hello, stranger

              Хёнджин ворочается в постели, пытается избавиться от грубого чувства трения на кистях и щиколотках; конечности уже колются от неизменяющегося положения, теряют всякую чувствительность, и он шипит, когда узлы верёвок удаётся разорвать, и кровь уныло начинает поступать в затёкшие руки и ноги. Хёнджин разлепляет веки и оглядывает свою комнату, мрачную и пугающе тихую. Окно его комнаты словно заведомо не зашторено: кто-то посчитал хорошей идей оставить Хёнджину возможность ориентироваться по виду за окном. Небо грязно-чёрное, всё ещё затянутое тучами; сквозь закрытое окно слышны завывания ветра — на дворе глубокая ночь, наверное, два или три часа. Он хмурится, притягивая руки к груди и грубо растирая их, шикая на омерзительные ощущения, пока он злобно сжимает и разжимает пальцы на ногах, также пытаясь вернуть им чувствительность. Голова страшно болит, во рту жутко пересохло, а во всём теле ощущается смертельная слабость. Очень хочется спать, но ещё больше хочется пить — Хёнджин садится на кровати, ойкая на внезапное ощущение головокружения и тупую боль в висках. Он сидит, пытается привыкнуть к своему удручающему состоянию, прижимая всё ещё покалывающие подушечки пальцев к вискам, и прислушивается. В квартире необычайно тихо; не слышны даже перекаты воды по трубам, типичные копошения соседей сверху, предпочитающих ночной образ жизни, и даже визг машин на улице. Хёнджин отчётливо слышит, как ритмично стучит его сердце, как влажно хлопают его веки, как лениво собирается густая слюна во рту, как бурлит кровь, циркулирующая по его сосудам; его дыхание в этой мёртвой тишине казалось оглушающе громким. Он подскакивает с постели и сразу же жалеет об этом: Хёнджин покачивается, ощущая сильную слабость и боль. Он хватается за стену и дышит глубоко в попытке унять растущую панику. Он толком не чувствует ног, его руки подобны неуправляемым щупальцам; он медленно движется к выходу из комнаты и резко открывает дверь. Также тихо и также темно. В квартире ни души. Казалось, все либо спят, либо ушли после успешного выполнения миссии. Хёнджин, всё так же шаркая ногами по полу, идёт к двери в комнату Джисона: ему кажется, будто в прорехе между порогом и дверью он видит свет, тёплый и такой манящий в этой некомфортной темноте. Дверь отворяется с привычным скрипом — сколько бы Хёнджин не говорил Хану смазать петли, тот продолжал его кормить завтраками, — и Хёнджин морщится от яркого света, беспомощно закрывая лицо руками. Спустя несколько мгновений он видит привычный беспорядок комнаты соседа, горящую фиолетовым светодиодную ленту под потолком и самого Джисона, сидящего за письменным столом, сгорбившись. На его голове наушники, комично большие по сравнению с ним; подкладки плохо справляются с шумоизоляцией, и Хёнджин слышит биты и выразительный речитатив. Единственное, что было совсем необычным — люстра, освещающая комнату: они оба предпочитали маленькие и тусклые источники света. Хёнджин делает шаг в сторону сидящего, и тот, словно чувствуя присутствие в комнате, оборачивается и, завидев соседа, с улыбкой снимает наушники, выключая музыку. — Доброй ночи, соня, — Джисон сидит, поставив стопы на стул и обняв согнутые в коленях ноги одной рукой. В этой позе он выглядит слишком уютно и по-родному, отчего Хёнджин чувствует прилив облегчения. — Как чувствуешь себя? — Могло быть и лучше, конечно. Но даже так — очень рад, что всё обошлось. Джисон снова улыбается, тепло и ободряюще, и наблюдает за тем, как Хёнджин хмурится из-за яркого света. — О, сильно ярко? — Хёнджин кивает, смущаясь заботе друга. — Я выключу обязательно, но сначала прочти это! Я это написал сегодня, и на это меня вдохновил один очень... — Джисон хихикает глупо, влюблённо, и что-то в груди Хёнджина обрывается. — Очень необычный человек. Держи. Он протягивает свой блокнот, тот самый, его самый любимый, вдоль и поперек исписанный текстами. Хёнджин, чувствуя, как сердце ухает, берёт его в руки и принимается читать аккуратно и искусно сложенные строки: Моя зона, будто королевство Одина Попав в мою зону, Забудешь свои шалости. Переходить через эту зону очень опасно <...