hello, stranger

В библиотеке проводников тишина висла подобно грузным грозовым тучам, угрожающим обрушиться на присутствующих громовыми раскатами. Напряжение чувствовалось тяжестью на коже, его хотелось стряхнуть с себя, смыть грубой губкой, надувшейся от большого количества пены. Было тяжело: тяжесть на веках из-за отсутствия здорового сна, тяжесть в желудке, перекатывающаяся от каждого вздоха, тяжесть в конечностях, заставляющая чувствовать себя игрушкой, набитой намокшей ватой. Хёнджин и Феликс сидят друг напротив друга на полу, оперевшись спинами о книжные стеллажи. Они оба находятся в позе лотоса, однако медитационного воздействия, к сожалению, не чувствуют. Глаза проводника закрыты, брови нахмурены, руки нервно перебирают шнурки на ботинках. Голова Хвана свисает меж его плеч, сам он неподвижен, но глазные яблоки дрожат от перенапряжения. Прошло не больше часа с тех пор, как Хёнджин связался с Феликсом и попытался объяснить ситуацию. Выразить словами свой испуг у него не получилось, но по пропитанной ужасом интонации, чрезмерно частым запинкам в речи и дрожи в голосе, проводник понял, что что-то явно не так, и, не теряя ни минуты, привёл его сюда, в самое, на данный момент, безопасное место. — Если он и в самом деле смог так просто найти себе тело, почему он так отчаянно охотится именно за тобой? Хёнджин вновь вздрагивает: все эти слова об охоте и теле страшно пугали его. Он чувствовал себя маленьким зверьком, находящимся в начале цепи питания; маленькой мышкой, издающей писки ужаса, которая даёт дёру от крупной лисицы, способной раздавить её одной лапой. Мышкой, прячущейся среди коряг и камней, пока хищница лежит на животе рядом, складывая лапы и издевательски подмахивая хвостом, и намеренно смотрит сквозь переплетения корней на дрожащую от ужаса зверушку. А кроха только и надеется наивно, что хищница устанет ждать, пока она выползет из укрытия и посеменит по своим делам. Но Хван знал — такие хищники, как лисы, будут ждать до последнего лишь бы помучить свою жертву побольше и заставить её страдать от безвыходности ситуации. Ёнбок открывает глаза, и его сердце сжимается, отзываясь болью в грудине, от того, насколько сломанным выглядел человек перед ним: Хёнджин пялился в одну точку безумным взглядом, готовый вот-вот упасть ничком на пол и забиться в истерике. В его голове одновременно зияла пустота и гуляли груды мыслей, душу одновременно царапал страх и раздражало незнание. Он хотел видеть на его лице то расслабленное выражение, которое видел в ту ночь, в которую он вытащил его из лап Сынмина. — Хёнджин. Хван в очередной раз вздрагивает, однако в этот раз пуще прежнего, и заходится неконтролируемой дрожью, сводящей мышцы до разрывающей и сгибающей напополам боли. Слёзы выкатываются из глаз подобно жемчугу, обмытому солёной водой, и падают бесшумно на пол и ткань одежды. Феликс подползает к нему и, подхватив под мышками, тянет на себя, усаживая, совсем как маленького ребёнка. В его руках он будто кукла, не способная самостоятельно и пальцем пошевелить. Хёнджин не контролирует себя, всё, что он может делать сейчас — принимать удары от самого себя: от своих мыслей, от своего сошедшего с ума тела, от своих чувств. Но где-то на задворках сознания, не помутнённого усталостью, страхом и истерикой, он понимает, что его положение в пространстве изменилось, а тело окружают приятное тепло и травянистый аромат. «Ёнбок… Мне так жаль, что за всё это время ты видел только мои слёзы и ни разу дерзкую улыбку и смелость в глазах. Я так устал быть слабым. Я хочу быть таким же сильным, как и ты. Хочу показать тебе, что я сильнее, чем кажется. Просто… Просто мне так тяжело». Проводнику впервые настолько больно наблюдать момент чей-то слабости. Казалось, он и сам был готов расплакаться, но он не мог. Он нужен Хёнджину, ему нужна его помощь, его присутствие, его поддержка. Он был якорем, который позволял человеку держаться и не сноситься мощным течением эмоций. Он был единственным, кому Хёнджин без стыда показывал свою слабость. И Ёнбок это