hello, stranger

— Почему ты не сказал сразу? Он мог запросто убивать вас и глазом не моргнуть! — Я уже не ребёнок, чтобы не уметь самостоятельно принимать решения. Минхо был зол: узнав, что младший оставил в тайне столь опасный и необычный случай, он не мог найти себе места. Нужно было идти вместо него, нужно было пойти вместе с ним, нужно было быть с ним на связи, нужно было… — Разве ты не понимаешь? — хотя нет, он был не просто зол – он был в ярости. — Раз ты такой сообразительный и нашёл информацию про него, не мог понять, что с ним действительно опасно иметь дело? Феликс сложил руки на груди, устало вздыхая. — Я оба раза справился. Сам, — он близко подходит к старшему и, стараясь выглядеть уверенно, смотрит ему в глаза. — И весьма успешно. Знал бы ты, как этот демонёнок бесился. — Ты невыносим! Ты совсем меня не слышишь, — бросает Минхо и разворачивается, подходя к письменному столу и опираясь на него руками. Глаза старшего блуждают по лежащим на нём бумагам и раскрытым книгам. Ёнбока застали при крайне компрометирующих обстоятельствах: он пытался выяснить, с помощью каких способов можно избавиться от злых духов, демонов и недружелюбных призраков. — Хотя бы просто посоветовался со мной, — еле слышно говорит Ли, — я бы не стал вмешиваться и говорить другим… — Разве ты сам не был таким? — Феликс опёрся спиной о ближайший книжный стеллаж, отворачиваясь к открытому окну. Был ясный осенний день: солнце тускло светило сквозь лёгкую дымку, ржавые листья покачиваясь слетали с деревьев, птицы тихо напевали баллады о приближающейся зиме. Да, Минхо был и остаётся таким. Ли-старший тяжело вздыхает: он понимает, что творится в голове Феликса, и знает, чем он руководствуется, ведя себя подобным образом – он сам такой. — Феликс… — он устало прикрывает веки и горбится, — я очень хорошо понимаю тебя, но… Я был один, у меня не было никого, у кого я бы мог попросить помощи. У тебя же есть я, тебе незачем подвергать себя такой опасности. На подоконник присела сойка. Она с любопытством вертела головой, осматривая двух братьев и перескакивая с места на место. Голубые пёрышки и тёмный хохолок на голове бросались в глаза, отчего Феликс завороженно наблюдал за действиями птицы. Быстро потеряв интерес, сойка полетела под крышу, издавая звуки, похожие на издевательский хохот. Феликс перевёл взгляд на пол и нервно облизнул губы – случится что-то нехорошее. Минхо выпрямился и, оттолкнувшись от стола, подошёл к младшему брату. Положив ладонь на его плечо, он попытался установить с ним зрительный контакт, однако тот был глубоко в своих мыслях. — Если я и тебя потеряю, я не смогу найти себе места, — тихо, еле слышно. Феликс дрогнул и сжал ладони в кулаки. — Я не могу себе позволить этого. Они потеряли родителей. Старшему пришлось буквально выхаживать младшего и заменять ему и отца, и мать. Не секрет, что жизнь проводников несчастна: каждый день есть вероятность распрощаться с жизнью, и это даже не будет зависеть от самих волшебников. Их участь весьма… печальная. Феликс поднимает голову, находя глаза старшего брата, наполненные скорбью. Минхо выглядел уставшим, потухшим: под глазами залегли глубокие мешки, он стал часто сутулиться. Ёнбок, к своему стыду, ни разу не задумывался о том, насколько тяжело старшему; он никогда не понимал, почему Минхо столь сильно его опекает. Но сейчас он, кажется, стал понимать. — Я был не прав. Мне действительно стоило быть более разумным и не держать ничего в секрете. Я слишком много на себя взял. — Я понимаю, почему ты вёл себя так, Ликси, но… — Я никогда не думал о тебе, — его голос стал более напряжённым и низким, — я вечно считал, что не нуждаюсь в тебе. Я думал, что ты считаешь меня слабым, глупым или… И я был зол. Зол, что ты не позволял мне показывать себя и свои способности. Именно поэтому постоянно шёл наперекор тебе, — непрошеные слёзы собирались, раздражая и зля ещё больше. — Я так глуп, хён, я такой ужасный брат. Минхо, недолго думая, прижимает к себе младшего. Он успокаивающе гладит его по голове и мягко раскачивает из стороны в сторону. Видеть слёзы в глазах уверенного в себе и чуть нахального брата было тяжело, почти