и хлынувшей крови из губ, медленно гас как ничем не подпитываемый костер. Никогда уж и ничем меня не насытить… хотелось бы огромную коробку, обустроенную лишь кроватью и столом да стулом. Никаких окон и скрипящих дверей со сломанным замком!       Записи нужно сжечь. Но они могут быть важны, ведь так? Хотя бы для кого-то другого. Рано или поздно терпение сдерживать тайну внутри себя иссякнет. Если не получится лишиться их так, попросту уберу в дальний ящик.       Пока дело не прояснится.

***

      «Нужно устроиться в какую-нибудь забегаловку. Хотя бы на время. Все-таки, все с чего-то начинают».       Нашлась сносная пища для размышлений. Только без знания местности вряд ли на что-то была надежда. Единственная, на кого стоило полагаться – Карина. Пусть пока она дремлет и не задумывается, что кому-то нужна – во всяком случае, идея проживет до утра. В то время бумага стала для меня вещью куда более ненадежной, чем память; лист затеряется, записи просмотрят, а в черепной коробке вдохновение будет гулять долго, до самого утра.       Невыспавшиеся тучи так и вторили о ненастье. Но, если сравнить с моей охотой побродить по городу, поиск работы – желание обдуманное, не высосанное из пальца. Вчера я стремился заполнить пустоту, ненасытную и упрямую, но все покатилось по склону на самое дно. Дело было в конце октября: холодно как ни крути, особенно на треклятой дороге. На мне была куртка, и еще кой-какая одежка снизу; кофта с длинным горлышком, подштанники, и джинсы, жмущие в области бедер. Но делать нечего: оставалось терпеть. День виделся сумасшедшим сквозь линзы очков, да и без них наверняка был таким же. Жуткий мороз, завывающие ветры, ни проблеска солнца. Стоит задержаться ненадолго на месте, тут же покроешься ледяной коркой. Спутницу мою, кроме того, даст ли брат в репу, ничего не волновало. Ее расположение духа было на моей стороне: а как же, попробуй вытащить человека на такой холод!       Петляя по кварталам, мы переходили дороги несколько раз, шаркали глазами по вывескам, но бесполезно. У нее были свои планы.       – Я говорю тебе, – чуть ли не кричала она, – что дочь их просто потрясающая. И они в персонале нуждаются. Не знаю, что стряслось, но, по-моему, что-то очень серьезное. Или нет. Любую чепуху можно прикрыть семейными обстоятельствами. А она часто в этом кафе, я к нем даже захожу, но в последнее время… для нее я буду сюрпризом.       – Почему?       – Да потому что неловко всякий раз приходить «погреться» и не делать им выручку.       – Кажется, так много кто поступает.       – Ну и пусть. А меня душит из-за этого. Вот, скоро придем. Я же говорила, что недолго.       – Вы могли встречаться так, не в стенах кафе, – проговорил я, вздыхая. Стекла очков покрылись дымкой.       – Как-то разговор об этом не заходил. Ну, и ладно, думаю. Даже сейчас как-то неудобно. Но она тоже могла звонить мне! Или писать, если такая занятая. А она действительно такая. Что день, что ночь – на уме экзамены. Это было тогда… мне самой интересно, поступила ли она в театральный, как хотела, – щеки ее, кажется, розовели с каждым шагом, в глазах блестели слезы, – и семью ее знаю. Мать у нее, правда, иногда горчит, но где жизнь сахар, не правда ли?       Я промолчал. Пальцы еле сгибались в карманах, уши и щеки колол ветер. Ее утешительное «еще недолго, вон там, за поворотом» ничуть не успокаивало. Это «недолго» едва не отморозило конечности. Одеты мы были не по погоде, но кто знал, что именно сегодня стоило доверять синоптикам?       – Вот тут!       