> Теперь продолжится трагедия Шекспира, Парень, ты будешь брошен на произвол, Тебе придётся спасаться бегством Хёнджин судорожно перечитывает их из раза в раз, чувствует, как его прошибает холодный пот, ползёт каплями по его вискам и спине; он боится поднять голову, оторвать её от безопасного молочного цвета бумаги. — Как тебе, Джинни? Он жмурится, тяжело дышит через открытый рот и крепко сжимает блокнот в руках. Блокнот новый, с только лишь одной использованной страницей. Хёнджин отказывается отвечать. Он не хочет отвечать. Он не знает, что делать. — Джинни-и-и, — «Джисон» напевает, тянет издевательски, и Хёнджин видит боковым зрением, как он наклоняет голову набок. — Жду не дождусь твоего мнения. Хёнджин сглатывает вязкую слюну, отбрасывает блокнот в сторону Джисона, слыша красноречивое шипение, и выбегает из комнаты, хлопая дверью. Трагедия Шекспира? Это те, в которых главный герой обязательно в конце умирает? Он семенит к выходу из квартиры, продолжая оглядываться; любая тень на стене, казалось, могла ожить и устроить ему неприятный сюрприз. Конечности всё ещё слегка покалывают после верёвок, однако их состояние уже лучше. Достигнув двери, он нажимает на ручку, но что-то хватает его за воротник футболки и тянет назад с огромной силой. Хёнджин валится на пол, приземляясь точно чувствительным копчиком, и видит перед собой явно не Джисона, улыбающегося хищно и готового в любой момент разделаться с ним: его глаза ярко горят алым в темноте, острые когти и клыки угрожающе поблёскивают в слабом свете, попадающим в квартиру через окна. — Я спросил у тебя, что ты думаешь о моём тексте, — голос грубый и низкий, совсем не похожий на голос Джисона, и Хёнджин ползёт назад. Нечто раздражается. — Неужели так сложно дать оценку творчеству своего друга? — Ты не мой друг, — Хёнджин упирается спиной в диван, и пытается подняться с пола, но его пригвождают обратно. — А кто я тогда, Джинни? — чудовище сидит на его ногах, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр, и рассматривает его напуганное лицо, покрытое потом. — Разве я не похож на твоего горячо любимого соседа? Его, кстати, наверняка уже нет в живых — мой товарищ, наверное, с удовольствием поглотил его душу, а тело бросил собакам на съедение. Ну не прелесть ли? Ту-дум. Демон сбрасывает облик Джисона, является в своём истинном обличии: чёрном, как ночь, пепельном, как конец всего, жутком, как смерть дышащая в затылок. Ту-дум, ту-дум. Раздвоенный на кончике язык, совсем как у змеи, скользит по его щеке, собирая капельки пота, и существо гудит будто бы от удовольствия. — Такой славный на вкус. Жаль, что не для меня. Ту-дум. Когтистые лапищи ощупывают его бока, пока холодный шершавый язык продолжает скользить по лицу, вызывая омерзительное чувство: Хёнджин чувствует себя грязным, покрытым чернотой с головы до пят; он чувствует себя куклой, с которой играются. Это неприемлемо. Неправильно. Он не должен позволять ему подобное. Он должен бороться. — Убери от меня свои лапы, демон. Язык останавливается и пропадает в бесконечности пасти. — А то что, человечек? Снова бросишь в меня блокнот? — демон смеётся и сильнее сжимает пальцы, впиваясь когтями в кожу. — Посмотри правде в глаза. Твои дни сочтены. Твои друзья тебе не помогут: Сынмин-щи разберётся с ними так же, как и с твоим Джисоном. Ту-дум. — Ты блефуешь. — Зачем мне это делать? — демон смеётся на попытки Хёнджина убрать его лапы со своих боков, но тот словно совершенно не чувствует. — Ты демон. Вы все источники лжи и лицемерия. — О, правда? — Кривда. Ты меня достал, — Хёнджин тянется за подушкой, лежащей за ним на диване, и со всей силы бьёт ею по лицу демона. — Ты?.. — демон сконфуженно смотрит на подушку, а затем получает очередной удар по лицу. Он смущён, с усилием пытается принять тот факт, что человек борется с ним... подушкой? — Ты нормальный? Хёнджин осыпает его ударами, отчего демону приходится уворачиваться от них — его когтистые руки наконец покидают место на талии Хёнджина. Как только он чувствует отсутствие чужих рук, он толкает сидящего на нём демона, и тот с воплем падает на кофейный столик, кряхтя и ругаясь. Хёнджин взбирается на диван, судорожно рассматривает гостиную и останавливает свой взор на люстре, висящей точно над стонущим демоном. — Строчки твои хороши, конечно. Но есть два «но», — Хёнджин прыгает с дивана в сторону люстры и хватается за неё, срывая с потолка. Он приземляется отнюдь не мягко, падая на колени и ударяясь подбородком об обод люстры. Он ойкает, но решительно продолжает. — Первое — я бы поспорил с тем, что это трагедия; это комедия, — он поднимается на ноги и поворачивается к демону, смотрящему на него ошалелым взглядом. — А второе — мой Джисон пишет намного лучше. И люстра, с красивыми стеклянными плафонами, замысловатыми дугами и металлическим основанием, приземляется в лицо в демону. Хёнджин наконец выбегает из квартиры.

