4
1 ноября 2022 г., 13:49
Когда перед завтраком, вернувшись с конной прогулки, сияющие, с румянцем на молодых щеках, Аллекс и Уильям вошли в приемный зал, Армана поразила перемена в воспитаннике. Юный Густавссон был бодрее, сочнее, казалось, жизнь вернулась к нему… Арман скучал по его горящим глазам.
Уильям был невероятно красив.
Даммартена возмутила вчерашняя выходка отпрыска Серреттов, но он счел ее забавной – пусть и презрительно кривил лицо в тот момент, когда Аллекс, ничуть не сожалея о содеянном, извинялся, что учинил погром за ужином, подавившись блюдом.
Пусть он и был шутом – но по-своему интересным, задорным, занятным. Но больше всего, конечно, Даммартена порадовала ярость в темных глазах лорда Серретта – от лицезрения хрипящего в наигранных предсмертных потугах сына. Он бы остался подольше, чтобы еще разок понаблюдать, как перекашивается физиономия Джослефа, как сжимаются руки с перстнями в кулаки – и как тот рвет на голове темные с проседью волосы, неспособный совладать с собственным ребенком.
Уильям переодевался к завтраку, а Даммартен бесстыдно разглядывал молодое стройное тело, поспешно облаченное в нижнее белье после короткой водной процедуры. Он не раз просил Уильяма не торопиться – но тот, будто назло, делал все быстро, прозаично и без эротизма, который ожидал Арман, представляя белокурого юношу в одежде и без, и особенно – с по-прежнему сохранившимся румянцем на бледных щеках.
Густавссон возился с застежкой жилета. Пальцы чуть заметно дрожали, когда Даммартен подошел ближе, а затем протянул руку, приподнимая идеально выбритое лицо воспитанника за подбородок.
Уильям прекратил судорожно крутить пуговицы на груди и замер. Длинные ресницы сделали взмах – и на графа посмотрели серо-голубые глаза.
– Ты же помнишь, о чем я просил тебя, – тихо и вкрадчиво промолвил он.
Это не был вопрос, это была констатация факта. Уильям помнил – но не мог знать наверняка, о чем именно из множества требований просил Даммартен.
Он мог иметь в виду шейный платок определенного оттенка или определенный набор атрибутов дневного костюма… Или запрет на веселье – если это веселье он не разделяет с графом де Даммартеном.
– Да, Арман, – на всякий случай отозвался Уильям.
– Мне нравится румянец на твоих щеках, – продолжал тот. – Свежий воздух идет тебе на пользу.
Прохладные пальцы с подбородка переместились на скулу, погладили щеку. Уильям не шевелился.
В такие моменты ему хотелось провалиться сквозь землю, перестать существовать, исчезнуть, спрятаться. В груди холодело, в голове кишели мысли – одна ужасней другой, – предположения, догадки, расчеты и выводы. Сейчас сухие губы наклонятся к нему, сухие губы коснутся его губ, властные руки схватят за бедра, сожмут их, влажный горячий язык напористо будет проникать в сомкнутый в напряженную линию рот…
Но Арман лишь поправил светлые локоны на виске воспитанника и отстранился. Уильям выдохнул, еле слышно, так, чтобы Даммартен не заметил облегчения, волной свалившегося с плеч.
– Не копайся долго, все уже заждались, – бросил граф, разворачиваясь на пятках. – Не заставляй меня краснеть из-за тебя.
Когда он вышел, Уильям зажал ладонями рот, чтобы беззвучный крик, похожий на рыдание по амплитуде движениями грудных мышц, никто не услышал. Он ощущал себя беспомощным – где угодно – и в особняке де Даммартенов, и в гостевых покоях поместья Серреттов, и в театре, куда граф как покровитель мог беспрепятственно ходить под предлогом проверки деятельности парижской оперы.
После завтрака, за которым Уильяму по-прежнему кусок в горло не лез, он был предоставлен сам себе, и не устояв перед искушением понаблюдать за тренировкой Аллекса, он сделал пару кругов по облагороженной части сада, а затем направился на задний двор, где проходили занятия.
Итальянский мастер боевых искусств, коренастый и юркий, как кот, атаковал Аллекса деревянной палкой, длиннее меча, но короче копья или шеста, а тот ловко уворачивался, отражая удары таким же оружием. Он был оголен по торс, блестящий пот струился по груди, спине, плечам, смешиваясь с грязью и кровью. На локте – алая клякса свежей ссадины, на колене – тугая повязка для фиксации сустава… Юноша чуть не пропустил со свистом промелькнувшую над макушкой палку, кивая Уильяму, широко улыбаясь белозубой улыбкой.
– Ни на что! Не отвлекайся! – командовал учитель, но Аллекс упрямо оглядывался на друга, будто красуясь в причудливом танце. – Иначе твой приятель увидит! Как на землю полетит твоя голова!