Облегченный победный возглас. Карина показала на краснокирпичную коробку с ярким пятном – добрались, наконец-то. В окна бил теплый свет, ветер игриво поднимал почерневшие засохшие листья. Улица пустовала, что показалось странным: повсюду что-то гремело и звенело, а эти дома погрязли в молчании. Главным источником шума была Карина. Дорогу скрашивали ее рассказы о бейсбольных площадках неподалеку, о том, как мастерски у нее выходят трюки на скейте, о местных хулиганах и воришках – ребятах из старших классов, любивших погонять младших, и о победных сдачах жертв. Ей известно все: кто куда исчез, кто с кем не поладил, кто носит шубу с кожаными сапогами. Можно слушать бесконечно, до самой смерти. Так что и эту пустоту она неосознанно заполнила. Куда не ступит – все праздник.       Из-за стекол виднелись пышные шторы, столики и барная стойка. Недолго думая, позабыв об опасениях, я метнулся за ней. Забавно, когда человек идет устраиваться на работу, не зная названия заведения – пар ослеплял, и холод проникал всюду: под куртку, в карманы, бил снаружи, гулял в голове. Тогда это было совсем неважно. Тишина пробралась и сюда, впрочем, в очень неприспособленное для нее место. Зазвенел колокол. Никого не было. Сняв очки, я осмотрелся: свет наделял зал простором, белые скатерти, бежевые полки и ни одного темного угла.       – Чего застыл? – насмешливо спросила Карина, успевшая снять пуховик, – вешай сюда. Не знаю, задержимся надолго или нет.       – А… мы точно пришли вовремя? – сказал я как можно тише.       – Что? – изогнула она бровь, – а, ну нет, конечно! Вовремя, вовремя…       Я повесил куртку на вешалку, и, не зная, чем себя занять в ожидании, сложил руки за спиной, потер ботинок об ковер. Раздался хлопок. Спустя мгновение показалась девушка в облегающей юбке и рубашке с парой расстегнутых пуговиц у воротника. Мрачное выражение сменилось на улыбку – вот, оказывается, как настроение меняет человека! Угрюмая, она не внушала ничего кроме недоверия, а, увидя Карину, засветилась точно Боженьку застала.       – Какими судьбами? – сдержанно, вместо приветствия.       – Ты мне не рада?       – Нет, что ты! Это неожиданно – появляться вот так.       – Я не просто пришла поболтать.       Карина встала напротив, на нее накатило настоящее искушение – аппетитное, сладкое и нетерпимое, давящее ощущение, которое не давало отвести взгляд от прилавка, мешало сдерживать слюни и заставляло невольно раскошелиться. Вот она, слабость – пряности, посыпанные сахаром. По правде сказать, вкусности им придавало освещение: каждую крупинку можно было разглядеть. Круассаны и пирожные, посыпанные глазурью, поблескивали, заставляя посетителей раскрыть кошельки.       Девушка будто не видела меня, стоило ей заговорить с Кариной – мастерицей искусно перенимать внимание. В этом часть ее проблемы: ей ведь тоже иногда хочется укрыться от людских глаз? Дело вовсе не во внешнем эталоне, соответствующем золотому сечению и модным стандартам; нет, этого попросту не было. Цепляло что-то изнутри, заставляло раскрыться, разбалтывало язык так, что в будущем и не пожалеешь. Хороший человек не подведет, не должен…       – Это ясно, – пожала плечами бариста, – ты бы и не пришла, не появись какое-нибудь дело. Так что тебе до нашей забегаловки?       – Позови владелицу, пожалуйста.       – А зачем? – с подозрением спросила она, слегка посмеиваясь, – она сейчас не дома. Не думаю, что я дозвонюсь, да и она всегда просит писать СМС, если что стряслось. В крайнем случае – звонок. И насколько случай крайний?       – Тут уж как посмотреть, насколько сильно вам нужен новый сотрудник, – она метнула взгляд на меня, замершего у вешалки, – не я же себя отдавать сюда пришла. У меня своя работа идет кое-как, ну и Бог с ним. А у него вообще ничего не идет. Так что?       Последний вопрос размылся в тишине: бариста, кажется, его и не услышала. Уставилась на меня остеклевшими, раскрытыми глазами, не сохранившими ни капли прежней радости. Тут-то я и рассмотрел ее; совсем молодая, лет девятнадцати или около того, со шрамом на кончике курносого носа. Перемена безумная. Ко мне откуда-то пришла смелость ступить за пределы ковра, но дружелюбная атмосфера встречи давних друзей исчезла.       – Подождите минутку.       И девушки как ни бывало. Точно раздался «щелк!» и видение испарилось. Не для меня одного.       – Все в порядке. Считай, ты уже устроился.       – Почему ты так думаешь? – все так же тихо, – еще ничего не…       – Все известно. Видишь, как она запереживала – это от радости. А ты что думал? Что я приведу тебя туда, где нам ничего не светит?       – Честно? Я ни о чем не думал.       – Чего так напрягся? У тебя же уже есть опыт, так что нового ничего не будет.       – Тебе Дима рассказал?       Я подошел ближе; из входных дверей в спину дул сквозняк. Наконец все стихло, Карина весело кивнула. В момент ожидания волнение утихло. Не могло быть иначе: она заставляла доверять себе, создавала привязь, от какой не отделаться. Вещи, лезущие на ум, в этот раз застали в самое неподходящее время: черви, копошившиеся под острыми камнями, монстры под кроватью, призраки в шкафах, зеркала с несмываемым пятном, шорох из ниоткуда – мириады детских страхов пригвоздили так, что было не шевельнуться. Когда-то должен был я встретить кошмары во взрослом мире, и один из самых коварных – устройство на работу. Нет, это не так пугало, как страшилки –чистый, бессознательный разум. Я уверял себя, что после этого шага жизнь наладится.       Наконец дверь вновь хлопнула. Прежняя доброжелательная улыбка, правда, натянутая. Теперь мое присутствие было значимо – это было нельзя не заметить по ее приветливым глазам.       – Придется немного подождать. Мария Дмитриевна задержится.       – Нам некуда спешить. Такой мороз на улице, мы лучше у вас останемся. Кстати, что-нибудь слышно о ее дочери?       – Ее дочери? – переспросила бариста с откровенным недоверием, – не пойми меня неправильно, но откуда мне знать о ней? Я редко с начальством общаюсь, они на меня полагаются. А о дочери ничего нет. Давно не появляется.       – Раньше ты тоже была посвящена в ее дела, не так ли? – говорила Карина, – помнишь, мы даже вместе за одним столом сидели. Не могла она исчезнуть. Так, переехать куда-нибудь далеко и учиться.       – А чем она тебя так привлекла, что ты интересуешься? В ее дела я не лезла, так, «привет – пока». Не было ничего личного. Видимо, и правда учиться уехала.       – Не думаю, что можно говорить об этом.       Это уж точно – Карина ни разу не ошиблась. Жаль, что до моего затуманенного сознания такая истина дойдет нескоро. До этого нужно еще подождать; не неделю, не месяц и даже не год. Осознание придет неожиданно, в тот день, когда свет погаснет. Пока мне далеко не до этого: во мне ютится тихое счастье! Почему пророчество действует лишь на плохое? Что мешает видеть будущее за год – за два? Тогда, кажется, я был бы чем-то большим, чем человеком – биологическим существом с первобытными желаниями. Слова ее не казались серьезными. Карина имела привычку пропускать многие слова через шутку – еще один недостаток, заставлявший задуматься других, но не ее саму.