***

Он спускается слишком долго. Даже если бы Хёнджин жил на последнем этаже, он бы уже успел спуститься дважды. Теперь каждый шаг даётся трудом, чувствуются усталость, облепившая его со всех сторон, и нервозность из-за отсутствия понимания, куда идти. Кольцо Феликса всё ещё на его шее, но оно как никогда холодное, а его вес практически не ощущается. В подъезде нет даже эха. Казалось, будто бетон лестничных пролётов поглощал звук каждого шага, а стены заглушали его спёртое дыхание — полная тишина, подобная вакууму. Хёнджин останавливается, подходит к стене, упирается о неё лбом и прикрывает веки. Он устал. Ему как никогда хочется вырваться из пучин сна, но измождённый разум с трудом складывает даже два и два: в голове — полная каша, приправленная тревогой и ужасной усталостью. Так хочется скатиться по стене вниз, сесть и отдохнуть, отдышаться как следует, вернуть своему сознанию вменяемость, а ещё больше — позволить утащить себя на дно, чтобы просто по-человечески выспаться... Хёнджин ударяется лбом о стенку и всхлипывает — этого, конечно же, не слышно, и это сводит его с ума ещё больше. Он кричит в попытке услышать хотя бы крупицу своего голоса, но всё безуспешно: он словно потерял слух. Он подрывается с места и минует ещё одну лестницу, подбегая к первой попавшейся двери в квартиру. Усиленно дёргает за ручку, чуть ли не вырывает её и вновь кричит, всё ещё не слыша ни звука. Он подбегает к соседней двери, проделывает всё то же самое, но результат один и тот же. Дорожки слёз стягивают кожу на его щеках, ощущаются гадкой плёнкой, которую хочется расцарапать и сорвать. На следующем этаже магии не происходит. На последующем — тоже. И на попоследующем — в том числе. Хёнджин бьёт в дверь кулаком, пинает её со всей силы, чувствует лишь тупую боль и не слышит ничего. Закрыв глаза, он прижимается щекой к двери, намереваясь остудить своё лицо; ему казалось, что он чувствовал, как грязь с двери налипала на его влажные и горячие щёки. Он разлепляет слипшиеся веки. И только сейчас обращает внимание на двери лифта. Он, не теряя ни минуты, отходит от двери и подбегает к лифту, нажимая на кнопку вызова; делал он это без какой-либо надежды на то, что она сработает. Но бледно-жёлтый загорается вокруг круглой кнопки с перевёрнутым треугольником, и Хёнджин слышит, как лифт скользит по шахте, поскрипывая. Ещё немного, и Хёнджин задохнётся. Двери лифта резво открываются, кабина приглашающе блестит. Хёнджин неуверенно шагает внутрь, оглядываясь на лестничную клетку в последний раз, и нажимает на единственную кнопку на табло — пустую, без единой чёрточки, знака или чего-либо ещё. Двери отрезают его от подъезда-вакуума, и он спускается вниз на лифте, неспешном и даже в какой-то степени умиротворённом. Кабина постукивает по стенам шахты, скрипят тросы, гудит лампа на потолке. Необычайно громко после мёртвой тишины: кажется, словно все звуки не снаружи, а у него в голове. Лифт трясётся. Будто один из тросов порвался. Хёнджин прижимается к стене, беспомощно хватаясь за гладкую поверхность, и смотрит на мигающую лампу. Он трясётся вновь. Резко, угрожающе, заставляет больно упасть на четвереньки и забиться в угол. Свет погас, звуки стали омерзительнее, звонче, страшнее. Лифт срывается. Хёнджин кричит во всё горло, закрывает голову руками, чувствует на мгновение, как в уголках глаз печёт от слёз, а в животе — подпрыгивают все органы. Ту-дум. Мощный удар, от которого выбивает воздух из лёгких и к горлу подкатывает ком. В голове гудит так, словно вместо неё у Хёнджина трансформаторная будка; всё тело ноет, голова раскалывается, конечности вновь онемели. Хёнджин жалобно стонет — его губы едва приоткрываются, и он чувствует на них песок. Внезапно чувства возвращаются к нему, и он садится, подгибая ноги под себя и не веря щупая песок под ладонями. Он должен был разбиться насмерть. Веки с трудом разлепляются, и Хёнджина окатывает ведром ледяного и липкого страха. Он сидит в сердце лесного озера, в котором он когда-то утонул, чтобы спастись. Но теперь в нём не было воды: оно иссохло. Хёнджин озирается по сторонам, примечая знакомый дремучий лес, тёмно-синее ночное небо, окроплённое звёздами и запятнанное полумесяцем, и отсутствие выхода к полю, в котором стоял дом с полтергейстом. Лес, окружающий его, давил, пугал и совсем не вселял надежды на спасение. Хёнджин поднимается неловко на ноги, пошатывается из-за всё ещё гудящей и тяжёлой головы и облизывается, тут же жалея об этом: песок, прилипший к губам, попал ему в рот. Он откашливается, сплёвывает и теперь испытывает невыносимую жажду, которая преследует его ещё с самого начала сна. Он поднимается по дну бывшего озера и мрачно прыскает: на берегу расстелен всё тот же плед, с тем же кувшином и сочными фруктами. — Как наивно с твоей стороны, Ким Сынмин, — Хёнджин осматривается вокруг и замечает лишь гремучий лес, за которым видна лишь чернота, съедающая весь свет. — Но я не настолько глуп, чтобы купиться на одно и то же дважды. Он не задумываясь пинает кувшин с водой — вода разливается капельками на травинки вокруг и