невыносимо. Но и порождало тепло в его грудной клетке: младший раскалывался и показывал уязвимую часть себя только своему брату – он доверял ему. — Нет, Феликс, ты не ужасен, — старший слабо улыбается сквозь пелену, сплошь сотканную из боли, — просто сейчас ты проходишь через трудные времена и ещё не знаешь, как правильнее поступать. Я ни в коем случае не виню тебя, я понимаю тебя. — Ты лжёшь. — Нисколько. — Не может быть, чтобы ты мог так спокойно принять мои выходки. — Феликс, ты единственный, кто есть у меня. Думаешь, я буду рад разрушить наши с тобой взаимоотношения? Тем более из-за такой мелочи, как временное недопонимание? Младший звонко шмыгает, вертя прижатой к чужой груди головой из стороны в сторону, отрицая сказанные ранее слова брата. — Вот и я так не думаю, — Минхо чуть отстраняется, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза младшего. — Я всегда на твоей стороне. И всегда буду на ней. Поэтому знай, что я всегда помогу тебе, какой бы абсурдной и невозможной не была просьба. Вместо глаз у Феликса стёкла, блестящие и хрупкие, отливающие одновременно голубым и красным, которые вот-вот расколются на острые кусочки. — Хён, — его голос подрагивает. Какой же он уязвимый сейчас; это так ему несвойственно. — Мне правда жаль. — Феликс, всё в порядке, — сердце кровью обливается из-за происходящего. — Все мы делаем ошибки, но это не значит, что себя нужно корить из-за них всю оставшуюся жизнь. Нам нужно идти дальше, ведь так? — Минхо промокает щёки брата внезапно появившимся в его ладони платком, осторожно придерживая его за подбородок. — Нужно брать себя в руки и думать, как справиться с этим невозможным демоном, да? Феликс энергично кивает, позволяя словам старшего наконец успокоить его. Минхо прав: сейчас нельзя давать волю негативным эмоциям; сейчас нужно действовать. Заплаканное лицо младшего словно преображается после того, как платок прошёлся по каждому участку кожи и забрал с собой сверкающие солёные слёзы, состоящие из страха неизвестности и вины.

***

Наутро после той злосчастной ночи лицо Джисона стоило видеть: округлившиеся глаза, в неверии раскрытые губы, вытянувшиеся от удивления щёки и искреннее непонимание в глазах. Он безмолвно провожал взглядом Ёнбока, не зная, стоило ли говорить ему что-то: вдруг ему мерещится и он покажется Хёнджину сумасшедшим? Зато сам проводник лучезарно улыбался, не показывая вида того, насколько доволен он был смятением соседа Хвана. С интересом, переливающимся за края, Хан поинтересовался у Хёнджина, что это был за загадочный темноволосый парень, вышедший с ним из комнаты. Ведь никто больше в квартиру вместе с ним не заходил. Хван впал в ступор. А что говорить? Сказать правду? Нет, нельзя. Соврать? Врать он не умеет. Всё, что ему оставалось, — приукрасить действительные факты. — Это Ёнбок, мой одногруппник, мы с ним вместе готовим проектную работу по программированию, — глаза Хёнджина опущены в кофейную пенящуюся черноту, которая лениво закручивалась за ложкой, жалобно скоблящей по дну турки. — Не знаю, почему ты его не заметил, он довольно шумный. Наверное, ты был погружён в своё эссе вчера. Джисон хлопает ресницами, прекращая истязать яичный рулет в тарелке. Он смотрит на Хвана с сомнением, даже слегка прищурился, но рациональных причин для того, чтобы уличить того во лжи, у него не было. Пока что. — Меня пугает, как я иногда погружаюсь в свою писанину. И думаю, именно из-за этого я не смог нормально выслушать тебя вчера. Прости. Мне очень жаль. — Всё в полном порядке, Джисон. Я понимаю тебя. Да и ты был взвинчен вчера из-за дедлайнов и сжатых сроков. Но я ведь сам не лучше: не учёл этого вчера, — Хёнджин облизывает ложку, шипит тому, насколько горячей она оказалась, и снимает с плиты кофе, переливая его в заранее подготовленную чашку. — Однако твоя погружённость приносит свои плоды. Твои тексты шикарны — А ты их читал, чтобы так утверждать? — Хан посмеивается, возвращаясь к рулету. — Обижаешь, Хан Джисон, — Хван садится за стол напротив соседа и делает первый глоток, возвращая ясность уму. После ночи, которая кажется ему ужасным сном (хоть это и действительно был сон), Хёнджин ведёт