понимал. Он не мог подвести его и предать его доверие. Проводник вновь начал испускать успокаивающий аромат, обволакивающий каждую клеточку тела человека. Была б его воля, он бы уже давно разобрался с демонической занозой в заднице и обеспечил Хёнджина длительным отдыхом где-нибудь на горячих источниках, подпитываемых шумными водопадами, где-нибудь в глубине тропического леса. Но он не всемогущ — он всего лишь кот, пахнущий травами, обладающий базовыми навыками в магии и умеющий вытаскивать людей из глубин их снов. Хван начал успокаиваться. Выматывающая истерика отпустила его, по телу пробегались лишь её редкие остаточные заряды, сопровождающиеся шмыганьем и судорожными глубокими вздохами. Его руки слабо обвились вокруг торса Ёнбока, намекая на возвращение ясности сознания, а сам он зарылся лицом в его ключицу. На ткани одежды проводника остались горячие мокрые пятна, мгновенно остудившиеся прохладным воздухом библиотеки: форточка приоткрыта, а сквозь неё беспрепятственно проходил прохладный осенний ветер. Под крышей всё ещё гоготала недавно обосновавшаяся там сойка. Феликс успокаивающе гладит его по спине, прижавшись щекой к макушке, и шепчет мелодично, словно напевая колыбельную. «Ты в безопасности». «Я с тобой». «Я рядом». Волшебным образом, дыхание Хёнджина выровнялось, а сам он впал в глубокий сон. Феликс не прекращал мягко нашёптывать, продолжал мягко водить ладонями по его спине и источать нежный аромат, позволяющий наконец успокоиться после долгих переживаний.

***

— Я всё ещё не думаю, что пойти в универ — хорошая идея, — мрачно бубнит Хёнджин, подталкиваемый в спину проводником. — Вечно прятаться — тоже не лучшее решение, так что прекращай возникать и шагай уже. Им пришлось телепортироваться куда-то на окраину города, чтобы не позволить ощутить Сынмину их присутствие из-за телепортационного следа. Долгая поездка на автобусе, собравшем, наверное, все неровности дороги, не была самой лучшей и высосала из Хвана все силы и всякий энтузиазм. Зачем они вообще пошли в университет? По словам Ёнбока, чтобы понаблюдать за тем, как ведёт себя Сынмин в материальном мире, и попытаться обнаружить какие-то его слабости и сильные стороны. Хёнджин не уверен, что это безопасно, и не уверен, что Ким позволит спокойно существовать в стенах университета. Он нутром своим чувствовал, что тот будет использовать любую возможность, чтобы насолить человеку и «котику». От воспоминания встречи с Сынмином в теле Чонина по телу Хвана пробегают мерзкие мурашки, которые будто оставляли после себя крошечные царапины. Хван толкает стекло двери в университет и проходит в вестибюль, слыша, как Ёнбок проходит за ним следом. — Твой брат, кстати, встретился с тем, кто может нам помочь? — Не здесь и не сейчас, Хёнджин, — проводник говорит спокойно, однако в его голосе мелькают частицы нервозности. — У него везде могут быть уши, так что будь избирательнее к темам разговоров. — Но ведь тут шумно и людей много, — Хван взмахивает рукой, показывая ладонью на десятки студентов, снующих кто куда. — Думаешь, он услышит? В таких-то условиях? Феликс вздыхает тяжело, покачивая головой из стороны в сторону, и смотрит на него, как на ребёнка, не понимающего простую истину. — Мне, видимо, следует постоянно напоминать тебе, что он нечеловек, обладающий страшной силой, — невзначай касается указательным пальцем его живота в районе желудка, не прерывая зрительного контакта, — и ему не составит труда услышать в этом шуме даже урчание твоего голодного желудка. Хёнджин обиженно кладёт руки на живот и дуется, отворачиваясь. Ну точно ребёнок. — Тебе нужно поесть, — Ёнбок подходит к нему, улыбаясь, и касается ладонью поясницы. Почему-то его прикосновения всегда такие своевременные, особенно нежные, успокаивающие. Стоит только ему чуть войти в его личное пространство, как сразу с ним происходит что-то необъяснимое и подталкивающее на глупости. — Да, — едва проговаривает он и, понимая, что в этом шуме проводник его вряд ли услышит, следующие слова произносит на порядок громче. — Ты