смачивает сухую почву. Смешок срывается с его потрескавшихся после бега по этажам губ, и ноги сами ведут его к ближайшему входу в лес. На самом деле, ему страшно. Как бы сильно ни пытался доказать обратное, как бы старательно он ни доказывал себе, что это всё — сон, его всё равно постепенно сковывает страх. Дышать становится всё тяжелее и тяжелее, грудную клетку сдавливает из-за бешеной тревоги, сердце колотится, отзываясь аж в самом горле. Хёнджин чувствует, что он близко к нему, что ещё совсем немного, и он вновь ощутит тот самый ледяной холод и колючие мурашки из-за ужаса. Он стоит у входа в лес и всматривается вглубь, стараясь увидеть хотя бы лучик света, пробивающийся через густые кроны. Но видны лишь сгущающаяся чернота, прожорливая и голодная, готовая поглотить Хёнджина, и пары – нет, десятки, – десятки глаз, смотрящих на него с нескрываемой враждебностью и злобой. Моментально становится действительно страшно, и вся храбрость вмиг куда-то испаряется — Хёнджин пятится назад, разворачивается и бежит ко входу с противоположной стороны, но останавливается, даже не добежав половины: отовсюду, куда бы он ни посмотрел, из глубины леса на него глядели жуткие глаза. С налитым кровью белком, подозрительно увеличенными зрачками и едко красной радужкой. Они хлопали скрюченными ресницами, рассматривали его с нескрываемым интересом, а лес будто гудел нетерпеливо, мычал, призывал Хёнджина ступить в него и затеряться среди бесконечных стволов деревьев... Хёнджин чувствует холодный пот, прилипающий к его коже, чувствует как язык стягивает от жажды, как сердце заходится в сумасшедшем темпе, норовя разорваться на куски. Возможно, вариант с пледом не самый плохой? Но что-то подсказывает, что после пинка по кувшину, он больше не рабочий. Хёнджин падает коленями на клетчатую ткань, ожидая мягкость, но ему кажется, словно он приземлился на ковёр, усеянный гвоздями. Он воет от боли, пытается подняться с пледа, но также упирается руками в него. Он смотрит на свои ладони, дрожащие и побледневшие: крови нет, но боль адская — и думает, как побыстрее закончить персональную пытку. Хёнджин вздыхает тяжело, позволяет паре капель пота упасть вниз и медленно, чрезвычайно аккуратно ложится боком на плед. Боли действительно стало меньше, и он аккуратно движется к краю ткани, переваливаясь набоку. Хёнджин слышит смех, мрачный и злорадный, ядовитый и глухой. Кто-то смеётся над ним в глубине леса, издевается, пока наблюдает за его мучениями. К одному весельчаку присоединяется второй, затем третий и так, казалось, до бесконечности: смех становился громче, всё более мерзким и невыносимым. Хотелось закрыть уши, нырнуть головой в таз с водой, заглушив все звуки, но ни той, ни другой возможности у него не было. Когда он оказывается на песке, тяжело дышащий из-за перенапряжения и волнения, смех не прекращается. Хёнджин стоит на четвереньках, уткнувшись лбом в песок, и желает, чтобы стало тихо. Хотя бы на одно мгновение. Но неизвестные всё смеются и смеются, закатываются ещё больше, хрюкают и задыхаются. На секунду в нём проносится смелость, и он решает взглянуть прямо в лес, обратившись к смеющимся, но как только он выпрямляется, всё так же сидя на коленях, он вскрикивает, падая назад. Глаза увеличились, стали крупнее, ближе. Белок залился красным, вытеснив белый, зрачок стал узким до безобразия — дрожащая точка в середине. Смех прогремел с новой силой, и Хёнджин заваливается на спину, перекатываясь набок и собираясь в позу эмбриона в попытке спрятаться от всего. Руки накрывают голову, создают подобие защиты, но это совершенно не помогает: смех не снаружи, он в его голове. Слёзы — его верный спутник все эти дни — вновь застилают глаза, стекают горячими каплями по щекам, сливаясь с налипшим к ним песком. Ему хочется удариться головой хотя бы о что-нибудь, лишь бы гадкий смех прекратился. Он кричит, пронзительно и устало. Всё затихает. Становится слишком тихо. Тихо настолько, что ему кажется, что он умер. Хёнджин с осторожностью убирает руки от лица и приоткрывает веки — он видит лишь тёмный лес перед собой без единого намёка на уродливые глаза. Не спеша, он переворачивается на спину, позволяя себе отдышаться и привести чувства в порядок; мелькающие на ясном небе звёзды действовали на него успокаивающе, а внезапно полоснувшая небосклон комета невольно заставила его улыбнуться. Он приподнимается на локтях, сухо облизывается, чувствуя сильную потребность в питье, и оглядывается. Взгляд вновь падает на плед. Но... — Голова козы? — свежеотрубленная, оставляющая бордовую лужу на светлой ткани. Хёнджин почему-то не удивлён, лишь с любопытством смотрит в неживые глаза и скользит взглядом по витым длинным рогам. — И что это значит? Забытое кольцо напоминает о себе, греет кожу в районе желудка. Глаза Хёнджина удивлённо округляются, и он, не долго думая, хватает голову за рога: она была неким куполом, скрывающим стакан чистой воды. Он отбрасывает голову в сторону и с жадностью припадает к стакану, чувствуя живительную влагу на своих губах, языке, в горле. Стало значительно лучше.

