13
1 ноября 2022 г., 13:53
Уильям спешился, оставляя коня в яблоках мирно щипать траву вдоль тропинки рядом. Уши животного дергались – каждый раз от выстрелов, эхом раздававшихся на опушке, границе сада и дикого леса, – но тело было спокойно.
Он медленно шел к Аллексу, выпускавшему очередь из револьвера, вытряхивавшему гильзы, вставлявшему новые патроны отточенными движениями в кожаных перчатках.
Его руки все равно будут пахнуть порохом… Уильям раздул ноздри, чувствуя тепло в теле, нарастающее по мере того, как он приближался к юноше, стоявшему к нему спиной.
Ладони Уильяма легли Аллексу на талию, тот на мгновение закрыл глаза. Уильям не вздрогнул, несмотря на резкий, закладывающий уши хлопок, звенящий в перепонках даже после того, как дым серой взвесью растворился в воздухе.
Аллекс выстрелил не глядя… Но попал.
Уильям и не думал убирать руки с плотной ткани куртки для верховой езды, ему было приятно просто прижимать их сильнее и ощущать едва различимые искры, резонирующие в суставах, сухожилиях, мышцах.
Аллекс повернул голову вправо, по-прежнему направляя ствол на маячившую вдалеке мишень из деревянного прямоугольника, некогда бывшего какой-то картиной. Губы Уильяма были совсем близко, теплое дыхание касалось щеки, и златовласый юноша глядел на него серо-голубыми глазами, потемневшими до синевы.
Наследник Серреттов поцеловал его в улыбающийся рот. Улыбающийся рот ответил поцелуем, к спине и бедрам прислонилось гибкое и стройное тело.
Руки на талии Аллекса стиснули одежду крепче, но он, в неудобной позе выгнув шею, продолжал держать выставленные кисти вперед, указывая в направлении испещренной дырками картины.
Завтра он уедет в Париж. Завтра им придется расстаться – но ненадолго, лишь до тех пор, пока Серретты не вернутся в столичный особняк. Уильям найдет, чем занять голову, он погрузится в театральные дела, в подготовку к спектаклям, разучивание нового материала… Его затянет в водоворот оперных страстей, в карусель интриг и курьезов – и он легче перенесет разлуку.
Он найдет предлог видеться чаще – и все у них будет хорошо.
Уильям, на удивление, эту ночь спал лучше… и практически всю – в одиночестве. Арман явился под утро и, вопреки обыкновенной привычке, не заграбастал спящего воспитанника объятием сильной руки, утыкаясь в затылок с мягкими локонами, абсолютно не заботясь о том, как тот вздрагивает от беспокойства. Уильям должен был приучить себя к этому – но не мог не вздрагивать. Тело реагировало быстрее рационального мозга.
К счастью, Арман в те моменты был невнимателен, погружен в собственные мысли – о предстоящем дне, о плотном графике дел, о том, чтобы забрать очередной костюм – для себя или Уильяма – у модистки.
Даже утром Даммартен не тискал его, не утаскивал в ванную, а лишь погладил по щеке, убирая золотистые пряди с лица. Любуясь, будто радуясь обладанием столь ценной вещицей.
Вероятно от мысли о Даммартене ему вдруг почудился аромат его духов, прорывающийся даже сквозь запах гари и пороха.
– Револьвер остыл. Можно снова стрелять. Хочешь?
Аллекс выдохнул вопрос в по-прежнему улыбавшиеся губы Густавссона.
– Да, – согласился он.
Они поменялись местами, Аллекс занял позицию терпеливого инструктора, Уильям – беспрекословно выполнявшего указания ученика.
– Правой рукой – обхвати крепко, – шептал он, касаясь носом шелковых волос. – Левую – под пятку рукояти, большие пальцы перекрывают друг друга.
Револьвер был небольшой, но тяжелый, умещался в сложенные ковшом ладони, однозначно напоминая своим весом о смертельной опасности при неосторожном обращении. Внутри – шесть патронов, крутящийся барабан напоминает корень причудливого растения, разрезанный тонкими пластинками, чтобы украсить экзотическое блюдо японской, кажется, кухни…
Уильям снял спусковой крючок с предохранителя.
– Держи пальцы дальше от щели, откуда вырывается газ, – напомнил Аллекс. – Да, верно.
Ступни Уильяма были на ширине плеч, устойчивость положения тела придавала уверенности, выставленные вперед руки, практически симметричным треугольником, чуть дрожали, но сохраняли неподвижность.
– Кто был на картине? – спросил Уильям.
– Охотник на вепря, – тихо отозвался Аллекс, прислонясь бедрами к заду золотоволосого юноши. – Таких картин много, никто не заметит отличий. Везде – страшная бурая свинья с белыми клыками, благородный всадник с острым копьем.
Уильяму почудилась пошлость в фразе Аллекса, но он был не против непривычной и волнующей игры – и чуть отклонился, касаясь его спиной, наполняясь спокойствием, расслабляясь.
Аллекс вскоре вернул друга в нужное для стрельбы положение, убирая руки с пояса.
Уильям выстрелил. Затем еще раз. Серый в яблоках конь встрепенулся, буланая кобыла, топтавшаяся неподалеку, беспокойно фыркнула. Гул в ушах продолжался еще долго, руки гудели от силы взорвавшегося пороха, отдачей ударившего в кисти рук, в плечи и даже колени.