себя на удивление нормально и спокойно. Он думал, что будет сам не свой, будет ожидать подвоха от всех и вся и откажется выходить за пределы стен дома. Но вот он тут: мирно беседует со своим соседом за завтраком и собирается в университет. Джисон откладывает палочки, откидывается на спинку стула, мельком поглядывая за окно и как бы невзначай спрашивает: — Если вы делали проект, почему ты плакал? Хван со стуком ставит чашку, заставляя пару капель горького напитка выскочить за пределы керамики, и смущается: неужели это было так громко? — Меня в последнее время мучают кошмары. — Ты так рано уснул? Зная, что у тебя гость, которого ещё нужно уложить? — Хан не лыком шит: он читает Хёнджина как раскрытую книгу и видит все несостыковки в его показаниях. — Я… — Говори правду, Джинни. Я задницей чую, что здесь что-то не чисто. — Ты мне не поверишь, — Хван раздражённо складывает на груди руки и устремляет взгляд за окно, наблюдая хитросплетения цвета рассветного неба — красного, рыжего и желтого — и худых тёмно-синих туч. — Да и знать тебе это не то чтобы можно. — Как это? — Джисон впал в ступор: одна бровь многозначительно изогнулась, губы выпятились вперёд. — Когда я тебе не верил? — Вчера? — Я объяснился. — Но факт остаётся фактом, Джисон. Хан виновато осматривает кофейную чашку с оставшимися на ней разводами и неловко проводит рукой по задней стороне шеи. — Я знаю, что обидел тебя, но клянусь, я никак не хотел поставить под сомнение случившееся с тобой. Я просто действительно был в своей работе и не мог взглянуть на ситуацию со всех сторон. Хёнджин слабо улыбается, борясь с самим собой: всё-таки стоит дать своему соседу, с которым они делятся друг с другом самым сокровенным, смеются до боли в животе и с удовольствием проводят друг с другом вечера, второй шанс. Но его приостанавливала та небольшая вероятность того, что Джисон мог и в этот раз высмеять его и обвинить во всём его уставший разум. — Хорошо. Но давай договоримся: либо ты мне безоговорочно веришь, либо я съезжаю отсюда и больше никогда о тебе не вспоминаю. — Эй, это слишком жестоко! — Хан возмущённо вскрикивает, пугаясь возможной перспективы остаться одному без соседа. — Зато у тебя больше не остаётся выбора, кроме как принять то, что я тебе скажу. Джисон согласно кивает, навостряя уши, и устраивается удобнее, напрочь позабыв про недоеденный рулет. — Думаю, ты не забыл о том, что я говорил тебе вчера, — получив очередной кивок от своего соседа, Хван продолжает. — Этот парень, Ёнбок, действительно оказался тем самым котом из моего сна. Хан часто моргает, стараясь сдержать своё слово и не разразиться смехом: всё это звучит так, словно они сговорились и шутят очень несмешную шутку. — Так, и? — Джисон подначивает продолжать. — И вчера вечером мне и правда приснился кошмар, — Хёнджин невольно хмурится, вновь окунаясь в те жуткие события, — очень страшный кошмар. Оказалось, он связан с тем сном, после которого я нашёл это кольцо. И, подцепив пальцами кольцо на шее, вытягивает его вперёд, позволяя и себе, и Джисону взглянуть на серебряную окружность металла. — Именно благодаря ему Феликс смог появится у меня в комнате и вытащить из сна? Я не до конца уверен, как он это сделал, поскольку сам порядком удивился, увидев его рядом с собой, — Хван выпускает кольцо, заставляя то безвольно упасть на шёлк его ночной рубашки. — Но он кот-проводник, который помогает людям выбираться из снов, поэтому, видимо, обладает какой-то силой. — Как ты его назвал? — Джисон перегибается через стол, улыбаясь безумной улыбкой. — Феликс? Он же Ёнбок? Или Феликс — его кличка, по которой к нему обращаются, когда он в котячьей форме? — Всё так. Хан выпускает чуть истерический смешок, мигом подхватывая со стола огромную кружку с остывшим кофе. Делает пару глотков, слизывая затем с губ не попавшие на язык капельки, и смотрит на соседа неоднозначно. — То есть ты хочешь сказать, что ты мучаешься от кошмаров, а он помогает тебе? — Это не простые кошмары, — Хан хмурится. — В них фигурирует мужчина. Не стану отрицать, он очень привлекательный и речи его очень соблазнительные. Но он жуткий. И опасный, — пальцы Хёнджина белеют от