***

Когда Джисон возвращается в комнату Хёнджина, Феликса в ней уже не было; только Хёнджин, корчащийся и постанывающий, пытающийся согнуться пополам. Он ставит миску с прохладной водой на прикроватную тумбу и достаёт из неё уже насквозь промокшую ветошь. Джисон видит его мокрое из-за пота лицо, побледневшие щёки и нетипично сухие губы. Его рука останавливается над миской, упирается в её каёмку, и он смотрит на Хёнджина, пристально и внимательно, будто бы пытаясь разбудить его взглядом. — Знаешь, я только сейчас понял, что произошло, — Джисон усмехается, опуская голову и глядя на свою свободную руку, лежащую на краю кровати. — Меня хотел съесть демон, чтобы я не помешал съесть другому демону тебя. Абсурд. Почти трагедия Шекспира. Он поправляет задравшуюся одежду Хёнджина, тянется к верёвкам и останавливается. — Зачем тебя связали вообще? Будто бы ты сможешь куда-то уйти, — он подключает и вторую руку, развязывает узлы, отбрасывает верёвки в сторону. — Так-то лучше! Хёнджин тянется руками к подушке за головой и рассекает ею воздух несколько раз; Джисон подскакивает на месте, удивляясь внезапной враждебности, и поднимает руки в позицию сдающегося. — Воу, хорошо, я понял! — но не думает снова его связывать, так как тело Хёнджина успокаивается, и он вновь возвращается лишь к редким ёрзаньям. Джисон смотрит на него ещё несколько секунду неотрывно, берёт из миски с водой тряпку, выжимая её, и, качая головой, наклоняется к соседу, начиная с аккуратностью смывать с него пот. — Что же с тобой происходит там во сне?..

***

Хёнджин обошёл вокруг озера дважды и так и не понял, что ему делать дальше. Тёмный лес не располагал к тому, чтобы бесстрашно войти в него, а иных возможностей выйти из этого проклятого места не было. Кольцо покоилось на груди, покачивалось на нити, робко напоминая о себе. Как жаль, что Феликс не может помочь ему. Голова козы лежала рядом с пледом, песок облепил её со всех сторон, делая ещё уродливее. Хёнджин осмотрел её ещё раз и повёл взглядом вдоль рогов, неожиданно для себя замечая нечто новое — рога указывали в сторону леса, а именно на дерево, совершенно отличающееся от других. При этом сказать, чем именно оно отличалось, было невозможно; это была мысль, которая тихо жужжала где-то на задворках сознания. Он медленно идёт к дереву, ощущая, как внезапный порыв ветра подгоняет его в спину. Хёнджин неуклюже переступает, скользя по песку, и, проходя мимо головы, благодарно ей кивает. Он понятия не имел, кто мог ему помочь, поэтому стоило быть вежливым. Его ладони мягко ощупывают кору, пальцы невесомо скользят по ней. Шероховатая поверхность, прохладная и ничем не примечательная. Хёнджин делает шаг в сторону, заходя за дерево, и его моментально накрывает густая непроглядная тьма. Он рефлекторно оборачивается, ожидая увидеть лес и котлован от озера, но и сзади его уже окружала тьма. Неожиданный холод, чувство одиночества и страх набрасываются на него, цепляются за одежду на спине, ползут по позвоночнику к шее, оборачиваются вокруг неё и сдавливают, перекрывая воздух. Хёнджин мог поклясться, что чувствовал на себе холодные как лёд руки, но невероятно мягкие и нежные, которые безжалостно душили его. Он явно издавал совершенно уродливые звуки, но они утопали в этом вакууме из мрака. Он наверняка упал на колени, согнулся пополам, упёрся лбом о пол, но он перестал чувствовать пространство; его и не должно быть в этом непроглядном мраке. Ему холодно, больно и страшно — это всё, что он чувствует. Сковывает тривиум этих чувств его до тех пор, пока Хёнджин внезапно не распахивает глаза и не вдыхает с особой жадностью воздух. Под его спиной что-то мягкое, на нём — тёплое одеяло, губы абсолютно не сухие — они чем-то смочены. Он обессиленно облизывается и тихо стонет от облегчения, когда влага оказывается у него на языке. Он слабо морщится, мотает головой, стараясь принять положение, в котором бы противный жёлтый свет не ослеплял его. — Ты так очарователен, Джинни. Сонная дымка отступает, здравый смысл приходит ей на замену, и только сейчас Хёнджин понимает, что его голова лежит на чем-то, что очень похоже на колени. Его глаза округляются от ужаса, когда он понимает, что находится в той самой комнате с двумя кожаными диванами, безвкусным ковром и одинокой лампочкой; в комнате, в которой он впервые встретился с Сынмином. Слёзы вновь на его щеках, горячие и липкие, затекают ему в уши, заставляя дрожать от неприятного чувства. Сынмин гладит его по голове, трепетно перебирая пряди, а свободной рукой стирает дорожки слёз. — Тш-тш, — Сынмин чересчур мягок и нежен, спокоен и умиротворён, что Хёнджин едва борется с тем, чтобы сдаться и податься сочетанию столь приятных после испытаний чувств. — Ты в полной безопасности, Джинни. Никого кроме нас нет в этой комнате. Только ты, я и тьма. Его шёпот вкрадчивый и до боли приятный. Хотелось, чтобы