прав. Погода в последнее время совершенно не радовала. Начался сезон проливных осенних дождей, знаменующих конец тепла и начало мороза. По ночам воздух трещит, трескается от дуновений ледяного ветра, клубится жидким туманом и опадает на жухлую траву серебристым инеем. С рассветом иней тает, растекается по продрогшим травинкам и пропитывает их мёрзлой водой, забирая последние крупицы жизни. Солнце буквально успевает выстрельнуть из-за горизонта, как сразу укрывается за плотными косматыми тучами, обрекая всё и вся на сырость, холод и тоску. Но сегодня был счастливый день. Сегодня на небе не было ни облачка: только тускло-лимонный диск солнца, пролетающие клины перелётных птиц и редкие самолёты, вспарывающие небу пузо и оставляющие шрамы, напоминающие полосы взбитых сливок. Летняя лазурь неба растаяла вместе с надеждой на затяжное бабье лето и сменилась посеревшей бирюзой. Как говорят синоптики, сегодня — последний тёплый день в этом году, поэтому идея пообедать во дворике университета показалась юношам весьма удачной. И символичной. Совсем недавно они были здесь. Во время, когда природа только начинала готовиться к наступающим холодам; во время, когда между ними впервые завязался полноценный диалог, пусть и полный недосказанностей и намёков. Теперь же природа вокруг не радовала глаз красочностью: на деревьях и кустарниках оставались редкие листочки, начинающие ржаветь из-за дождей и резких перепадов температур, а голые ветви и стволы казались трещинами на небе, если смотреть на них снизу вверх. Юноши сели за тот же столик, за которым они обедали впервые. Мало что изменилось за исключением того, что местечко теперь не было приватным — облетевшие кустарники больше не скрывали сидящих от любопытных глаз. — Не считаешь ли ты, что многое изменилось за время с нашей первой встречи? — Ёнбок доставал из рюкзака теперь уже два ланчбокса. Скромный, но очень греющий душу жест. Уголки губ Хёнджина дрогнули в попытке сформировать улыбку, но он лишь отвёл взгляд в сторону другой части двора и оглядел незаинтересованно местность. — Изменилось, и правда, много, — голос тихий, сливающийся в единую мелодию с чириканьем птиц, радующихся солнечному дню. — У меня дежавю. — Это нельзя назвать чувством дежавю, Хёнджин, — Феликс открывает крышки у контейнеров, протягивает другому палочки, достаёт питьё — одним словом, хозяйничает. — Это ведь действительно было, пусть и при других обстоятельствах. Может, жемавю? Хван устало вздыхает, прижимаясь щекой к собственному плечу в попытке скрыть смущение, и рассматривает аппетитно разложенную по коробочкам еду, так и манящую съесть её. Живот невольно урчит, а во рту собирается слюна, отчего даже самое ужасное смущение отойдёт на второй план. Много сочного мяса, свежих овощей, среди которых Хёнджин разглядел редьку, морковь и огурцы, и кимчи, сдобренного красным перцем. — Я хотел прозвучать умно, — бубнит Хван, подцепляя разом мясо и овощи, — но, как это обычно бывает, не получилось. — Я бы тебе не советовал пытаться строить из себя того, кем ты не являешься, — и этот раз не обходится без наставлений Феликса. — Никому не будет лучше, если ты будешь пытаться лепить из себя того, кем тебе быть некомфортно. — Я думаю, мне было бы комфортно быть в теле умного, сильного, смелого, уверен– — И что с того? — перебивает Ёнбок, откладывая палочки и впиваясь взглядом в смущённые глаза напротив. — Любому было бы приятно находиться в теле идеального человека, но какой в этом смысл? Думаешь, так бы миру было лучше? Идеальность во всём и во всех — чёртова антиутопия, которая приведёт лишь к гибели всего того, что неидеальность и разнообразие строили в течение миллионов лет. Хёнджин глядит на проводника, выпучив глаза, и пытается сообразить, как они сумели перейти к таким глобальным темам. — Если бы когда-то всё было постоянно, идеально и однообразно, тебя, меня, этого прекрасного голого дерева, воробьёв на нём, этого потрясного кимчи и мяса бы не было, — Феликс подкрепляет слова яркими жестами — взмахами руки в сторону того, что