того, с какой силой он сжимает их вокруг керамики. — Мне пришлось буквально утонуть во сне, чтобы выбраться оттуда. А ведь я мог не выбраться, если бы не Ёнбок… — Почему? — На берегу, на песке, лежал плед с едой и водой. Я очень хотел сесть на него, залпом выпить весь графин и съесть всё, что там было, — кофе в чашке рисовал на её стенках замысловатые рисунки от каждого нервного движения руг Хвана. — Да и голос в моей голове заставлял сделать это — я будто не контролировал себя. А затем, когда запнулся о неожиданно появившийся камень — потому что я точно помню, что берег был идеально чистым, – я понял, что не должен делать то, что мне говорит это голос. — То есть, тебе просто приснился берег с пледом, на который тебе ни в коем случае нельзя было садиться, и именно поэтому тебе пришлось утонуть? — казалось, Джисон запутался. Хван смотрит ему в глаза и не выдерживает, разом вываливая все подробности: — Сначала я оказался на диване посреди тёмной комнаты с одной противного цвета лампочкой, а напротив меня сидел тот самый мужчина. От греха подальше не стану называть его имя, — юноша облизывает губы и продолжает. — Он говорил что-то про то, что Феликс постоянно мешает ему, поэтому рад, что смог наконец добраться до меня. А я в тот момент вообще не мог двигаться. Только представь: ты не способен и полной грудью вдохнуть, а вокруг тебя извивается холодное тело и шёпот, угрожающий навсегда заточить в этой темноте. Кажется, Джисон начинает верить: он подтянул к груди колени, теперь сидит за столом, став невероятно крошечным, и внимательно слушает. — А потом он заставляет тебя искать ключи в кромешной темноте. Хёнджин делает недолгую паузу, шумно сглатывая и опуская взгляд на нервно перебираемые пальцы. — Ты бродишь, уже перестаёшь чувствовать почву под ногами, теряешься в этой темноте, не понимая, куда идти. Буквально начинаешь сходить с ума. А потом вот эта маленькая штучка, — указывает пальцем на кольцо, — начинает обжигать твою кожу и светиться, становясь маяком. Знаешь, как в игре «Горячо-холодно». Хан задумчиво кивает и встречается взглядом с соседом, показывая готовность слушать дальше. — Кольцо тебя выводит на… следующий уровень? Приводит к какой-то дверце в стене, о существовании которой просто невозможно додуматься, ты проходишь через неё и оказываешься в заброшенном доме, в котором за тобой по пятам следует какой-то обезумевший… — Хёнджин задумчиво постукивает пальцами по чашке, подбирая слово. — Полтергейст, что ли? У этого нет тела, но оно швыряет тебя из стороны в сторону, скидывает с лестниц, топает так, будто петарды взрываются, — небольшая пауза. — Это больно и очень страшно. На кухне тихо: утро не самое раннее, но кажется, что за окном не больше пяти утра. Редкие птицы мягко напевают прощальные оды теплу, солнечный диск сонно выкатывается из-за горизонта, тучи скользят по гладкому стеклу разноцветного неба, напоминающего карамельные стёклышки. — Ты неоднократно хочешь сдаться, но кольцо чуть ли не насквозь прожигает твою кожу, не позволяя опустить руки и заставляя идти до конца. И ты идёшь. И выходишь, оказываясь перед озером с идеальным песчаным берегом, на котором лежит плед, так и манящий сесть на него и отдохнуть после тяжёлого испытания. — Но этот плед — ловушка, — Джисон сам заканчивает за Хвана мысль и изумлённо пялится на омлет, не в силах отвести от него взгляд. Он выглядит напуганным и взволнованным. — Да. И единственный выход — утонуть в озере, — Хёнджин невесело хмыкает. — Так сказать, выбери наименьшее из зол: либо позволь себе минутную слабость и останься мучиться во сне навсегда, либо храбро прими минутную разрывающую изнутри боль и живи спокойной жизнью. — Если бы не Феликс, я бы сейчас с тобой не сидел тут, получается… — из уст Хана эти слова звучат мрачно, аж дрожь по телу проходит. — Думаю, ты бы обнаружил труп в моей постели. Либо разговаривал бы сейчас не со мной, а с тем самым мужчиной: если Ёнбок прав, то я нужен ему для того, чтобы обеспечить его оболочкой в материальном мире. — Почему именно ты? Хёнджин пожимает плечами, встаёт из-за стола, подхватывая чашку, и направляется к мойке. — Если бы я знал, Ханни.