он продолжал говорить; его голос лучше гробовой тишины вакуума, в котором он был минуты назад. Хёнджин хнычет, слабо мотая головой, когда понимает, что не может двигаться. Только дышать, моргать и издавать жалкие звуки. — Это симптомы пребывания во тьме, — Сынмин заглядывает ему в лицо, и их взгляды встречаются. Хёнджин впервые видит его глаза, и они безумно пугающие: чёрные, как та самая тьма, бездонные, подобно ей, холодные и неживые, словно он кукла. Он сглатывает, но не может отвести взгляда. — Неподготовленному человеку тяжело в ней находиться даже несколько секунд. Большинство умирают. Но ты очень сильный, мой милый Джинни. Хёнджин чувствует, как ком в горле душит его, и новый поток слёз стекает по его щекам. Сынмин мягко улыбается одними уголками губ и наклоняет голову набок, заставляя покрыться его кожу мурашками. — Почему ты боишься меня? Я ведь совсем нестрашный. — Г-глаза страшные, — Хёнджин произносит одними губами. — Думаешь? — Сынмин кисло хмыкает, наконец разрывая зрительный контакт. — Мне все так говорят. Что у меня мёртвые глаза, не выражающие ничего. Пустые и не имеющие конца. Как чёрная дыра. Мне так говорят даже другие демоны. Но я так надеялся, что хотя бы ты сможешь увидеть их красоту. Хёнджин мотает головой из стороны в сторону. — У тебя будет время к ним привыкнуть, можешь не переживать, милый. — Что т-ты имеешь в виду? Я не- — Ты не хочешь привыкать к ним? — эти слова убийственно сладкие, проговорены снисходительным голосом. Следующие — мёрзлые и острые, словно крупицы града, царапающие кожу. — У тебя нет выбора. Хёнджина словно встряхнули за грудки. Почему он всё ещё пытается сопротивляться? Он не сможет сбежать сам, Феликс и Чан наверняка не всесильные, чтобы пробраться сюда, в опасную глубину сна. Он уже давно обречён, но почему-то продолжает бороться и тем самым доставляет удовольствие демону, который прекрасно знает, каким будет исход. Это всё игра для него. Весёлое развлечение, сладостное томление, приятное ожидание, после которых случится то, чего он так долго ждал. Хёнджин всё ещё не понимает, кто он и зачем он так нужен Сынмину, но... Он так устал. Он сыт по горло от этих игр, устал быть пешкой, которую швыряют по шахматной доске с извращённым удовольствием. Он просто хочет отдохнуть, поспать, не боясь быть утащенным на дно; он хочет жить обычной жизнью обычного студента, познавать трудности взрослой жизни и прелести личной. Обедать с Феликсом на заднем дворе университета, дремать на лекции, привалившись к его плечу, обниматься с ним в кровати, разговаривать ни о чём и втягивать его безумно приятный травяной аромат. Феликс. Если бы не это всё, они бы не встретились. Хёнджин грустно улыбается, вспоминая всё то, через что они прошли вместе, и ловит краем глаза восхищённое выражение лица Сынмина. — Я не думал, что мне будет грустно в такой важный момент, — Сынмин гладит его по голове, вторая рука покоится на его груди, прислушиваясь к стуку сердца. — В твоих глазах столько жизни. Это питает даже больше, чем мысль о том, что мы наконец станем одним целым. Хёнджин вздрагивает, вырываясь из прекрасных грёз, и внезапно на него обрушивается вся тяжесть тьмы, окружающей его, шипящей на уши, нагнетающей. Феликс. Он был так близко, но в то же время так далеко. Живой в его воспоминаниях, напоминающий о себе серебряным кольцом, скатившимся к подмышке, и бестелесный наяву — фантомный аромат мелиссы щекочет его ноздри. Хочется заплакать навзрыд, наплевав на демона, с восхищением заглядывающего ему в глаза, выискивающего в них чувства и эмоции, которыми он бы мог полакомиться напоследок. Раз уж это конец, то Хёнджин хочет позволить себе почувствовать всё снова. Вспомнить всё, что когда-то подарило ему головокружительное ощущение игривых бабочек в животе и тепла на щеках. Впервые он задумывается о том, кем он приходится Феликсу. Обычным ли человеком, который нуждается в спасении? Обычным ли одногруппником, просыпающим большинство лекции? Они явно не были пустым местом друг для друга. Они были самым настоящим спасением: зонтом в сильный ливень, дуновением свежего ветерка в душном помещении, заботливым теплом в суровом холоде; каждый был для другого тем, чего тому не хватало. Феликс — храбрость, уверенность в себе и надежда для Хёнджина; Хёнджин — сдержанность и тонкая внимательность для Феликса, защищающие его от поспешных решений. Они быстро стали друг для друга опорой, местом, где можно было скрыться от суеты и быть собой. И ведь они совсем не подозревали об этом. Будучи сведённые обстоятельствами, они не думали, что станут ближе, чем те требовали этого. Одинокая слеза скатывается по щеке Хёнджина, убегая к виску. — Этот котик понравился тебе? — голос Сынмина гремит в окружившем их вакууме, и Хёнджин от непривычки ёжится. — Феликс и правда милый мальчик. — Ты знаешь его? — звучание родного