он перечислял. — «Хорошо» никогда не значит идеально. Да и вообще, идеалы и стандарты — инструмент управления разумом, придуманный особо умными людьми. Это, честно говоря, весьма забавно. Ёнбок замечает, как Хван в течение всего монолога ни разу не притронулся к палочкам, и решает сбавить обороты, неловко проводя рукой по задней стороне шеи. — Это я всё к чему. Пожалуйста, будь собой и не смей считать, что ты чем-то хуже других просто потому, что не обладаешь теми качествами, которыми должны обладать успешные люди, по мнению кого-то там. Это вздор и провокация, — наконец, он ловко подцепляет кусочки еды из контейнера и отправляет их в рот, быстро расправляясь с ними. — Я только что намекнул на то, чтобы ты больше не думал, что твои слёзы — это плохо и признак слабости. Хёнджин в который раз за обед опешил: Ёнбок услышал его мысли в тот момент? Или просто слишком хорошо разбирается в человеческой психологии, чтобы понять, что такие люди, как Хван, могут чувствовать в подобных ситуациях? Вероятнее всего, второе. — Хорошо, я… Я понял, да. Феликс мило улыбается, радуясь про себя сообразительности и послушности другого, и набрасывается на еду. Юноша вновь берёт палочки в руки, наблюдая, с каким аппетитом поглощает еду проводник, и продолжает трапезу, желая, в конце концов, избавиться от громкого урчания в животе. Это мог бы быть прекрасный обед, дополненный озарением и мыслями о долгожданном принятии себя, если бы не внезапно раздавшийся слева от Хёнджина очень знакомый смех. Причём смех, так и сквозящий смущением и кокетством. Хван и Ли одновременно поднимают головы и поворачивают их в сторону издаваемого звука. Увиденное, если бы не чрезвычайная ситуация, могло бы быть романтичным, но, на самом деле, это была полная катастрофа. — Джисон? И правда: Джисон сидел за таким же столом на противоположной стороне дворика в любопытно сомнительной компании. Чонин открыто флиртовал с Ханом, не скрывая хитрого взгляда и не скупясь на «случайные» касания: то коснётся подушечками пальцев тыльной стороны его ладони, то проведёт ими по его предплечью, то игриво ударит по плечу. — Как информатик смог подцепить студента литературного отделения? — искренне удивляется Хёнджин. — Это возможно только при одном условии… — Он сделал это намеренно, — закончил за него мысль Ёнбок. — Но зачем? — удивление перерастает в страх, а тот — в панику, текущей желчью вместе с кровью по венам и артериям. — Я не знаю. Но уверен, что не просто так. Феликс напряжён: плечи приподняты, а глаза сощурены, совсем как у кота. Казалось, словно сейчас у него появится хвост за спиной, нервно выгибающийся от очевидной опасности. Внутри него расцветало цветком пламя злости, сжигающей самообладание и терпение — хотелось вскочить, схватить этого демона за грудки и встряхнуть как следует. В это время Джисон наслаждался компанией искусителя Чонина. С его лица не сходила счастливая улыбка, а глаза горели интересом и симпатией. Трудно было полностью разобрать, о чём они разговаривали, но по отрывкам, долетающих до них с переменным успехом, можно было понять, что Чонин пытался расположить того к себе. Причём расположить так, чтобы Хан привязался к нему: слишком много комплиментов и приятных слов слетало с его грязных губ. — Какой же он всё-таки мерзкий, — протягивает недовольно Хёнджин. — Я могу его понять. На войне все средства хороши, — Хван резко поворачивается в его сторону и оглядывает изумлённо. — Но я не на его стороне и ни за что на неё не встану. Эта планета и весь этот мир мне ещё дороги… Повисла пауза, наполненная напряжением и пристальным наблюдением за сладкой (горькой) парочкой. — …и ты тоже. В следующий момент по позвоночнику Хёнджина пробегаются мурашки: половина из них приятная, тёплая, выливающаяся в сладость на языке и жар на щеках, а вторая — колючая, холодная, стягивающаяся верёвкой вокруг шеи. Чонин повернулся в их сторону всего на пару мгновений, но эти глаза, напоминающие зияющие пустоты, отпечатались в его сознании чёткой картинкой. Сынмин знает, что они здесь.