Длинные ресницы дрожали, серо-голубые глаза неверяще уставились на белеющее дырами полотно с охотником на вепря – часть рамы разлетелась в щепки, прямоугольник накренился и покосился.
Потом они долго целовались, пропахшие порохом, на опушке дикого леса, проведя весь оставшийся день вместе. Уильям рассказывал о том, что сделает в первую очередь, вернувшись в театр, а Аллекс не сводил с него глаз, как и прежде, наблюдая как к бледному лицу возвращались краски, как тот оживает, перестает быть призраком Уильяма.
К вечеру начался дождь, стук ливня в окна напоминал барабанную дробь кульминационной сцены балета про девушку Коппелию, куклу-автомат.
В эту ночь Уильям не мог уснуть, снова один, в пустой и холодной постели без ненавистных рук опекуна. Вода шуршала по стеклу стремительным потоком, отбивала ломаный ритм по подоконнику и полу балкона… В груди ныло, отчего-то внутри все сжималось – от тоски, от необходимости расставания.
Идти к нему в комнату, крадучись, словно вор? Отдаться желанию, страсти, томлению, вновь ощутить сладкие губы, горячие ладони, отбросить прочь стеснение и страх?
Может, он сам придет к нему? Тихо, легкой поступью, поскребется в дверь, прошепчет просьбу отворить створку, впустить его, позовет по имени?
А вдруг Арман вернется раньше? Вдруг Арман застанет их? Вдруг Арман увидит, что Уильяма нет в комнате, что Уильям куда-то сбежал?
Страх сковал тело, беспокойство не отступало, вторя проклятому грохоту дождя, и Уильям свернулся на постели, подтянув ноги к груди, сжался в комочек – так, чтобы стать незаметнее или исчезнуть насовсем.
«Только бы Аллекс не изнурял себя этими тренировками, – проплывало в мыслях, наполовину грезах и сновидениях. – Только бы он берег себя…»
Уильям заметил, как хромал Аллекс – с самого утра. Не подавая вида, гордо держа спину, забираясь в седло со стиснутыми челюстями – от боли.
Когда Уильям прямо спросил его, что случилось, он ответил, что потянул связки – и что это обычное дело, не стоящее беспокойства…
Ему снилось, что Аллекс тонет в пруду, и что он почему-то не умеет плавать. Уильям бросился в омут, чтобы спасти его – но холодная вода заполняла нос, рот, горло, проникала в желудок мерзкой слизью и тиной, а за листья кувшинок невозможно было ухватиться – и он потерял Аллекса из виду…
Он кричал, он звал, истошно колотил руками по воде, всплывал и вновь нырял в темноту, в глубину. Он теряет драгоценное время!
– Аллекс!
С воплем его имени на устах Уильям проснулся, садясь вертикально на постели, жадно хватая воздух хрипящим ртом.
Но Аллекса не было рядом, был лишь сопящий в подушку Даммартен, отвернутый к нему спиной – и стена дождя за окном.
Уильям лег и уставился в пустоту невидящим взором. Ощущения сна были еще слишком реальны, чтобы сердце, продолжавшее колотиться в горле гулким набатом, успокоилось…
Он сделал вдох через нос, расслабляя мышцы живота, затем выдохнул – тихо, медленно, под счет в уме.
«Аллекс не утонет, – повторял он безмолвно, как заклинание. – Аллекс умеет плавать…»
Утром, у кареты с вензелями, под пристальным взором нетерпеливого Даммартена, ожидавшего, когда Уильям, наконец, заберется в кабину, он прощался с юным Серреттом, утопая в противоречии.
Они не успели толком поговорить за ранним завтраком, лишь бросали друг на друга многозначные взгляды.
Сейчас Аллекс подошел близко, чтобы обнять его, уткнулся в золотистые волосы, провел носом по гладко выбритой щеке… Уильям моргал, в непонимании замерев, сердце начало колотиться в груди – от беспокойства и странного ощущения подвоха.
Духи Армана… Смешанные с запахом чистой кожи, мыла, соли для ванн.
Чуть-чуть пота… и духов.
– Спрячь это.
В грудь Уильяма уперся сверток, нечто маленькое, но тяжелое, закутанное в черный бархат.
– Никому не верь, Уильям, – прошелестел родной голос близко-близко. – Доверяй только своему сердцу.
Уильям был сообразительным – и Уильям умел держать лицо, оставаться невозмутимым, когда этого требовали обстоятельства. Он не повел и бровью – и тут же убрал пистолет за пазуху, в идеально подошедший тайник кармана сюртука.
Но в груди похолодело.
Между тем, чтобы собрать детали пазла странного предчувствия и избежать гнева графа, Уильям выбрал второе. Он отступил, по-прежнему не сводя взора с бледного лица Аллекса, с синими подглазинами вокруг темных, широко распахнутых глаз.
Пистолет оттягивал полу сюртука тяжелой ношей напоминания. Даммартен положил ладонь на спину воспитанника, подталкивая того внутрь, замешкавшегося на подножке кареты, а затем почему-то обернулся.
Уильям всю дорогу боролся с желанием наброситься на графа с кулаками, в то время как тот беспечно что-то черкал в своей записной книжке, растягивая губы в задумчивой и довольной улыбке.
Этого не может быть… Нет, не может быть. Просто не может быть.