***

      Мы много беседовали о моей кандидатуре (правда, жесткой конкуренции, конечно, и быть не могло, меня бы так и так взяли из-за недостатка рабочих рук), и я знал, что успех уже гордо восседает надо мной. Как это бывает, фантазия моя уже начертала женщину, не знающую ничего, кроме строго выработанной дисциплины и порядка, и готовую за всякую безделицу выпнуть на гололедицу. Смеркалось в голове всякое: и вопросы, и мои неловкие, бессвязные ответы, кое-как издаваемые, будто связки натерты перцем. В пустыне царило молчание. Даже будь возможность, я никак не хотел бы увидеть себя со стороны. «Такой чудик, чуть глаза на орбиту не вылезли», – описала впоследствии Карина, но об этом я догадывался и без нее. Пережитое испытание в кои-то веке оказалось на стороне провокатора; выбора не было. Кризис – враг человечества, идущий с ним бок о бок. И он застал тихое кафе, совершенно не подающее признаков существования среди поля стрекочущих кузнечиков. Но они замолкли; все впало в какую-то прострацию.       Одетый в выглаженную рубашку, зеленый фартук и черные, как подобает дресс-коду, джинсы, я встретил свою смену, оправдывающую полнейшую пустоту и безработицу: ночная, темная, холодная. Благо, окна мало что пропускали: мигающие фары проезжающих машин, толпы подростков, завывающий лай дворняжек, топот на этажах – все звуки сливались в бесконечную мелодию, никогда не надоедающую. Прелести появились не сразу. Будучи уверенным в собственной силе, охваченный мощным зарядом воодушевления, я, напротив, думал, что вечерних посиделок здесь, заходящих порой за полночь, хоть отбавляй. Но ошибка моя, признаюсь: нужно было целиться в пивные бары – там, где зажигаются огни, где гремит музыка, слышен звон бокалов и захватывающий смех пьяниц.       Проработав уже неделю, я, принявший с радушием тишину, о которой бы молился где-то в центре города в раскачанном баре, изучал рецепты – авось кто-нибудь и клюнет. И не зря, как оказалось; колокольчик, покрытый одеялом пыли, зазвенел. Будто электрический заряд меня передернул: наверное, начальница пришла проведать. Но разве не слишком поздно? В комнате для персонала стучала стрелка циферблата: четверть часа. И мысли о госте не было. Думать об этом было как-то неестественно. За что мне тогда платили?       Эта мысль не сбылась; ее подменила другая, какую я отрицал. В зале стоял мужчина высокого роста, вытянутый и перевязанный у шеи огромным красным шарфом. Взлохмаченная челка закрывала глаза. Только потом, копаясь в воспоминаниях, я признал в нем чудака из поезда. Да, именно он. Такой же пуховик, такой же вызов в глазах, подозрительный прищур, как бы смотрящий не на, а через.       – Земля все же круглая.       Вероятность вырывалась вверх из шкалы. И он, к несчастью, признал мои черты. Видимо, так уж сильно мы друг другу запали в память – кто долгое время хранит в себе образ случайного прохожего?       – Странно, что вы поняли это сейчас, – сказал я как бы про себя.       Вопреки абсолютному нежеланию ввязываться в какие-то связи с этим человеком, я был обязан улыбаться что есть мочи. Я ждал от него двух вещей: заказа и, если фортуна сжалится, ухода. Возвращаться к той сцене, конечно, было делом дурака или такого же болвана, как и он сам. Но чего это я так с шапочным знакомым? Если он действительно орудует душами других и подчиняет их своей, остается лишь театрально похлопать в ладоши, пока скрытое его презрение не рванется с поводка и не ринется на добычу, раздирая мясо до костей. Ох уж эти мечты…       – Нет, я надолго не задержусь, – уверил он, – латте, пожалуйста.       Голос его стих. Не прошло и минуты, а меня уже заботило тихое уныние. В ушах зазвенели колокола; да, показалось. Такие мерзкие и раздирающие, что смело можно сравнить со скрежетом по стеклу – настоящая мука явилась тогда, когда в отогретый зал ворвались клубы пронизывающего воздуха. Руки подрагивали так, точно все происходило впервые – стаканчик упал на пол и пришлось взять новый.       – Давно вы тут работаете?       Вопрос такой же неуместный, как и «а куда вы это едете?», но теперь обстоятельства другие – они лишили ситуацию неожиданности. Ожидать от парня можно было всякого.       – Не волнуйтесь, я все сделаю правильно.       – Нет, что вы, – наигранный, как мне почудилось, смех, – простой интерес. Мы уже виделись тогда в поезде, не помните меня?       – Помню.       