Сок одуванчиков

      Уильяма не было ни в оранжерее, ни в саду, ни в покоях – и даже в библиотеке не было, когда Аллекс туда заходил. Они словно ходили по кругу и никак не могли встретиться в лабиринтах загородного поместья: Уильям – ускользая, вновь превращаясь в призрак, а Аллекс – преследуя.       Когда юный Серретт зашел в отцовскую библиотеку снова – отчаявшись отыскать друга, – Уильям Густавссон с отсутствующим выражением на красивом лице сидел в кресле и читал книгу.       Аллекс было бросился к нему, но замер посреди комнаты, остолбенело косясь на чучело филина.       Уильям проследил за его взглядом и медленно встал, отложив книгу на столик.       – Я понятия не имею, почему граф решил остаться еще на пару дней, – прервал молчание он, – но это хорошо.       – Да, – молвил Аллекс, глядя на Уильяма не отрываясь, стараясь не замечать черную тень чудовища, наблюдавшего за ними.       Это чудовище вчера проводило его до спальни. Это чудовище – без зазрения совести – пожирало его глазами, пока они шагали по коридорам, пока Аллекс изображал смесь стеснения и нетерпения, объясняя, что вел себя в последнее время отвратительно, потому что граф де Даммартен ему всегда нравился, но он не мог подобрать слов, чтобы выразить свое восхищение.       Это чудовище нависло над ним, протянуло свою когтистую лапу – и потрепало по щеке под предлогом отеческого одобрения.       Касание пальцев было поглаживанием, вовсе не нейтральным и безобидным. Дрожь в теле правдоподобно подошла по сценарию под изображаемый трепет и благодарность.       Уильям моргнул, не понимая, почему Аллекс вдруг словно пропал, оставив физическую оболочку на месте, а мыслями и душой улетел в далекие миры.       – Уильям, давай уедем, – встрепенулся Аллекс.       – Мы же уже говорили об этом…       – Я серьезно. Пожалуйста, Уильям, пожалуйста, давай уедем.       Густавссон невольно подался вперед, видя неподдельную тревогу и страдание на бледном веснушчатом лице, и Аллекс тут же схватил его за руки, целуя мягкие, но холодные кисти.       – Уильям, пожалуйста…       Это мерзкое чудовище целовало его руки – и не раз! Это мерзкое чудовище – как вчера с Аллексом – посмело заставить просить, умолять, обещать исполнение любого желания…       Даммартен ловко забросил удочку, выразив сожаление об отъезде, ожидая видеть на лице мальчишки Серретта страдание ребенка, у которого вот-вот отберут конфеты. Чтобы проверить, насколько тот их вообще хотел…       Аллекс ухватился за крючок, заставил себя притвориться глупой голодной рыбой.       Попросил остаться… Хотя бы на пару дней. Ведь он так и не успел как следует с ним пообщаться.       Чудовище склонилось над зверьком, красные хищные глаза блестели от предвкушения сытного ужина. У Аллекса сердце провалилось в пятки, кровь отхлынула от лица, но он нацепил свою самую лживую и самую непривычную маску… Он даже приоткрыл рот, когда пальцы Даммартена вновь коснулись его лица и провели по нижней губе, легли на затылок, приподнимая голову выше – так, чтобы пламя ламп выхватило из полумрака образ луноликого юноши, походящий на редкий, коллекционный портрет.       Граф уже убрал руку и разворачивался на пятках, не прощаясь, удаляясь в противоположную сторону – а Аллекс еще стоял, не в силах сдвинуться с места. Потом он ворвался в свою спальню, захлопывая дверь и прислоняясь спиной к створке – так, словно филин мог вломиться в покои наследника Серреттов, – и с беззвучными рыданиями сполз вниз, на пол, царапая щеки ногтями, стирая невидимые следы касаний графских рук.       Потом его вырвет, как только он резко поднимется на ноги, и едва успеет дойти до уборной… Слезы быстро высохнут, потому что он напомнит себе, зачем это все.       Пусть лучше так, чем когда в лапах чудовищного филина оказывается золотоволосый Уильям.       Он не тронет теперь Уильяма – пока его заинтересовал Аллекс…       – Уильям, пожалуйста, пожалуйста, – повторял Аллекс, как заклинание, как мантру, как рефрен навязчивой мелодии, утыкаясь лицом в ладони Густавссона, падая на колени перед ним, продолжая цепляться за замершего в ужасе юношу. – Прошу тебя, умоляю тебя, нам нужно уехать!       Это был последний шанс откатить все назад. Если он сделает следующий шаг во тьму, чудовище проглотит его – целиком, с потрохами… Он выберется из зловонной утробы, из ненасытного брюха, вспоров его изнутри – но на это потребуется время. И силы.       Аллексу было страшно. И за себя – в меньшей степени.       Уильям еще никогда не видел Аллекса плачущим, а рыдающим – тем более. Аллекс всегда держал себя в руках, никогда не признавался ни в боли, ни в усталости… Они же будут видеться, они же не расстаются навсегда!       – Все будет хорошо, – отзывался Уильям, гладя его по голове. – Поверь мне, не плачь, все будет хорошо.       Слова с трудом вырывались из глотки – наверно, потому что он сам не верил в то, что говорил.       – Я все сделаю – все, что угодно! – сквозь слезы бормотал Аллекс Уильяму куда-то в живот, сжимая пальцами с разбитыми костяшками ткань шелкового костюма. – Ты не в чем не будешь нуждаться! Я обещаю тебе, я обещаю тебе! Только давай уедем!       Это был вой раненого зверя, отчаянный, горький, одинокий. Так, словно пару у этого зверя уже убили браконьеры – и отвезли на грохочущей старой телеге куда-то, чтобы без должного уважения освежевать и выбросить останки.       – Уильям, я люблю тебя! Я правда люблю тебя!       – Я верю тебе, я верю!       Уильям наклонился, чтобы поднять Аллекса, легкого и податливого, с пола, а затем поцеловал в губы, мокрые от слез и соплей.       Аллекс почти сразу отреагировал, сглатывая слюну, отзываясь на ласку, хватая Уильяма крепко-прекрепко, впиваясь в его рот, ощущая себя зверем, вгрызающимся в нежную кожу пойманной жертвы.       Жуткое воспоминание – подкрепленное буйным воображением – прорвалось сквозь пелену похоти и томления. Тень чудовища с крыльями накрыла двух юношей… Аллекс оторвался от губ Уильяма, смотрел в серо-голубые глаза, пытаясь найти хотя бы проблеск надежды.       Он не готов. Он не уйдет от графа.       Финальный аккорд спазма в груди заставил Аллекса отстраниться, отводя взор. Он принял решение – и пути назад уже нет.       Он стер наружной стороной ладони дорожки слез с красного от рева лица.       – Мы же будем видеться, – сказал Уильям. – Часто.       Он погладил Аллекса по горячей щеке. Тот прижал его ладонь к себе.       – Да, – кивнул юный Серретт. – Иначе и быть не может.