***

Глухой лес, набитый туманом, как ватой — едким, густым, непроглядным. Могучие высокие деревья воют, ухают, кряхтят: они стоят здесь слишком много лет, уже невыносимо выдерживать каждодневные издевательства тумана, который давит, нагружает, тянет к земле. Деревья безобразно погнутые, обёрнутые толстыми лианами, свисающими до самой земли — будь осторожнее, путник, не заметишь — запутают тебя, превратят в кокон и заставят задохнуться в их объятиях. Почва голая, влажная, тёмно-шоколадная — совсем как крошка шоколадного бисквита — рыхлая. Она не плодородна: здесь вырастет только то, что привыкло к постоянным осадкам, угрюмому туману и сильным ветрам, сносящим всё, что на этой давно позабытой земле стоит. Лишь разнообразные мхи и разноцветные лишайники, удивляющие своей цветастостью в этом мрачном месте, способны выжить в суровых условиях. Время шагало к ночи, поэтому лес наполнен звуками редких птиц: из витых гнёзд на потресканых пнях выглядывают неясыти, на верхушках стенающих деревьев опасливо дуются совы и злобно зыркают филины, у подножия грубых стволов проскакивают редко сычи, а над верхушкой всего леса кружат соколы и вороны. Солнца не видно, но приближение ночи чувствовалось в воздухе. Стало значительно прохладнее; туман сгустился настолько, что на коже остаётся тяжёлыми каплями конденсат. Туман набухает, увеличивается, заполняет собой всё больше и больше пространства, отчего уже верхушек деревьев не видно. Минхо ёжится от повышенной влажности, трясёт руками, желая стряхнуть с них накопившуюся воду, и жаждет быстрее добраться до точки назначения. Его цель — пещера на краю леса. Именно там, вдалеке, деревья загнулись, слились воедино и загрубели настолько, что стали мёртвыми скалами, зубьями торчащими из-под земли. Крошки земли покрывают ботинки, облепляют их со всех сторон, и проводник вопить готов от количества грязи вокруг. «Вот же параноик, — мысленно возмущается он, разъярённо топая ногами, — мало того, что забрался к чёрту на куличики, так ещё и перекрыл все телепортационные пути». Но, к счастью, до пещеры оставались считанные шаги. В этой части леса деревья росли безжизненными корягами, без намёков даже на жухлые листья и бурый мох. Туман словно слился с этим местом, стал важной его частью; если у тумана есть душа, то он — единственный обитатель таинственного леса. Через паутину тумана проглядывался тёмный, бездонный, на первый взгляд, вход в пещеру, обрамлённый густым изумрудным мхом и редкими, уже засохшими, ветками кустарников. Минхо шёл к тому, кто уступал в могуществе, наверное, только нынешним богам. Это существо спустя долгие годы активности предпочло уйти на временный отдых и посвятить время развитию своих умений и реализации талантов. Он мирно жил в собственной пещере вдали от всего мира, желая понять преимущества и недостатки отшельнического образа жизни; он хотел понять себя, вспомнить, кем он является на самом деле, и заново начать взращивать в себе чувства и эмоции. Будучи бессмертным легко потерять человеческие черты. Он — дини ши — фейри, который когда-то был богом; фейри, когда-то находящийся на высшей ступени иерархии, следивший за порядком в мифическом Авалоне и за отсутствием вмешательства со стороны волшебных существ в человеческие жизни. Но теперь, когда долгие годы могущества наскучили, а прятаться за спинами других волшебных существ начало казаться позором, он стал рыцарем, обитающим среди людей, благородно помогающим им в особенно трудных ситуациях. Однако, Минхо уверен — он запросто вернётся на верхушку, если того потребуют обстоятельства. Или если того потребует кто-то, кто очень похож на Минхо. Проводник хмыкает, не скрывая веселья, и входит в темноту пещеры, уверенно идя вперёд, наизусть помня дорогу — он был здесь очень много раз. Сразу после входа начинается некрутой спуск, закручивающийся