Сок одуванчиков

      Приносить утреннюю почту было его привычной обязанностью. Он забирал ее из почтового ящика у резной калитки практически сразу после явления городского почтальона, шел по вымощенной гравием дорожке мимо цветущих кустарников, декорированных по последним веяниям садовой моды – с альпийской горкой, – поднимался по высоким ступеням парадного крыльца… На секунду задерживался, чтобы вдохнуть свежий воздух, еще не прогретый поднимающимся солнцем, а затем направлялся в кабинет – чтобы уложить на столик красивым веером свежие письма и столичный ежедневный газетный номер.       Арман отдавал предпочтение «Фигаро» и «Паризьен», и терпеть не мог бульварный «Пти Журналь».       Уильям еще на пути в кабинет, машинально перебирая в руках письма и бумаги, заметил до боли знакомую красную печать сургуча – и сердце защемило от противоречивых воспоминаний.       Лорд Серретт регулярно общался с графом де Даммартеном, таких писем Уильям повидал немало – и за последние годы научился никак не реагировать.       Однако сегодня внутренности предательски сжались, голову словно сдавили стальными тисками, и он гнал непрошенные мысли прочь…       Арман не мог заглядываться на Аллекса! Это было бы слишком страшно – и слишком неправдоподобно.       Арман настолько был одержим Уильямом – как создатель своим творением, – что презрительно отзывался обо всех молодых людях обоего пола… Высмеивая недостатки, цинично подтрунивая, подчеркивая их неидеальность.       Он так много провел времени в обществе Серретта-старшего, что выучил все подлые приемчики для унижения Аллекса – и не гнушался пользоваться слабостью мальчишки, когда тот в очередной раз творил забавную шалость.       Отец не верил в успехи Аллекса – словно не замечал их, обесценивал каждое достижение, каждое доброе качество и каждый отличительный поступок.       Аллекс был смелым, дерзким, необыкновенно добрым – даже в своей частой мести обидчикам. С годами обидчиков юного Серретта становилось все меньше – даже в детстве его не рисковали задирать сверстники, боясь вспыльчивого нрава и хлесткого удара, – но он не раз при Уильяме вступался за кого-то, получал по лицу и ребрам, встревал в заведомо проигрышный конфликт.       Аллекс иногда не видел границ. Он плевал на границы. Он не чуял опасности – или чуял, но чихать хотел на нее… Уильяма всегда до возбуждения восхищала эта мощь, неукротимая спесь, это безудержное стремление к жизни, вопреки всему.       Он не мог угодить в лапы к Даммартену… Просто не мог.       Аллекс ненавидел Даммартена – пусть и при Уильяме не позволял себе откровенно презрительных комментариев. Хотя мог…       В голове не укладывается! Мигрень нарастала, Уильям отвернулся от столика с письмами, непроизвольно сжал кулаки. А еще эти слова – странные, пугающие, – от которых до сих пор мороз по коже.       Зачем он дал ему пистолет? Чтобы защититься – от Армана?!       Он не может знать о том, насколько близки опекун и воспитанник. Об этом никто и никогда не узнает.       Они прибыли в Париж только вчера, а ноги уже рвались прочь, обратно, к карете, которая доставила бы его в крепкие любящие объятия… Зачем он напоследок все испортил, зачем эти игры?       Он не смел взять бумагу и перо, не смел написать ему письмо – или даже крохотную записку.       Мог бы… Но от мысли о том, что его предположения могут стать правдой, паника, парализующая и придавливающая к земле, накатывала и накрывала целиком.       Арман терпеть не мог Аллекса… Он всегда говорил, что тот похож на дикого рыжего звереныша – и жалел, что отец не сделал из Аллекса воротник.       Он часто, во времена их детства, противопоставлял их, кривился от вида лохматого, вечно чумазого, шумного мальчишки – шумного настолько, что Арман закатывал глаза и затыкал уши, изображая великое страдание.       Уильям Густавссон вновь покосился на письмо.       Что это значит – доверять своему сердцу?       Его сердце рвалось обратно. Его сердце разрывалось на части. «Что из этого правда? – мысленно обращался он к Аллексу. – Скажи мне…»       Тем временем Джослеф Серретт в кабинете – со скучающей миной на лице, хмыкая от очередного послания в остроконечную бороду, – распечатывал почту. Консервный барон Пратчетт предлагал долю завода, Мартен Дешан, женившийся на дочери французского ювелирного магната, просил дать в долг крупную – очень крупную сумму, – а старая калоша, мадам Лидия Штерн, поздравляла его с днем рождения.       Между прочим, манипуляторскому таланту престарелой интриганки лорду Серретту оставалось только завидовать. Она до сих пор была в курсе парижской светской жизни, проживая в пригороде Лондона, а ее сумасшедшая внучка, наследница де Бланов, сбежавшая от деспотичной бабки во французскую столицу, заправляла Закрытым Клубом для любителей нестандартных любовных утех.       Мадам Лидия не постеснялась в одном из давних писем предложить Джослефу отправить отпрыска в закрытое заведение учебного типа для особенных детей – по примеру того, как она в свое время отослала с глаз долой свою проблемную внучку… И кажется, она единственная, кто помнил про его день рождения.       Он и сам не помнил – хотя прежде закатывал громкие гуляния, такие, чтобы шик и лоск вспомнинали не один месяц в столичной периодике.       Послание от Даммартена было необычно короткое – и странное.       Джослеф!       Ты мерзавец, лжец и обманщик. Я знаю о твоих махинациях с нашими деньгами. Угадай, у кого теперь документы.       Жду тебя в твоем вонючем охотничьем домике сегодня в четыре пополудни, кабанье отродье.       С любовью,       граф Арман де Даммартен.       Дослеф крякнул, несколько раз перечитал – а затем с грохотом стукнул по столу так, что кубки, вазы и экземпляры коллекционного оружия на стенах отозвались жалобным звоном.       Он прекрасно понял, какие документы, и как он узнал… Проклятые дети, шарившиеся в библиотеке! Неужели у Аллекса хватило ума лазать в его бумаги и показывать их белобрысой кукле Даммартена?!       – Аллекс! – гневно звал его лорд Серретт, уже убедившись в пропаже нужных документов из глобусного тайника, спускаясь по лестнице, шагая по коридорам первого этажа. – Аллекс!       Он стремительно, как хищная птица, обходил залы и комнаты, срывая злость на слугах, спрашивая, где этот мелкий говнюк, и где его видели последний раз.       – Я убью тебя! – вопил Серретт. – Я оторву тебе башку, жалкий недоносок! Где бы ты ни был!       Семейный доктор, несколько часов назад общавшийся с юным наследником, не сразу рискнул рассказать важную новость разгневанному лорду.       – Когда он явится сюда, заприте его и никуда не выпускайте! – командовал он. – Я сдеру с него шкуру – своими руками!       Быть может, впервые лорд Серретт был так уязвлен… Впервые у него было чувство, что его отымели – да еще и, кто бы мог подумать, никто иной, как этот самовлюбленный тупица Даммартен.