***

За пару дней братья Ли перелистали с десяток книг, изучили всевозможные техники изгнания демонов и духов и даже связались со старейшинами. Такая вовлеченность в дело сразу двух проводников определённо приносит свои плоды: теперь у них сложилась полная картина того, кем является Сынмин, какие последствия могут наступить, если Ким сможет попасть в материальный мир. Но, к сожалению, был только лишь набросок того, как бороться с загадочным демоном. Коты-проводники без приглашения заявились в квартиру Хёнджина и Джисона, с ходу начиная делиться найденной на днях информацией, тем самым сбивая с толку обоих. Минхо неведомым порывом пригвоздил Хвана к дивану, тут же присаживаясь рядом с ним, пока Хан незаметно ретировался на кухню якобы с целью достать из холодильника залежавшуюся банку колы. Однако Минхо быстро опомнился, повернувшись в его сторону и одарив взглядом с подозрением прикрытых глаз. — Если разболтаешь хотя бы часть того, что сегодня услышишь, тебе не жить, — его голос звучит намеренно мрачно и угрожающе, и это отлично действует на Джисона. Он робко кивает, крепче сжимает банку колы в руках — лишь бы она не вспенилась и не потекла после того, как её откроют — и неловко садится за кухонный стол. Теперь перед ним открывается замечательный вид на напряжённого соседа, сердитого незнакомца с будто вырезанными из мрамора чертами лица и Феликса, расслабленно разгуливающего по периметру комнаты. Старший Ли выуживает из кармана пузырёк с неизвестным содержимым и ставит его на журнальный столик перед Хёнджином. — Это поможет хотя бы временно огородить тебя от него, на неделю или даже две. Этого времени нам хватит для того, чтобы найти способ расправиться с ним, — Минхо с чрезмерно серьёзным лицом информировал Хвана, заставляя того ёжится от напряжения на диване. Джисон притих на кухне: Ли-старший звучал угрюмо и выглядел зловеще. Одним словом, не вызывал положительных эмоций, в отличие от его брата, который теперь с лёгкой улыбкой проводил пальцем по корешкам книг на полке. Братья Ли, узнав о том, что для Хана не секрет положение Хёнджина, были не совсем довольны. Поэтому предупредили его о возможных последствиях, в случае если он проболтается. Они могли бы стереть ему память, но это как-то… негуманно. — Вы уверены, что какая-то смесь травок защитит меня от такого могущественного существа, как он? Минхо скептически поднимает бровь, складывая руки на груди. — Не защитит, но отгородит. И то временно. На твоём месте я бы без вопросов сделал то, что мы предлагаем, потому что он может вернуться в любой момент. — Смесь цветков чертополоха и лаванды, укропного масла и марьянника — отрава для любого демона, — Феликс отрывается от книжных корешков и поворачивается к остальным. — Если и не защитит от его присутствия, то точно не позволит дотронуться до тебя. А именно эту цель мы и преследуем. Хван морщится, рассматривая мутную жёлтую жидкостью с засушенными цветками в бутыльке: содержимое оставляло на стеклянных стенках масляные разводы и потемневшие крупицы трав. — Но я же буду жирный… — Хёнджин сокрушается, закрывая лицо руками и хныча. Минхо вздыхает. — Слушай, тебе что важнее: пару недель в жирной одежде походить или попасть в лапы демону, планирующему сожрать тебя? Джисон хихикает и делает глоток колы из жестяной банки. Ли-старший переводит на него взгляд, не предвещающий ничего хорошего, и тот вновь притихает. — Джинни, пойми, — Ёнбок садится рядом с ним на корточки, кладя ладони на коленки: его руки горячие, приятно греют напряжённые конечности и успокаивают, — мы ещё не уверены в тех вариантах, которые нашли. Мы не знаем, что может случиться с тобой после изгнания: во многих книгах попросту отсутствуют результаты ритуалов. Мы должны быть точно уверены в том, что делаем, чтобы не навредить ни тебе, ни другим. Хван успокаивается. Всё-таки Феликс прав: Хёнджину остаётся только представлять, насколько это сложно — искать информацию о заклинаниях, которые уже давно вышли из обихода, и готовиться к реализации этих ритуалов — поэтому ему нужно уважать их старания и делать всё точно так, как они говорят. — Хорошо, я понял, — Хёнджин на мгновение встречается с блестящими глазами кота-проводника. Внутри что-то щёлкает, заставляя мгновенно покраснеть — он всё ещё помнит те неловкие робкие касания и чувствует их на себе. Он отводит взгляд и берёт в руки пузырёк с маслом. — Пойду, что ли, попробую… Минхо облегчённо выдыхает, откидываясь на спинку дивана. Феликс выпрямляется, пропуская Хвана, и победно улыбается. Джисон нервно дёргает ногой и рассматривает банку так, будто видит её впервые.