незамудрённой спиралью. Тропа закручивается вокруг естественной колонны из светлой горной породы, пятнами покрытой светящимся в темноте неоново-голубым мхом. Он отнюдь не заполнял пещеру светом, подсвечивая дорогу путнику; он лишь таинственно мерцал, намереваясь запутать ещё больше своим гипнотическим сиянием. Минхо рад, что ему посчастливилось познакомиться и так сблизиться с тем, кто за мгновение ока был способен разбить целую армию чертят. Благодаря такому важному знакомству они точно смогут справиться с Ким Сынмином. Может, и придётся приложить усилия, но зато не придётся лишний раз волноваться за жизни людей. Спуск по витееватой тропе не занимает много времени, но успевает вскружить голову — очень не свойственно для того, кто регулярно испытывает на себе влияние телепортаций и искажений пространства. Тропа перерастает в ровную твёрдую поверхность, покрытую тонким слоем воды, в которой росли и плавали маленькие кувшинки. Вода текла к очередному проходу, скрытому каменной стеной навхлёст. Проводник шлёпает подошвами ботинок и шикает недовольно на чрезмерную влагу: материал обуви наверняка расклеится, а его нетерпимость ко всему мокрому назойливо раздражает. Наверное, стоит сказать ему, чтобы он перестал параноить и наконец открыл хотя бы один портал у себя в подземелье. Вода ведёт к узкому коридору — аду для клаустрофобов. Он весьма короткий, но пробираться по нему доставляет много неудобств: всё та же вода, пыльные расщелины стен, свисающие паутинки. Но Минхо не привыкать. Наконец, сухое пространство, светлое, полное сияющих разноцветных шариков, левитирующих в воздухе. Они не имеют явных границ, но кажутся лохматыми, как котята, завернувшиеся в клубочек. Помещение, созданное самой природой, не слишком большое, но вмещает в себя четыре естественных колонны, обвитые плющом в разгаре цветения — его цветки — розоватые, пурпурные, лиловые — испускали невообразимый аромат, ласково дразнящий ноздри, — роскошное кресло с тёмно-фиолетовой обивкой и серебряными ножками, массивный письменный стол из тёмной древесины, на котором поддерживался совершенный порядок. Пара пуфиков, расставленных по всему периметру залы, напоминающих поглощённые мхом пни: они были тёмно-изумрудного оттенка и бархатные. Полупрозрачные светло-голубые стены, напоминающие лёд самого чистого водоёма на планете, такой же потолок, но вдобавок ко всему словно подсвечивающийся чем-то изнутри, и мутно синий пол, покрытый местами редкой привлекательной растительностью. Это было поистине волшебное место, которое Минхо любил осматривать каждый раз, когда появлялся здесь. Казалось, будто каждый раз здесь появляется что-то новое, доселе здесь невиданное, но на деле же, всё остаётся неизменным. Ввиду определённых привычек и принципов Бан Чана — того самого дини ши, в убежище которого он сейчас находится. Чан откинулся на спинку кресла, рассматривая потолок над собой и держа в руках маленького зверька — зубастого лемминга, имеющего несвойственную его виду удивительно белоснежную шерсть. Он похож на морскую свинку, но на деле намного суровее — свинка выжить в таких условиях не сможет. Зверёк дремлет в его крупных ладонях и фыркает от лёгких поглаживаний по спинке. Чан не обращает никакого внимания на вошедшего гостя. Лишь смотрит самозабвенно на лемминга и думает о своём: думает о том, насколько было бы хорошо построить в подземелье новую залу, в которой он расположит библиотеку. Либо сделает из неё комнату для своих любимых зверьков. Он замечает Минхо только тогда, когда тот облокачивается о его стол, опираясь о него бедром и наклоняя кокетливо голову в сторону. Бан удивлённо вскидывает брови и позволяет леммингу спрыгнуть со своих рук и посеменить к ближайшему углу. — Не думал увидеть тебя здесь так скоро, Минхо-щи, — Чан выпрямляется, потягивается в кресле, широко растягивая руки в