При всем сожалению, помню. Отделаться частицей «не» не получится. Он, черт, хитер – разгадает обман.       – Замечательно. Так и знал, что найду здесь правильных людей.       – Правильных? – я обернулся; он стоял на месте, тусклый свет пугающе облеплял его.       – То есть, нужных. Я вспоминаю, что рассказывал вам о своих целях. Конечно, самых невинных. Даже благородных. Ну, там, заграницей, мне делать было нечего. Чужая земля, не тот воздух… и это говорил? – незнакомец поймал мой взгляд, – да ладно уж! Вы, наверно, много чего позабыли.       – Нет. Уверяю, я помню каждую деталь…       – Что ж, это хорошо. Вы, кстати, работаете недолго, это видно. И, наверное, не знаете, что это за район. По-существу самый обычный, но люди делают его… несколько странным.       – Какая-нибудь байка?       Не стоило так отчаиваться. Все-таки он мог походить на хорошую развлекаловку – самую забавную, «просто слов нет», как сказала бы Карина. Жаль, что ее не было; слова бы моментально нашлись. А эта фраза – полная чушь. Даже в ситуации, которую действительно не описать, она выразит всю суть на лице. Вначале творилось что-то странное, но это было очередное дело привычки. Помню картину: по щекам пробегает рота крошечных судорог, губы, поджатые, вздрагивают, брови двигаются, точно сейчас уйдут в пляс, глаза подмигивают, и… звонкий смех, такой, что до сих пор звенит в ушах. Тогда я изумленно таращился на нее: неужели и Карине мои жалобы кажутся смешными? Так и есть. Она не побывает в моей шкуре, а если такое и волшебным образом случится, все неудачи улетучатся как пыль. Просто Карина не умеет их замечать, серьезность – это не про нее.       – Типа того, – кивает он, – я тут не первым проездом. Особенно в этом районе. Людей много… вы знаете, он популярен. Особенно у молодых людей.       – Почему это? Никаких парков вроде бы нет.       – Кому интересны участки, засаженные деревьями и лавочками? Меньшинству, конечно, может быть. Попросту неподалеку есть заброшенный госпиталь, сожженный до дыр. Уже интересно, правда? Это что-то вроде местного аттракциона, легальное место для вандализма. Я много что об этом слышал, правда, я уже слишком стар, чтобы вникать в подробности.       – Держите, – захлопнув крышку, я поставил перед ним горячий стакан с трубочкой.       Он, впрочем, не посчитал окончание приготовления заказа знаком того, что пора выметаться отсюда. Лапша, может быть, и вкусная, но слишком тяжелая. Низкий тон укачивал, уносил в сон все глубже и глубже. Специально ли? Зачаровывал не пергаментом, а голосом? Позволил сделать мне ложный вывод? После оглашения суммы, незнакомец, продолжая бубнить, вытащил кошелек и расплатился. Сонливость, мрачнея, скапливалась в мешках под глазами. «Если кто-нибудь сейчас придет, то я уже поверю во всякое». Никто не приходил, а в голове все звучала эта сказка:       – …Вот, собственно, почему он закрылся. Говорят, что госпиталь кому-то принадлежит, но разве нужна кому разрисованная заброшка с куклами? Много окулистов. Честно говоря, эту тему я не люблю. Все-таки, все это интересно: про раненных полуживых солдатов, про взрыв, породивший пожар, но не те нелепые выдумки. Уж лучше в Деда Мороза верить, чем в то, что там до сих пор кто-то бродит и пугает маленьких экстремалов. А вы для работы выбрали хорошее место, признаюсь. Среди такого мусора… просто золото. Вы сами, или вас кто-то устроил?       – Я сам, – избегая лишних расспросов, ответил я.       – Вы, наверное, обманываете.       Пару секунд, что показались мне целой минутой, его прямой взгляд с намеком на издевку пытался вытянуть правду; он чувствовал обман, и с этим было покончено. Если не допытается… нет, такого не произойдет. Намерение узнать правду, обличить меня во всей красе – вот, что им движет. Только зачем? Или это одно из его развлечений? Какие бы кошмары не случались ранее, я все равно опоздал, чтобы их предотвратить. Судьба свела меня с ним, или я сам? Сел в тот же вагон, напротив него, отвечал на вопросы, полюбопытствовал – вот откуда покатилась загадка, грозящая оказаться то ли хорошей, то ли плохой! Не покажи мне он пергамент, вероятно, разговора в кафе не произошло бы; да, случайность свела бы нас в одном месте, но точно не переплела нити нашего будущего.       Так оно вскоре и случится: жизнь переплетет крепко-накрепко и безвозвратно двух людей, не знающих даже имена друг друга…