твои руки по-прежнему трясутся.

Дзёно никогда не был глупым ребёнком. Его серые глаза всегда впитывали каждую частичку информации, которая только могла оказаться рядом. Он любил учиться и ненавидел школу. Любил прыгать по лужам и ненавидел стирать штаны и сушить ботинки. Любил безобразничать и оставаться без последствий. Любил умную компанию, а оттого не любил людей, особенно глупых. Особенно таких, как Тэтте, с которым ему только предстоит познакомиться. Не любил свою младшую сестру и не любил вспоминать умершего отца. Что он любил? Он любил читать. С самого детства зрение было всем для него, и он просто не представлял, что он больше не увидит красочных картинок и букв, так красиво напечатанных на некачественной бумаге. Кажется, к своим двенадцати он прочитал больше половины городской библиотеки. Остальные книги ему запрещали брать по возрасту — он всё равно их брал, за что потом получал нагоняи от взрослых. Особенно от матери, которую он тоже не любил. А она не любила его. Он был копией отца — белоснежные волосы, серые глаза, хитрый острый нос, залезающий везде, где можно. Казалось, его мир перевернётся, если он не сможет вновь читать. Его мир перевернулся в тринадцать лет. Тринадцать лет — тот самый возраст, когда дети перестают быть детьми. У девочек вырастает грудь, у мальчишек ломается голос, а внутренне они взрослеют. В тринадцать лет у детей появляется своё мнение, и именно в этот момент многие начинают стоять за себя. Может быть, Дзëно вырос немного раньше и начал говорить сам за себя тоже раньше, но именно в этот год с ним произошло то, чего он так боялся. Когда ему было тринадцать, он стал вялым и тихим — напрягло это в первую очередь школьного психолога, который поставил подростку диагноз "депрессия", но разве это было правдой? Он всё так же был живым, а глаза блестели от каждой интересной идеи. Он лазал по заброшкам, начал курить и пробовать алкоголь. И он контролировал себя, правда, но в один из дней... Его, отошедшего закурить на край дороги, кое-кто не заметил, так что Саигику попал под гребаный грузовик, а оттуда и в больницу, где познакомился с самым идиотским и самым странным человеком в его жизни — мальчиком, который случайно попал под поезд в метро из-за нервного тика. Их, Суэхиро и Саигику, с правыми ногами в аппаратах Илизарова, постоянно путали, но в итоге поселили в одну палату, чтобы было удобней. Оказалось, они оба любят читать и оба друг друга до боли в рёбрах бесят, так что практически круглые сутки у этих двоих проходили в драках и злобных рычаниях друг на друга. Кажется, это странная, но своеобразная идиллия, когда каждый из день начинается не с поездки на процедуры, а драки или гонки на колясках. Саигику было весело с людьми. С одним конкретным человеком, к которому он... прикипел. Наверное, он сказал бы так, пускай это не совсем правильное определение. Но в один день, когда он снова встал со своей постели на одну ногу, она дрогнула и подогнулась, а в правом глазу всё было как-то размыто. Кажется, что-то случилось. — У Вас рассеянный склероз, — невролог стучит бумажками по столу и смотрит на взволнованного подростка, который в непонимании стучит слабыми пальцами по колену. Ему очень быстро стало хуже, и совсем недавно сняли с ноги железную конструкцию, так что теперь... Кажется, ему придётся лечиться и от этого? Он тихо смеётся себе под нос, отводя взгляд. Ну, это ведь связано с памятью? Склероз — это старческое, а он ещё не старик. Нет, этот дядька определённо ошибся, это всё просто... — Это аутоиммунная болезнь, и она не поддаётся никакому лечению. Взгляд пронзает врача, и кабинет остаётся в тишине. "Алло, мам?" — чуть дрожащий голос в пустом коридоре звучит жалко. Она сказала, что виноват во всём он, а потом сдала его в тупой интернат. И он, ни разу не обидчивый человек, обиделся так сильно, что, кажется, земля могла бы пошатнуться, но он бы не изменил своего мнения. Он оказался в глупом интернате, откуда его поклялись никогда не забирать, и зрение всё падало, а руки всё слабели. Время шло мучительно быстро, симптомы ухудшались ещё стремительней, но всё, что радовало — то, что его разум оставался при нём. Он всё ещё был самым умным мальчиком в школе, и его всё вновь перевернулось, когда кто-то знакомый поселился рядом с ним. Тэтте. Идиот с нервным тиком, которого выписали тогда, когда Дзёно пришлось лечь в больницу для исследования, и они перестали общаться, а что он видит сейчас? Дурак. Саигику