Сок одуванчиков

      Потом Уильям сам его поцеловал, и Аллекс не смог себя сдерживать. Он ловил мягкие губы своим ртом, держал за плечи, руки медленно опускались по рукавам вниз, ложились на талию, сжимали бедра.       Уильям то замирал, то оттаивал, расслабляя мышцы, тихо постанывал, и от мелодичного звука Аллекс терял голову, упирался ноющим от притока крови членом в низ живота золотоволосого юноши, вздрагивая, ощущая заветный бугорок, свидетельствующий о взаимном возбуждении.       Комната качалась перед глазами Уильяма, он крепко зажмурился, чтобы мучительный калейдоскоп прекратил вращаться, и уже не замечал, как стискивает одежду Аллекса пальцами, как приникает к нему, мечтая раствориться в пугающих, но сладостных ощущениях.       Аллекс целовал его в шею, щекотал горячим дыханием грудь под расстегнутой рубашкой, трогал его член через штаны, осторожно, калибруясь, и сердце вырывалось из клетки ребер испуганной птицей – без ожидаемой тошноты и омерзения, без жуткой скованности конечностей, ледяных мурашек по спине.       Каждый раз, когда у него была эрекция, он падал в бездну, не справляясь с отвращением, досадой на собственную физиологию, откликавшуюся на примитивную стимуляцию. Каждый раз, когда он кончал, он будто падал на дно и ударялся о поверхность, рассыпаясь на осколки, на фарфоровые крошки. Он собирался вновь, по кускам, но каждый раз какие-то части утрачивались безвозвратно – ибо их уже невозможно было отыскать на темном и мертвом дне.       Впервые прикосновения ощущались без разрывающего черепную коробку противоречия. Впервые он двигался бедрами, чтобы усилить и продлить изнуряющее пламя, а не отстраниться и перестать чувствовать.       Он впервые был жив.       Аллекс подтолкнул его к столу, и тот впечатался задом в столешницу, усаживаясь так, чтобы обхватить юного Серретта ногами. Уильям не помнил, как так вышло, что он уже без сюртука, жилета, рубашки… Штаны расстегнуты и спущены вниз, насколько этого позволяла поза на столе, а напротив – молодой человек с горящими темными глазами, обнаженный по пояс, и его горячие ладони бесстыдно ласкают каждый сантиметр.       У Уильяма тоже есть шрамы… Белые, иногда зажившие бугристыми рубцами, но ничуть не портящие прекрасного тела с белоснежной кожей.       Аллекс вернулся к поцелуям в губы. Он плохо соображал. Он изо всех сил старался быть осторожным… Он помнил, что каждое прикосновение может быть пыткой, если он ошибется.       Уильям вдруг встрепенулся, чуть оттолкнул Аллекса, соскальзывая со стола на пол, вставая на колени. Он стянул с него брюки, нижнее белье, и тот с готовностью выскользнул из штанин, отбрасывая одежду и обувь прочь. Уильям гладил ладонями твердые мышцы живота, кубики пресса, рельеф музейных мраморных скульптур греческих божеств – с рисунками вен, пульсирующих от притока крови.       Уильяма впервые не пугал вид эрегированных гениталий напротив лица, впервые терпкий, щекочущий нос аромат потного, возбужденного, уже истекающего соком тела, не был противен или неприятен… Уильям целовал горячую кожу ниже пупка, ладонями сжимая мошонку, лаская пальцами головку члена, блестящую от влаги, чувствуя, как рот наполняется слюной.       Аллекс урчал, гладил Уильяма по волосам, смотрел сверху вниз – то с вожделением, порочно, то восхищенно, влюбленно, с благоговейным трепетом…       Губы Уильяма уже почти коснулись ярко-розовой плоти, когда Аллекс резко – так, что закружилась голова, – но бережно поднял его с колен, впиваясь поцелуем в рот, усаживая обратно на стол.       «Это должно быть не так».       Аллекс дышал часто и поверхностно, словно убегая от погони, волосы на руках встали дыбом, спина покрылась мурашками. Уильям заражался его возбуждением, сливался с ним, дышал его легкими, задыхался и сжимал бедрами приникшее к нему обнаженное тело.       Уильям отклонился назад, упираясь ладонями в стол, уже позабыв обо всем на свете. Он иногда хватался за каштановую копну волос на уровне его пояса, но терял рассудок – беззвучно то ли охая, то ли всхлипывая.       Уильям в тот момент ни о чем не думал – но чуть позже поразится, что, оказывается, и так бывает…       Аллекс в тот момент даже представить себе не мог, что через несколько часов черная фигура чудовища будет проникать в его рот, так же по-собственнически хватать за волосы, заставляя заглатывать глубже… Но у него, в отличие от сладострастной неги с Уильямом, будет рвотный рефлекс, ледяные от ужаса конечности, слезы из глаз – от боли, но вовсе не своей.       