***

Не то чтобы Хёнджин страдал от того, что ему ежедневно приходится обмазываться маслом, но неприятные чувства это однозначно вызывало. Масляная одежда, грязное постельное бельё и шлейф аромата, в большинстве своём состоящего из запаха укропа. Не сказать, что он пах плохо, но ему казалось, будто он пересидел на складе хранения трав и их запах пробрался ему под кожу. Джисон постоянно подшучивал над ним, говоря, что его запах напоминает бабушку, торгующую овощами на рынке. За это в него часто что-то прилетало: подушка с дивана в гостиной, сыроватое кухонное полотенце, порой и вовсе одежда, которая первая попадалась под руку — и сопровождалось недовольным «у меня нет выбора». Благодаря отсутствию у него желания с кем-либо контактировать в университете ему не приходилось выслушивать продолжение подколов его соседа. На самом деле, он был рад тому, что в частоте случаев является неприметным студентом: никому не было до него дела, а значит, и объясняться за свою временную особенность не приходилось. Главное, что цель, из-за которой ему приходилось использовать масло, успешно достигалась. Прошло уже около недели с того момента, как он пахнет укропом, лавандой и марьянником, а кошмаров с Сынмином у него всё ещё не было. Даже чувства его присутствия рядом не было. Это успокаивало порядком напуганную и измученную душу Хвана: хоть и не долгий, но у него есть перерыв. Хёнджин наконец-то мог зажить более-менее нормальной жизнью: он ходил в университет, проходя через все стадии принятия, с горем пополам выполнял домашние задания, из-за прогулов и сна на лекциях выполнял дополнительные задания, из-за которых он, пожалуй, страдал больше всего — их сложность обычно повышена. И рисовал. Рисовал много. Рисовал с желанием. Рисовал в транспорте, на парах в университете, во время перерывов; на кухне за завтраком с чашкой кофе на па́ру, во время просмотра фильмов с Джисоном, у себя в комнате поздно ночью, довольствуясь одной только настольной лампой, которая светила тускло и подсвечивала левитирующие в воздухе пылинки. Он как никогда был вдохновлён. И всё благодаря ему. За эту спокойную неделю они виделись всего пару раз: Феликс не терял времени зря и в основном проводил его в библиотеке с братом либо на приёмах с мудрейшими. Но Ли соврал бы, если бы сказал, что не хотел проведывать Хвана чуть ли не ежечасно. После того сна и их разговора после него он чувствовал сильную связь между ними и не мог позволить себе снова подвергнуть его опасности. Но эти разы, в которые они виделись, были самыми запоминающимися событиями, наверное, за всю жизнь Хёнджина. Первый раз был сразу на следующий день после того, как оба брата Ли нагрянули в их с Джисоном квартиру. По его словам, он хотел проверить, насколько тщательно Хван исполняет данные ему обязанности. В итоге всё переросло в долгие разговоры на кровати Хёнджина вплоть до самой полуночи. В комнату снова неуверенно просачивался жидкий свет луны; щиколотки с нежностью обволакивал игривый сквозняк; серебряно-голубой мрак окутывал каждую частичку, каждую клеточку. Казалось, будто они находятся в пузыре, в котором есть только они. Пространство вокруг сияло и дребезжало, звенело крохотными колокольчиками, подначивая конечности обернуться вокруг тел друг друга. Хёнджин в тот момент плавал в дурманящем эфире, заставляющем позабыть про всё кроме улыбающегося веснушчатого лица напротив. Ёнбок в тот момент хохотал, сливаясь с тонким звоном, понимая, что и сам теперь частично покрыт маслом, в котором в тот интимный момент преобладали нотки лаванды. Второй раз был не менее волшебным, хоть и произошёл в стенах университета. В тот день шёл мелкий дождь и бушевал холодный ветер; аудитории наполнял холодный свет ламп, а студентов — сонливость, тянущая прямиком к земле. Почему-то именно в пасмурный день, заставляющий продрогнуть всё тело, Ёнбок решил пойти в университет и отсидеть вместе с Хваном наискучнейшие лекции по программированию и основам алгоритмизации. Материала было много, преподносился он неимоверно скучно — внимательно