На последних словах мастер и правда двумя ударами – под коленку и по спине – свалил юного Серретта на землю. Уильям в беспокойстве ахнул, в то время как мужчина в захвате сзади уже держал Аллекса за горло, придушивая, пока тот отчаянно вырывался, пуча глаза.
В следующее мгновение, локтем попав учителю в бедро, резко поднимаясь на ноги, Аллекс перевернул противника навзничь, бросая через голову, выхватывая палку.
Грудь вздымалась от частых и глубоких жадных вдохов, тело била мелкая дрожь от триумфа победы, от экстаза при виде удивленного, вытянувшегося лица итальянского мастера боевых искусств – и бледного лица Уильяма, успевшего распереживаться.
Конец орудия уперся распростертому на земле учителю в солнечное сплетение.
– На сегодня достаточно, – кивнул тот, и Аллекс тут же отступил, бросая тому шест.
Аллекс умывался в корыте, неподалеку от тренировочной площадки, вытираясь белым полотенцем. Уильям хранил молчание до тех пор, пока его приятель не застегнул пуговицы на рубашке и не заправил ее в штаны.
– У тебя каждый день – новые шрамы, – заметил Густавссон.
– Они заживут, – пожал плечами Аллекс.
– Но останутся следы.
– И что с того?
Их взгляды встретились. Аллекс приподнял бровь.
– Я помню, как граф де Даммартен ругался, когда мы залезли на крышу амбара и провалились внутрь… Но не потому что он переживал, что ты мог сломать шею – а потому что поцарапал лицо.
Уильям стиснул зубы. Он прав.
– Мое счастье, что не так сильно, как он предполагал, – изрек он.
Уильям не хотел лгать – но то ли по привычке, то ли из трусости, решил скрыться за маской – и сделать вид, что не понимает намеков.
– Ну а моему отцу плевать, сколько шрамов у меня, и заживут ли они, – хмыкнул Аллекс, продолжая глядеть на собеседника. – Он из тех, кто лично захочет проверить толщину моей шкуры охотничьим ножом.
Он не шутил – и Уильяма передернуло от неприятных ассоциаций. Нужно срочно прекратить этот странный разговор…
– Какие у тебя планы на день? – осведомился он.
– Никаких. Свобода. А у тебя?
Они оба решили обмануться – и отдаться забвению, иллюзии безмятежности, уединившись в общих забавах и прогулках. Они пропустили обед, беседуя без умолку или наоборот, разделяя общее молчание на двоих…
Солнечный круг кренился к горизонту темного леса, тени удлинялись, ложась поперек поляны, где усевшись на траве, в окружении ярко-желтых точек одуванчиков, сидели два юноши, плетущие венки.
Аллекс дулся и хмурился, хоть и невсерьез, когда кольца цветков и стеблей не получались такими же идеально ровными и аккуратными, как у Уильяма. Руки у обоих были коричневыми, в пятнах сока, въевшегося в кожу, в ногти; на лицах – счастливые улыбки, иногда восторженные или изумленные выражения, когда один пытался надеть другому на голову очередное творение.
Аллекс с гордостью принял солнечный венок, сияя как медный таз, видя свое отражение в глазах Уильяма. Сейчас Уильям живой… Он дышит полной грудью и громко смеется. Он даже не отстраняется, когда Аллекс подносит свой венок, кривой, с выбивающимся из канвы отдельным соцветием, покорно и терпеливо ждет, пока тот поправит золотые локоны и полюбуется несколько секунд прежде, чем скажет, что все готово.
Длинные ресницы дрожат, рот чуть приоткрывается, с губ словно срывается так и не произнесенная фраза… Аллексу остается только гадать, что это было – и сопротивляться влечению, отчетливому, настоящему, не выдуманному, как дивный образ прекрасного юноши напротив.
Так странно. Ему хочется взять его за руки – переплести пальцы, с черными ногтями от сока одуванчиков, сжать бережно, но крепко. Ему хочется поцеловать его в эти приоткрытые губы, ощутить их вкус, и он точно не горький – как сок одуванчиков, – он сладкий и свежий.
В самый последний момент он останавливает себя, видя растерянный, даже слегка испуганный взгляд серо-голубых глаз. Правда глаза у Уильяма уже не серо-голубые, а синие, как море, потемневшие в коралловых лучах закатного солнца…
– Нас, скорее всего, уже ищут, – развеял чары Уильям, смежая и размежая веки.
– Да, ты прав, – отозвался Аллекс, отстраняясь.
Сказать или не сказать?
– Ты очень красивый, Уильям, – молвил он, без жеманства и пошлости, просто и прямо. – В любом виде. Помни, пожалуйста, об этом.
Затем он встал на ноги и протянул сидящему на траве Уильяму руку. Тот принял ее, позволив поднять себя, принимая вертикальное положение, и даже не думал отряхиваться, когда они направились к особняку.