имени взбодрило его, хоть и ненадолго, и Хёнджин спросил, сам того не заметив. — Конечно он тебе нравится, — Сынмин мрачно улыбается, рука в волосах Хёнджина останавливается. — Что в нём есть такого, чего нет у меня? Почему твоя жалкая душа рвётся к нему, слабаку и невежде? Зачем тебе этот бесполезный кот, которому свернуть шею не составит труда, когда ты лежишь на коленях того, с кем ты можешь захватить целый мир? Демон дышит тяжело, и, наверное, это первый раз, когда он дал волю эмоциям. В черноте его глаз сверкают алые блики, клыки опасливо выглядывают меж губ; вены чернеют и надуваются, являя ужасающую сеть, пронизывающую всё неживое тело. Внешний вид Сынмина мог бы быть красивым с точки зрения искусства и при других обстоятельствах, но сейчас... Сейчас Хёнджин как никогда хотел обрести контроль над телом и спрятаться от жуткого существа, предстающего перед ним. Ладонь в его волосах сжимается в кулак и тянет. Хёнджин скулит, неспособный как-либо сопротивляться: боль простреливает всё его уставшее тело. — Конечно я знаю его, милый, — Сынмин шипит сквозь сомкнутые зубы, клыки угрожающе цепляются за грязно-багровые губы демона. — Его родителей я душил собственноручно. Ломал им трахеи и наслаждался тем, как они задыхались в собственной крови. Интересно, каково будет котику, когда очередной близкий ему человек умрёт? Будет ли он винить себя снова? О, я представляю, какие кошмары ему снятся почти каждую ночь, — У Хёнджина спирает дыхание. Не может быть. Сынмин смеётся. Воздушно, свободно, на всю бесконечную залу. Смеётся так, будто рассказывает лучшую шутку. — Наверняка он не справится с чувством вины и наконец-то исчезнет с моего пути. Вот такая печальная судьба у твоего друга, Джинни. Хёнджин в недоумении. Он смотрит на демона с нескрываемым отвращением. Если раньше в нём была хотя бы толика благоговения, то теперь он не чувствовал ничего кроме ненависти. Как легко Сынмин говорит об убийстве двух ни в чём неповинных душ. Будто для него это то же самое, что сорвать одуванчик с поля. — Ты монстр. Хёнджин проговаривает это одними губами, и тут же платится за это. Рокочущий смех прекращается, и через мгновение Хёнджин оказывается спиной на безвкусном ковре и морщится от противного жёлтого света лапочки над собой. — Да? Что ж, — Сынмин сидит на корточках рядом с ним. Всё тот же костюм, накрахмаленная рубашка с жабо и злые-злые чёрные глаза. — Ты не сказал мне ничего нового, Джинни. Я слышал это сотни раз, и, казалось бы, мне должно быть всё равно, но, — холодная рука хватает ткань его футболки и тянет на себя, как куклу, — слышать это от тебя оказалось неприятно. Хёнджину больно. Затылок ноет от внезапного удара, мышцы тянет от изнурительных событий, во рту расцветает отвратительный привкус металла. Может быть, именно поэтому ему сорвало голову. — Ты можешь что-то чувствовать? Без того тихое помещение притихло ещё больше. Напряжение чувствовалось на кончиках пальцев и забиралось под кожу. На лице Сынмина играли желваки, глаза опасно темнели, сливаясь с сумраком за его спиной. — Я — тот, кого бесцеремонно сбросили с небес. Конечно же меня наказали, оставив возможность чувствовать, — Сынмин упирается коленом в пол и наклоняется над лицом Хёнджина. — А вот твой котик и его друзья могут похвастаться лишь чёрствой душой и мнимым состраданием. — Ты настолько обижен за то, что ты стал тем, кем ты являешься? Ледяные пальцы оборачиваются вокруг его шеи и давят, постепенно перекрывая воздух. — Да что ты вообще понимаешь, человек? — Сынмин почти рычит. — Каждый твой день однообразен. Ты как кукла в кукольном городе: ходишь из дома в дом, выполняешь какие-то обязанности, смысл которым придумали другие такие же куколки, и думаешь, что можешь понять меня? Тебе ещё далеко до меня. — И несмотря на это, тебе нужен я. Глупый, слабый, безвольный человек. — Ты понятия не имеешь, что в тебе сокрыто, Джинни. Великое и свирепое находится глубоко в твоём сознании; оно приглушено всем тем дерьмом, что человечество вбивало в тебя все эти годы. Но мы здесь специально для того, чтобы пробудить эту сущность в тебе. — Ты спятил. Я не позволю. — У тебя нет выбора, — снова эта фраза. От неё чесались кулаки и ускорялось сердце. — Что ты можешь сделать в таком состоянии? Укусить меня за пальцы? — Есть куда более болезненные способы, — Хёнджин не надеялся выскользнуть из лап демона. Он понимал, что против него он жалкая мошка, которая только и может, что пищать и слабо брыкаться. Но отстоять своё достоинство перед не самой достойной смертью ему было важно. Ради Феликса. Ради того, кто доказал ему, что он стоит многого. Что он бесценен. Что он сильный и храбрый, потому что показать врагу свои слёзы способен отнюдь не каждый. Ради него и только ради него Хёнджин готов идти до конца. Ради Феликса. — Да? Продемонстрируй, — Сынмин вызывающе улыбается, дразняще кивает