Аллекс отворит створку покоев – после того, как услышит стук, – в предвкушении улыбнется, к собственному несчастью обознавшись… Отступит вглубь комнаты, пропуская Даммартена внутрь, выждет, когда тот с заговорщическим видом окинет взглядом пространство и застывшего в трепете зверька в центре созданной для него одного сцены.       Где-то за окном будет выть ветер, холодный предвестник подкрадывающейся осени.       У Аллекса вспотеют ладони, колени чуть не подкосятся – но он возьмет себя в руки, стиснет зубы, взмахнет темными ресницами как ни в чем не бывало… Улыбнется – и томно, на выдохе, произнесет одно короткое слово.       – Граф.       Даммартен позволит ему приблизиться, вновь протянет свою когтистую лапу к молодому бледному лицу – и проведет большим пальцем по слегка дрожащим губам, оттягивая нижнюю челюсть чуть вниз.       Комната закачается, свет на мгновение погаснет, когда большой палец ляжет на острые белые зубы, проникнет глубже, чтобы ощутить на ощупь влажный, скользкий язык.       Тяжелые руки строгим движением надавят на плечи – и Аллекс опустится на колени.       Еще несколько часов назад он и вообразить не мог, что это будет настолько страшно и мерзко, настолько противоестественно – так, словно член во рту проходит сквозь мозг, ударяясь о стенки черепной коробки, выбивая последние воспоминания о радости, заполняя отвратительной пустотой, болью и отчаянием сознание.       На задворках разума Аллекс все еще помнил, что ему нужно задержать Даммартена как можно дольше… Иначе он, неудовлетворенный, уйдет искать привычного утешения в объятиях золотоволосого юноши.       Аллекс пытался думать об Уильяме – но все, что он мог видеть, было смесью картинок недавно произошедшей близости, сладкой и томительной, постепенно блекнувшей, и пугающими догадками о том, как Даммартен обращался со своим воспитанником, если сейчас, словно безвольную куклу, он разворачивал отпрыска Серретта к себе спиной, подталкивал к постели, стаскивая с него штаны и рубашку.       Надо продолжать играть… Одна крепкая рука держала его за горло, вторая в напористых ласках сжимала аллексов член. Было слегка больно, прозаично… возбуждающе и приятно, только когда он усилием воли выключал логику, выключал все чувства, представлял себя мертвым, представлял себя куклой.       Он не забывал стонать и извиваться, почти не притворяясь, но подстраивая инстинктивные движения под обманчивый лейтмотив. Горячее дыхание у щеки, кусающие губы на шее не были такими же, как у Уильяма…       Из глаз Аллекса потекли слезы.       Даммартен был доволен. Он в буквальном смысле имел Серретта, пускай и через сына. Тугое кольцо между упругих ягодиц было девственным и манящим, он вспоминал со сладострастным, уносящим в фантазии ликованием некогда живого, драгоценного Уильяма.       Он любил своего Уильяма… А этот вкусный зверек был лишь закуской, но необычной, неизведанной, с норовом и прытью.       Аллекс укусил его за пальцы в момент особенно жесткого погружения, и Арман строго, осуждающе зашипел, задирая голову мальчишки вверх, оставаясь за спиной, сохраняя частоту и амплитуду, слизывая пряный, соленый пот, стекающий за ухом, касаясь носом каштановых волос.       Уильям никогда не сопротивлялся – и тем более, никогда не смел его кусать! Мышцы на груди юноши дергались от судорожных вдохов, Арман ощущал ладонью их силу, их жар.       Он кончил ему на спину, практически сразу отвернувшись от вида алых разводов на белой простыне. Аллекс упал на кровать ничком, зарывшись лицом в одеяло, дрожа от бессилия, цепляясь пальцами за пустоту холодной постели.       Стон удовольствия Даммартена был ужасен, как уханье проклятого филина. Возглас Уильяма – изумленный, похожий на мольбу о помощи и на радостный вздох облегчения – был чудесной музыкой.       Аллекс плакал, пока граф одевался.       Это еще только начало… Еще не все сделано.       – Граф, – окликнул он удаляющуюся спину Даммартена, взявшегося за ручку двери.       Арман не сразу обернулся.       – Пожалуйста, думайте обо мне.       Красивое – и уродливое – лицо Даммартена изобразило подобие снисходительной улыбки. Он смежил веки в знак согласия, отмечая привлекательность спины и задницы Аллекса Серретта даже в распластанной на кровати позе, а затем вышел.       У Аллекса почему-то отнялись ноги, когда он попытался встать, и потому он еще какое-то время сидел на полу, на ковре, до крови кусая губы и ладони, зажимая себе рот, чтобы не заорать.       На крики не было сил, но он уже плохо понимал, что настоящее – а что лишь жуткие картинки…       Это еще только начало… Еще не все сделано.