слушать профессора, читающего многостраничные конспекты с регулярными запинками, было невозможно. Особенно на последнем ряду амфитеатра. Особенно, когда его сосед по парте — Ёнбок. Ближе к середине лекции он прилёг на стол, прижавшись к нему щекой так, что Хёнджин мог видеть, как тот закрыл глаза и погрузился в полудрёму. Складки и морщинки на его лице разгладились, из-за холодной погоды со щёк сбежал румянец, а веснушки потускнели, словно скучая по солнцу. В тот момент он выглядел как фарфоровый — дотронься подушечкой пальца и рассыплется в миллионы кусочков. В тот момент что-то затрепетало в груди Хвана: он открыто рассматривал его, не в силах отвести взгляд; он был словно загипнотизирован картиной перед собой. Этими нежными оттенками его кожи и веснушек, острыми чертами лица, тёмными прядями волос и чернотой ткани его одежды. Внутри было тепло, почти горячо, и мягко-мягко, как в облаках. Так, будто он влюбился. Его рука невольно тянется к чужой и переплетается с нею пальцами. Ладонь Хёнджина больше, почти полностью покрывает чужую — он смущённо улыбается обнаруженной особенности. Руки Ёнбока всегда горячие; горячие так, будто в них сосредоточена сила солнца: порой они обжигали его привыкшие к холоду конечности. Свободной рукой он тянется к блокноту и ищет в нём чистую страницу; как только находит, берёт в руки карандаш, и тот словно сам по себе начинает выводить плавные линии, соединяющиеся в единую картинку — в картинку спящего на лекции по основам алгоритмизации Ёнбока, всецело отдавшегося во власть сладкой дрёме. И их соединённые в замок руки, получившиеся до невероятного нежными. Каждый раз, когда Хван смотрит на этот набросок, он чувствует пресловутых бабочек в животе. И вспоминает, как сильно он покраснел, когда проснувшийся Ёнбок ухмыльнулся на их переплетённые пальцы, а затем в знак одобрения погладил нагревшуюся за одно мгновение чужую кожу рук большим пальцем. Он хочет превратить этот набросок в полноценную картину. С цветами, которые бы идеально передали состояние и сущность Феликса; со штрихами, которые бы демонстрировали его силу и напористость; с эмоциями и чувствами, которые бы дали понять, как глубоко Хёнджин утонул в таинственном коте-проводнике. Но пока что он не осмеливается. Хёнджин хочет, чтобы будущая картина была идеальной. Без единого недочёта. Поэтому, даже сейчас, сидя в углу столовой и ожидая начала последней пары, он рассматривает сделанный им пару дней назад набросок. Рассматривает каждую частичку рисунка, трепетно ведя подушечкой пальца по нему, и пробуждает в себе те чувства, что загорались в нём в тот момент. Это и прекрасно, и тяжело — то, что он чувствует. Но в этом и заключается вся прелесть. Чувствовать разом две диаметрально противоположные эмоции. Прекрасная подкормка для взращивания чудесного цветка вдохновения. Тепло и сладость от приятных воспоминаний и прохлада и горечь от мысли, повторится ли это снова. Хван старается смаковать: ему ещё не приходилось испытывать такого. В помещении было многолюдно и шумно, но Хван был глубоко в себе и не обращал внимания на суету. Однако стоило ему оторвать взгляд от блокнота, как звуки обрушились на него волной, безжалостно врезающейся в барабанные перепонки. Сейчас время обеда — неудивительно, почему в столовой, в месте, где можно отдохнуть и заесть нервы, так много людей. Мысль уйти прямо сейчас и одним из первых занять место в аудитории показалась ему как никогда привлекательной. Предстояла очередная потоковая лекция, которую Хван, как и прочие другие, благополучно прослушает, пребывая в своих мыслях. Его путь проходит мимо автомата с напитками, так что не купить энергетик показалось юноше кощунственным — это своеобразный способ поощрения. Купюра с жужжанием исчезает в купюроприёмнике, звенят кнопки с выгравированными на них цифрами, спираль с энергетиками начинает закручиваться, приближая желанную баночку к краю — остаётся всего пара оборотов. Но спираль останавливается, не позволяя напитку упасть и оставляя Хёнджина ни с чем. — Да ладно! — он