Сок одуванчиков

      Арман был в бешенстве – и даже не пришел на ночь в комнату к воспитаннику, заявив, что пока тот не отмоется от отвратительного одуванчикового духа, он к нему даже не притронется.       Неужели так можно было? Словно одуванчики, желтая пыльца и горький сок стали оберегом от похотливых лап графа де Даммартена.       Впрочем, гнев опекуна выражался и в недовольном, презрительном взгляде, и в едких фразах, звучавших как пощечины, и в тяжелом, гнетущем чувстве неопределенности.       Уильям не явился на завтрак. Когда Аллекс, наконец, нашел его, золотоволосый юноша сидел в библиотеке, читая монографию по искусству бельканто.       Он уже который день не практиковался в пении, но хотел хотя бы как-то держать себя в форме. Аллекс все прекрасно понял – и одобрительно покачал головой.       – Я рад, что ты с пользой проводишь время, – сказал он, приближаясь.       Уильям поднял на него глаза.       – Да, – коротко согласился он.       – Завтра отец зовет вас на охоту на уток, – продолжал Аллекс. – Ну как, охоту, – усмехнулся он. – Вернее сказать, пострелять из ружья по птицам. Для кабанов сейчас не сезон… Но развлечься хочется.       Уильям почему-то представил Аллекса в охотничьем костюме, с длинным стволом наперевес – а затем грохот выстрела, от которого закладывает уши, вонь пороха, от которого задыхаешься и кашляешь…       Он отложил книгу на столик, сложил руки на коленях, выпрямляя спину, меняя позу в кресле. Пальцы были по-прежнему в коричневых пятнах, они так и не отмылись, несмотря на все попытки и яростные движения щетки. Костяшки и кутикулы были даже немного красными, там, где кожа нежнее…       Аллекс остановился у чучела евразийского филина, с размахом крыльев длиной в человеческий рост: красные глаза-стекляшки были мертвы, но блестели, словно жизнь остановилась на одной мысли – если у птиц могут быть мысли, – и спрятал кисти в замок за спиной.       – Когда я был ребенком, я боялся этого филина, – произнес юноша. – Он казался мне чудовищем – вероятно, из-за ушей, которые похожи на рога демонов – и из-за рассказов отца о том, что это чудовище умеет становиться невидимым, сливаясь с корой дерева, охотясь по ночам.       Уильям молчал.       – Хорошо, что он здесь, а не в Париже, – добавил Аллекс. – Иначе я бы плохо спал.       – Ты никогда не говорил, что боишься его, – наконец молвил Уильям. – Даже когда мы ночью ходили сюда столько раз.       Молодой Серретт пожал плечами:       – Глупо бояться чучело.       – Вовсе не глупо.       Уильям Густавссон покинул кресло и подошел ближе, рассматривая пеструю птицу, с черными перьями-рогами, загнутым вниз клювом, угрожающе расправленными крыльями и острыми когтями мощных лап.       Потом он посмотрел на Аллекса.       – Он не унесет тебя в лес, не переживай, – улыбнулся он, с облегчением видя ответную улыбку на бледном лице с россыпью веснушек. – Ты слишком тяжелый для него.       – Ага, – кивнул Аллекс, делая шаг навстречу.       Они были одного роста, одной комплекции, пускай Уильям и был чуть выше – изящным силуэтом, безупречно упакованным и плавно двигавшимся, – и Аллексу достаточно было протянуть руки – для объятий, – прикоснуться, прижать к себе, не отпускать, ощутить его ближе, кожей, даже через одежду…       Наваждение туманом окутывало разум, заполняя сознание странными, томными мыслями, тянуло низ живота нарастающим желанием. Ему вдруг захотелось позвать его, произнести его имя, вложить в его приоткрытый рот – сейчас сомкнутый в сосредоточенную линию – слово из двух слогов, чудесную комбинацию звуков: «Уильям». Серо-голубые глаза вновь потемнели – от игры света или, все же, от мыслей, посетивших светловолосую голову?       О чем он думает? Думает ли он о том же?       Осторожно, боясь спугнуть, Аллекс придвинулся еще на шаг, почти касаясь грудью идеально выглаженных лацканов уильямого сюртука, располагая ступни по обе стороны от ноги в блестящей туфле.       Взгляд Аллекса был на губах – несколько мгновений, – а затем вновь вернулся к глазам, обрамленным длинными ресницам, выразительным бровям.       Теплое дыхание уже касалось лица, легкое, робкое, золотоволосый юноша почти не дышал.       Аллексу хотелось попросить его тоже не бояться – но вместо слов он коснулся руки Уильяма, и тот вздрогнул, приоткрывая, наконец, рот, ресницы задрожали.       Он слышал грохот его сердца сквозь грохот собственного. Он переплел их пальцы – сначала одной руки, затем обеих, и капкан захлопнулся… Уильям замер – как кролик перед удавом, а Аллекс не понимал, стоит ли ему продолжать – двигаясь как на минном поле, едва справляясь с влечением, едва сдерживая себя, чтобы не схватить Уильяма за затылок и не впиться в его губы жадным, кусающим поцелуем.       Аллекс подался вперед, закрывая глаза, показывая обнаженную душу. Он не станет хватать его силой – он кожей ощущал сопротивление, пусть и не мог понять причины, путаясь, цепляясь за здравый смысл, но осознавая, что уже давно утратил его.       Уильям издал едва слышный стон – и тоже закрыл глаза. Он сомкнул крепко их ладони, так, что Аллексу даже в какой-то момент стало больно – будто держался за последнюю надежду на спасение…        Аллекс поцеловал его. Сначала один раз, затем второй. Губы Уильяма оставались неподвижными – но затем из груди вырвался еще один мелодичный вздох, и тот высвободил руки, чтобы схватить Аллекса за плечи.       Аллекс успел лишь один раз впиться в его рот, ответивший подобием поцелуя, прежде чем ноги Уильяма подкосились, и тот потерял сознание, падая в смыкающуюся черноту.