фырчит, но пропускает его внутрь. Новый год. Праздник, счастье и доброта вокруг них, и можно ненадолго забыть обо всех остальных, когда они остаются в общежитии втроём. Саигику, Тэтте и охранник общежития, который никогда не следил за ними. Сегодня они сидели в учительской кухне и пили кофе с утра, смотря на снег за окошком. Голова опускается на плечо юноши, а Дзёно прикрывает глаза. Один из них давно уже не видит — порядка двух лет, совсем ничего. Второй видит плохо, одни лишь пятна, но разве это мешает жить так, как раньше? У Дзёно трясутся руки, и ему трудно поднимать кружку, так что ему помогают, на что он фырчит и воротит нос, но отпивает из чужих рук. Тэтте — дурак. В дверь общежития кто-то звонит, так что теплота уходит к двери, оставляя больного подростка совсем одного. У него слабые ноги, и совсем недавно ему поставили парез правой ноги. Трость, приставленная к стене слева от ученика, уже мало помогает. И подарок, который ему прислала впервые за три глупых года мать, должен был вызвать радость, разве нет? Суэхиро приходит в кухню обратно не один — перед собой он везёт... инвалидную коляску. С чёрной сидушкой, с чехлами на колёсах, большую и вместительную, на которой будет довольно уютно сидеть. Подарок оставляют в середине комнаты, а Тэтте присаживается рядом, молчаливо наблюдая за реакцией. Кулаки слабо сжимаются, а сам Дзёно, кажется, готов испепелить эту коляску одним взглядом. Но его успокаивают всего парочкой действий — одна из рук кладётся на дрожащие руки, вторая — на плечо, и старший, улыбаясь, обнимает и кладёт голову на чужое плечико. — Не бери в голову. Она просто большая дура, — он поглаживает чужую спину своей тёплой рукой. Тэтте всегда был как печка, до того тёплый и твёрдый, что рядом с ним частенько становилось просто жарко. Был ли против Саигику? Нет. Если бы был, оттолкнул бы изо всех своих немногочисленных сил, и вряд ли парень вновь бы предпринимал попытки приблизиться. Дзёно кладёт свою голову на чужое плечо и выдыхает, молча располагая руки на бёдрах, пока его одежду не сминают слишком сильно. Да. Все-таки меняется абсолютно всё, но только не болезнь этого придурка. На лице рисуется маленькая улыбка, а глаза прикрываются. Может, ему стоит ходить так? Привыкнуть к вечной темноте, которая близится к нему так стремительно. Дзёно жаль, что он болеет, и жаль, что он не может сделать с этим абсолютно ничего. И когда Тэтте чуть отстраняется, чтобы взять его за подбородок и заставить заглянуть к себе в глаза, всё, что он делает, — это слабо подаётся вперёд, целуя. Можно ли сказать, что они оба были этому удивлены? Да. Дзёно поднимает руки и ведёт их вверх сначала по тазу, а после и по груди, останавливаясь на рёбрах. Он отстраняется и уже не открывает глаза, но ученик чувствует, как он смотрит. Наблюдает. — Это ты большой дурак, Суэхиро Тэтте. Огромный и самый странный. Я думаю, что тебя должен сбить поезд, — он улыбается, говоря прямо в чужие губы. Руки ползут вверх, обвивая шею. Улыбка не сходит с лица, когда они снова обнимаются. О да, так странно пить кофе с гречкой и соевым соусом, что каждый раз, когда он видит это "трио коричневого", Дзёно морщится и отворачивается, не желая иметь ничего общего ни с этой едой, ни с тем, кто будет её есть. Он часто называет старшего извращенцем и фырчит, каждый раз отказывается от предложения попробовать и говорит, что это даже выглядит отвратно. Кто ест чертовую клубнику с кетчупом и острым перцем? Буэ. Но так как от него сейчас не пахнет ни одной из тех смесей, можно вновь поцеловаться, и в этот раз поцелуй, до того бывший просто долгим чмоком в губы, получается в разы чувственнее и нежнее. Мать Дзёно — просто большая дура, которая ненавидит его не меньше, чем он ненавидит её. И они оба знают. Два месяца, за которые они смогли славно повеселиться и получить за своё веселье. Они теперь вроде как в отношениях — это не отменяло бледных синяков на теле у Тэтте и злых взглядов и прозвищ, но добавляло поцелуи и тихие стоны по ночам. Дзёно боялись сломать словно фарфоровую куколку и каждый раз обходились так бережно, что это жутко бесило последнего. Как можно так ебаться, если даже следов не остаётся? На самом же Тэтте поначалу виднелись красные полоски от ногтей, но они быстро проходили. А вот что требовал Дзёно... Поцелуи, постоянные поцелуи, нескончаемые. Вся шея была влажной от них, пока он был снизу. Да, может быть, Саигику и принимал, но он всегда был