чувствовал себя героем типичного сериала про подростков: персонаж покупает что-либо в автомате, автомат либо зажёвывает купюру, либо не отдаёт купленное, а затем появляется человек невероятной красоты и силы, который с радостью поможет неудачнику с его проблемой. — Всё прямо по сценарию, ага. И легонько пинает автомат, злобно вздыхая и в миг становясь угрюмым. — Не очень-то и хотелось. Как вдруг от мощного толчка со стороны автомат покачивается с жалобным скрипом, и банка звякает, встречаясь с дном аппарата. — Тебе очень хотелось, Джинни. Хван удивлённо косится на незнакомца, которого он однозначно видел впервые. Узкие глаза с горящей в них хитростью, многозначительная ухмылка и уверенный язык тела: прижимается боком к стенке автомата, пряча одну ладонь в карман брюк и поправляя другой отросшие тёмные волосы. Самый настоящий лис. Хёнджин следит за тем, как жёсткие пряди проскальзывали через удивительно длинные пальцы, украшенные парой минималистичных колец. Пожалуй, он очарован: в этом парне чувствуется большая сила и влияние, его взгляд тяжело выдержать, а действительно высокий рост давит и заставляет чувствовать себя никчёмной букашкой. Кто он, чёрт возьми, такой? — Спасибо? — Хван неуверенно тянется к дверце, избегая взгляда незнакомца, но он опережает его, юрко выхватывая банку из аппарата и протягивая её ему. — Рад помочь. Хёнджин окидывает взглядом парня, снова отмечая его сходство с лисом. С очень хитрым лисом. — Я тебя здесь не видел, — обхватывает протянутую банку пальцами и тянет на себя, встречая сопротивление: незнакомец её не отпускает. — Ты и не должен был. Я только сегодня перевёлся, — он улыбается странной, нечеловеческой улыбкой; улыбкой, которая вызывает неприятные мурашки. Банка, будто канат: оба тянут её на себя и не отпускают. — И на каком ты направлении? — Фундаментальная информатика и информационные технологии. Новый одногруппник. Странный новый одногруппник. Хвану уже кажется, что общаться они не будут. — Изучил списки? Именно поэтому знаешь моё имя? Незнакомец смеётся подобно злодею и смотрит на другого исподлобья, отчего его взгляд остреет и темнеет. — Наивный, глупый Джинни, — наконец, банка попадает в полное владение Хвана, пока парень выпрямляется и подходит настолько близко к нему, насколько позволяли нормы общественного поведения. — Если ты думаешь, что масло, воняющее укропом, поможет тебе избавиться от меня, то ты меня разочаровываешь. Он наклоняет голову набок, бросая на юношу взгляд, кишащий презрением. Хёнджин всё понял. Он покачивается, начиная отходить назад в надежде увеличить расстояние между ними. — В какой-то степени, ты сделал хуже, — парень показывает на себя пальцем и принимает деланно печальное выражение лица. — Теперь такой хороший талантливый мальчик, Ян Чонин, не сможет добиться своих великих целей. Засунув руки в карманы и игнорируя личное пространство Хвана, демон наступает на него, заставляя попятиться назад и встретиться спиной со стеной. — Теперь никто не сможет добиться своих целей, в общем-таки, — и хмыкает, наклоняясь к чужому лицу. — Спасибо за то, что заставил мыслить критически. Теперь меня ничто не останавливает от того, что забрать у тебя то, что по праву принадлежит мне. Хёнджина трясёт, потому что это — кошмар наяву. Буквально. Внешность Ян Чонина вкупе с дьявольским характером угнетающе действовала на него: было тяжело объяснить, что именно так давило на него, но Хван попросту не выдерживал. — Но я люблю играть, ты помнишь об этом, — тянется рукой к подбородку, желая подцепить его подушечками, но свистяще шипит, едва касаясь его. Отряхивает руку и встречается с Хёнджином взглядом, вызывая во втором чистый ужас. — Поэтому дам тебе и твоим котикам пару дней. Больше играться я не намерен. — Т-ты?.. — Мой тебе совет: в этот раз тебе стоит быть хорошим мальчиком, Джинни. В последний раз глаза Ян Чонина осматривают его, в последний раз голос Ян Чонина едко усмехается, и Ким Сынмин, наконец, оставляет Хёнджина в покое, расслабленной походкой выходя из закутка с автоматом с напитками.