Сок одуванчиков

      Естественно, на следующий день ни о какой охоте на уток не было и речи – но лорд Серретт-старший отвлекал графа де Даммартена иными занятиями, а Аллекс, предварительно выпытав все подробности состояния Уильяма у доктора, уже в который раз заходил в спальню, чтобы принести легкий суп или почитать ему вслух книгу.       Уильяма клонило в сон, но он умиротворенно улыбался, откидываясь на подушки, кладя голову Аллексу на плечо, делая вид, что читает вместе с ним – но глаза были плотно закрыты.       Они не обсуждали ни поцелуй, ни обморок. Аллекс сам обалдел от собственной дерзости, усевшись рядом с Уильямом, устраиваясь под боком, якобы проверяя комфортность подушек опытным путем.       Когда он кормил Уильяма супом из глубокой тарелки, осторожно поднося ложку к бледным губам, тот тоже не сопротивлялся…       Как только в комнате появлялся Даммартен, Уильям или просыпался от полудремы, или в тревоге вздрагивал, словно вжимаясь в кровать, стараясь спрятаться под одеялом, утонуть в белоснежной перине.       Граф ничего не сказал – лишь уставился на Аллекса, намекая на то, что юному Серретту пора уйти. Аллекс посмотрел Уильяму в глаза, а затем коснулся его запястья неуловимым движением – так, чтобы Даммартен не заметил, – и поднялся с постели.       С подносом в руках он оглянулся у порога, воспользовавшись тем, что дверь по-прежнему не заперта. Страшное предположение было всколыхнуло волну ярости, но он собрал всю волю, чтобы ничего сейчас не предпринимать…       Рука графа де Даммартена коснулась лица Уильяма, поправляя золотистые локоны, провела по щеке, покрывшейся едва заметной щетиной. Когда рука графа де Даммартена провела по губам юноши в очень однозначном любовном жесте, Аллексу стало физически больно.       Подонок!       Он топал громко, пытаясь сдержать рвущиеся из глотки рыдания, но буквально в следующем коридоре раздался грохот падающего на пол подноса и громкий вопль. Еще несколько суток костяшки Аллекса были разбитыми и перевязанными бинтами, чтобы скрыть ссадины и отек, а Уильяму он объяснит это тем, что на тренировках он перестарался, вымещая свою досаду, что не углядел за ним.       Это было правдой – и Уильям, с горечью в серо-голубых глазах, поверил.       Когда отец и сын Серретты, Даммартен и Густавссон, наконец, собрались за одним столом на завтрак, Аллекс работал челюстями, воображая, как съедает разделанного на куски графа. Тот беззаботно рассказывал об одном из званых вечеров в обществе известных художников, Джослеф Серретт не забывал припоминать скабрезные истории про кого-нибудь из столичной богемы, а Уильям робко бросал взгляды через стол на подозрительно спокойного Аллекса.       Кажется, тот даже съел больше обычного… Темные глаза блестели – так бывало, когда Аллекса посещала какая-нибудь безумная идея.       После трапезы Уильям предложил прогуляться по саду, и лишь на втором круге медленной ходьбы он задал прямой вопрос:       – Аллекс, что ты задумал?       Воздух был прохладный и влажный, от дыхания изо рта клубился едва различимый пар.       – Месть, – коротко ответил Аллекс.       Уильям похолодел.       – Кому?       Ну конечно, Джослефу, отцу…       Уильям схватил Аллекса за запястье, неуклюже, нелепо, поднося кисть к груди, заглядывая в глаза. Аллекс ловил ртом воздух, опешив, вмиг растеряв свою загадочную злобу и уверенность.       Они стояли в глубине сада, на мощеной дорожке среди кустов вереска.       – Прошу тебя, не надо! – взмолился Уильям. – Не делай этого! Ты же все разрушишь!       Мысли начинали путаться – от близости Уильяма, от теплого дыхания у своего лица, от крепкого, болезненного хвата его руки… Аллекс положил ладонь на щеку золотоволосого юноши, и тот не отпрянул, не вздрогнул – а подался ближе и приник к дающим ласку пальцам.       – Пожалуйста! – повторял он, и в серо-голубых глазах стояли слезы. – Пожалуйста!       Уильям успел вообразить множество разных сценариев – и все, как один, жуткие, страшные, горькие… Аллекс способен убить – он это чувствовал, он это знал – и потому пугался с каждой секундой все больше.       Что будет, когда Аллекс свершит свою месть? В смелых фантазиях Уильям представлял себя отцеубийцей – но не выдерживал даже мысленно тяжелого, как гробовая плита, груза ответственности и вины. Ему придется бежать – и вечно скрываться.       Смерти не место в доме Аллекса. Он не должен быть убийцей – он слишком хорош, чтобы запятнать себя проклятием скитальца, местью, пусть и справедливой… Уильям не знал, как быть, и от отчаяния вперемешку со страхом, он вцепился в Аллекса, уже плохо соображая, что делает и говорит.       Их обоих одновременно посетила одна мысль: «Если я поцелую его, он успокоится и забудет обо всем» – и они оба пошли у нее на поводу.       Аллекс обхватил его губы своими губами, и Уильям испуганно вскрикнул, но звук утонул в сомкнутых ртах, растворился в обвивших друг друга руками телах. Уильям рефлекторно уперся ладонями Аллексу в грудь, но затем сжал пальцами воротник сюртука, прижался всем торсом к нему, всем тазом к нему, размыкая губы, ощущая горячий язык на губах, на деснах, на кончике своего языка.       Он уже забыл, о чем умолял минуту назад, две минуты назад, пять минут назад… Они стояли и целовались, как путники, жадно припавшие к живительному фонтану с водой.       Когда воздуха в груди Уильяма стало не хватать, Аллекс отпустил его, но продолжал гладить по мягким, как шелк, золотым волосам, по бледной, с болезненным румянцем, щеке, мокрой от блестящих дорожек слез – ласково, любовно, так, как никто никогда не гладил…       Никто не посмеет больше причинить ему боль. Эти слезы, кристально чистые слезы святой души, не прольются больше.       – Я люблю тебя, Уильям, – выдохнул он.       Все, оказывается, как просто.       – Пожалуйста, не убивай своего отца, Аллекс. Пожалуйста, ради меня…       Вот как… Он не ответил – и еще и неправильно истолковал план аллексовой мести!       Аллекс ощутил слова Уильяма как пощечину – резкую, отрезвляющую, прозаичную и горькую, как сок одуванчиков.       – Обещаю, Уильям, я не буду убивать своего отца, – произнес он, быть может, впервые солгав так идеально, как никогда его отец не лгал и не мог заставить его солгать, сколько усилий ни прилагал.