явным доминантом, и это порой даже смешило. Как-то раз он достал собачий ошейник, нацепил его на шею своего сожителя перед сексом и тянул за поводок, заставляя быть грубее и глубже. Управляет им, вертит как хочет и совершенно не стыдится! Разве так можно? Наверное, любого другого бы злость брала, но Тэтте всегда только улыбался и ластился после акта, словно к котёнку. И он всегда боялся сделать.. хуже. Хуже стало и без его вмешательства. Сегодня был первый день, когда Дзёно не смог сам встать с постели. Он опустил ноги на холодный пол, как обычно поежился, поднялся, и... ноги подогнулись, а сам он просто плашмя упал на пол, не успев даже подставить руки и разбив нос. Суэхиро спешит поднять его, а в ответ получает ругательства и ни одного пинка. Слабые руки никак не могли навредить в отличие от единственной ноги, которой Дзёно обычно и пользовался, но сейчас она так же, как и вторая, только чуть подергивалась. И Тэтте стало до боли в груди страшно, когда он обнял злого Саигику. И дыхание сперло, когда он поднялся и подошёл к стене, раздвигая инвалидную коляску. Обеспокоенный взгляд с трудом обводит младшего, а он явно злится, когда его сажают. Нет, он ещё не такой слабый, он может и сам ходить, но почему-то не встает. С носа капает кровь, и без того уже замаравшая половину своего лица и чужое плечо, но останавливать её не спешат. Это кажется осознанием, когда становится так больно. У Тэтте дергаются руки и глаза, когда он вывозит Саигику из комнаты и направляется в медпункт, где всегда был один невролог, который каждый раз, как видел на пороге Дзëно, тут же вызывал врача из города, потому что сам он не может с этим разобраться. И в этот раз проходит полчаса, за которые юношу успевают умыть и переодеть, а Тэтте — выгнать на уроки, оставляя своего Дзёно одного в кабинете. — У Вас парез обеих ног. Ослаблены мышцы бёдер. Саигику Дзёно, я бы не советовал вам пытаться ходить вновь. И я хотел бы предложить Вам съездить в Йокогаму. На реабилитацию. — Да. Да, хорошо, но можете ли вы забрать ещё кое-кого со мной? — он чуть щурится и смотрит в сторону двери. Ну... как смотрит? Поворачивает голову. Глаза его давно сомкнуты, словно он смирился со своей судьбой. Дзёно ослепнет.

***

Знаете, наверное, срок в пять лет весьма увесистый. За это время произошло очень много всего — от окончания школы до лазерной коррекции зрения на одном из глаз Дзёно. Сегодня холодно, а ветер задувает даже самую тёплую куртку. Дзёно одет в темно-зеленое пальто, брюки и берцы. Он идёт с работы до ресторана, в котором они договорились встретиться. На нем тяжёлые очки, в которых есть только одна линза, делающая его глаз до смешного маленьким, но он клянётся, что снимет их только дома. Второй глаз навсегда покоится закрытым. Шансов на то, чтобы видеть им, уже нет, а сам он кажется простой безделушкой в организме. В одной руке трость, никак не выбивающаяся из образа. Что с ним случилось? Долгая реабилитация вместе с учёбой экстернатом в университете, и вот он. Дзёно двадцать два с небольшим года, он работает преподавателем философии в медицинском университете. Он видит одним глазом, но и на нём отметка -6, у него всё ещё парез одной из ног, но теперь это не прогрессирует так страшно, как раньше. Он всё ещё с трудом держит кружку, у него всё так же трясутся руки, но теперь он вынужден ездить на коляске лишь во время обострений. Ему стало лучше. Даже если он вынужден пить лекарства почти каждые два часа. — Ты припозднился. — Я только закончил с домашним заданием. Ты сам виноват, что столько мне даёшь, — Тэтте с явным стоном в голосе выдыхает, но его лицо сохраняет спокойствие. Он учится на четвёртом курсе первого медицинского университета своей страны и является автором самого ужасного сочинения про смысл жизни на потоке. А ещё тем, кто задабривает своего преподавателя по философии каждый вечер, целуя хмурое и сонное личико и получая нетвердые удары тростью. — Что я могу поделать, раз ты такой плохой ученик? — Саигику тихо смеётся и прикрывает рот, закидывая одну ногу на другую с помощью руки. — Наконец-то поедим нормальной еды, а не чая с соевым соусом. Да, мистер извращенец? — Пожалуйста, давай посмотрим меню. — Тэтте останавливает свой взгляд на юноше и долго наблюдает за руками, которые открывают книжечку. Его чуть дёргает, а топот его ног оказывается громче, чем можно. За эти пять лет ему диагностировали синдром Туретта. — знаешь, а твои руки по-прежнему трясутся.