головой и убирает руку с шеи, мол «действуй, я даже даю тебе фору». Хёнджин не предпринимает попыток двигаться, чем только удивляет демона. Вместо этого он двигает подсхошими губами, расплывшимися в слабом подобии улыбки. — Каково быть тем, от кого все отвернулись? На Сынмине лица нет. Былая самоуверенность соскальзывает с его острых черт; они словно глина расплываются, округляются, и теперь он выглядит пусть и на толику, но уязвлённо. — Каково быть тем, кому приходится привлекать внимание других кровавой местью? По глазам Сынмина пошла редкая рябь. Чернильная капля застыла во внешнем уголке и сорвалась вниз по фарфоровой щеке. — Думаешь, так о тебе наконец вспомнят? Увидят твой потенциал? Решат, что ты... хороший? Хёнджин обрёл подозрительное умиротворение. Казалось, словно тьма вокруг отдалялась от него, держалась подальше, а цвета мебели, окружающей его, стали ярче. — Так ты обрубишь единственную оставшуюся ниточку, соединяющую тебя с другими, и навсегда упустишь возможность быть услышанным. Понятым. Любимым, возможно? Вторая и третья чёрные капли падают, ударяясь о подбородок. — Силой не заставишь. Запугиваниями и манипуляциями — тоже. Но если ты- Сынмин бьёт кулаком рядом с головой Хёнджина; слышится хруст бетона, грохот тонет в вакууме, но звенит в ушах Хёнджина. — Довольно. Ты ничего не понимаешь и даже не пытайся понять. Я не ищу одобрения и внимания, я хочу поглотить всё живое и быть тем, кто возглавит эту вселенную, кишащую глупыми и наивными. Хёнджин сглатывает, чувствует холодный пот, облепивший его виски, и напоследок усмехается. — Как скажешь. Внезапно его хватают за грудки и поднимают с пола с невероятной лёгкостью, будто он весил всего ничего. Животом он чувствует чужое плечо — острое, но широкое, — и видит перед собой отдаляющиеся диваны, ковёр и кислотно-жёлтую лампочку. — Ты достаточно сказал, Джинни. Надышался перед смертью? Или пытался потянуть время? Спешу огорчить, — Сынмин уверенно идёт вглубь кромешной тьмы, его голос сквозит льдом и сталью, — но я не чувствую присутствия твоих милых котят. Ожидаемо, — мрачная усмешка, злобная, ядовитая. — Они слишком слабые, чтобы прорваться сюда. Рука демона, держащая его на плече, сжимается крепко, до адской боли и глухого хруста. Возможно, Сынмин сломал ему пару рёбер, потому что тёплое и будто бы влажное чувство в районе груди пульсировало, распространяя боль по всему телу. Дышать стало в разы сложнее — будто что-то мешало, перекрыло дыхательные пути. — Жизнь покидает тебя, Джинни. Я чувствую, — голос Сынмина наконец-то притих, успокоился, стал мягче и довольнее. — Осталось совсем немного. Сразу после этих слов, Сынмин снял его с плеча и позволил тьме подхватить его тело. Хёнджин парил в пустоте, не чувствуя себя; только ужасную боль, от которой слёзы текли сами по себе не переставая, от которой он не мог даже дышать нормально, задыхаясь от острых уколов в районе груди. — Сейчас твой дух покинет это бренное тело, и я поглощу его со всей аккуратностью и неспешностью, милый. Это не будет больно, я обещаю, — Сынмин гладит его по щеке, он чувствует это — холод напротив остывающей кожи. Он не видит его, лишь слышит голос в своей голове, захватывающий его разум. В ответ Хёнджин издаёт отчаянный стон. — О, Джинни. Я начну обряд сейчас же, и боль опустит тебе. Совсем скоро ты познаешь всю прелесть отсутствия тела и зависимости от него. Хёнджин всхлипывает. Как бы ему ни хотелось выглядеть сильным в глазах демона, как бы ему ни хотелось не позволять тому наслаждаться его страданиями, ему было действительно больно. Больно настолько, что эту боль было невозможно описать. Ужасная, всепоглощающая, разлагающая, с запахом смрада и привкусом железа. Тяжёлая, острая, одурманивающая в самом плохом смысле, вызывающая приступ тошноты. — Пусть же мрак с охотой примет твоё тело и придаст душе твоей лёгкость и свободу, никогда тобой не виданную. Тьма вокруг него загудела, зашевелила бесформенными щупальцами, потянулась к ослабленному телу Хёнджина. Возможно, его разрывало на куски. Может быть, он растворялся в темноте. Скорее всего, он просто начал терять связь с реальностью. И чтобы отвлечься, он думал о единственном, кто мог подарить ему успокоение в последнюю минуту. О ладонях Феликса, накрывающих его собственные, его искреннюю улыбку, от которой буквально искорки отлетали, радостный взгляд, сияющий добротой. Его преприятный аромат, ассоциирующийся с лугом в дождливый день, когда запах трав достигал своего апогея и проникал не только в лёгкие, но и под кожу. Его силу, смелость, уверенность в своих действиях. Возможно, мозг издевался над ним и решил облегчить его участь, но Хёнджин отчётливо слышал аромат целительной мелиссы, пряной мяты и успокаивающего пустырника и шипение, напоминающее кошачье. Грудь сдавило с большей силой. Хёнджин услышал, как слёзы скользили по его щекам.