стороны, и смотрит на проводника с таинственным блеском в глазах. Минхо усмехается, улыбается даже слегка смущённо на слова, сказанные фейри, и следит за собственным пальцем, вырисовывающим узоры на поверхности стола. — Обстоятельства сложились как никогда паршиво, Чан-ни, — он делает паузу, пялится бездумно на собственную руку пару секунд и наконец поднимает голову на дини ши, терпеливо ожидающего от него ответа. — Мне очень нужна твоя помощь. Так Минхо никогда не просил. Точнее, он никогда не просил. Поэтому Чан напрягся, подался туловищем вперёд и воткнулся чёрными как смоль радужками, по которым время от времени сверкали зеленоватые молнии, в напряжённое лицо напротив. — Выкладывай. — Я уверен, ты должен знать его. Этого подлого, скользкого гада, высасывающего жизнь из людей во время сна и используюшего их тела как сосуды. Чан моментально понял. Ким Сынмин проблема не только для Хёнджина и его проводников, но и для всего магического мира. Такие существа, как Сынмин, всегда подрывали стабильность и типичный уклад жизни; таких необходимо истреблять. Без задней мысли и со всей жестокостью. — Неужели он дошёл до тебя? — Не до меня. Но до того, кто имеет большое значение для Феликса. Я не могу просто оставить всё, как есть, — Минхо сутулится и напряжённо осматривает вещи, разложенные на столе в идеальном порядке: пара книг в потёртых переплётах, от которых исходил запах старины и сырости, записная книга с лежащим на ней пером, некогда принадлежащим ворону. Опахало мерцало в лёгком свете парящих в воздухе сфер и отсвечивало мутным зелёным и грязным фиолетовым. — Сам понимаешь. Фейри кивает, задумчиво оглядывая проводника, погрузившегося в мысли. Он знал, как много значит для него его брат, и понимал, что если дело касается его безопасности, то воспользуется всеми имеющимися способами. На войне все средства хороши. — Жаль, конечно, что ты удостаиваешь меня своим присутствием только тогда, когда тебе что-то нужно от меня, — Чан хмыкает безрадостно, всё ещё скользя взглядом по Минхо, и замечает, как проводник напрягается, боясь услышать грубый отказ, — но я не изверг, чтобы издеваться над тобой в такой ситуации. — Боже, спасибо, — Минхо облегчённо выдыхает, мягкая благодарная улыбка украшает его лицо. Чан улыбается в ответ, покорённый благодарностью мужчины, но вновь даёт повод для волнений. — Но у меня есть одно условие. Теперь улыбка дини ши скрывает в себе гораздо больше эмоций, чем снисходительность и довольство. Она сквозила таинственностью, толкала по сосудам Минхо нечто густое и теплое, завязывающееся узлом где-то под желудком, спирая дыхание от напряжения. — Какое? — Как только всё успешно закончится — а так непременно и будет, — ты мне отплатишь кое-чем. Минхо наблюдает лукавое выражение лица фейри, чрезмерную самоуверенность, выражающуюся в его открытой позе, и прищуренные глаза, сияющие зеленью. — Кое-чем? — Ага, кое-чем, — его голова наклоняется вбок, он видит смятение и капли смущения, впитавшиеся в кожу проводника вместе со словами. — Прямо-таки кое-чем? Скулы Чана покрываются рябиновой пудрой, приятно контрастирующей с глубоко изумрудным оттенком трещинок на его радужке. Он неловко прокашливается, вставая с кресла, и проходится до близстоящей колонны, намереваясь провести подушечками пальцев по нежным лепесткам растущих на плюще цветов. — Нет, это кое-что — слишком. Я имел в виду другое кое-что. Минхо чувствует зарождающийся в грудной клетке хохот: этот всемогущий фейри, способный одним дуновением собственного дыхания расколоть огромную скалу или лёгким взмахом руки заставить целые армии противников пасть на колени, в делах интимных был сущим профаном. — Хорошо, Чан-ни, — Минхо улыбается одними уголками губ, но улыбается так тепло и искренне, что дини ши буквально чувствует кожей нежность улыбки проводника, — я принимаю условия.