Туда, где я сердце оставил

...Бычок от «Севера» прилип к губам, А мне ништяк, я фургаплан. Я выпил вермута почти стакан, Мне хорошо, я фургаплан... (©Гимн-песня фураг 70х-80х годов)

Детство

      «Стошка» – райончик на отшибе. Неухоженные хрущёвки и воздух пропитанный смрадом выхлопов нефтеперерабатывающего завода; из достопримечательностей только «башка» – старый памятник, да пианинная фабрика; из развлечений – бои стенка на стенку и зацеп «до города». Словом, местечко шантрапы. Вырасти здесь Человеком, казалось почти невозможно.       И Беклемишев даже не пытался. Он знал себя и своих товарищей. Знал – их никчёмные жизни давно расписаны: школа, каблуха, работа на заводе, тюрьма, а дальше от отсидки до отсидки.       — Такова судьба всех четких пацанов, — как-то выдал Гельбич. Бекля скривился и хмыкнул, однако был с ним согласен.       Жизнь Саши Беклемишева – полный отстой.       Бухающий отец, приползающий синюшным домой, да мать не лучше... Пьющая семья – не семья, и иногда просто хочется сдохнуть – трусливо и малодушно. Потому что жизнь такая кого угодно перешибёт пополам.       Пятница, Суббота, Воскресенье – три самых страшных дня.       Каждый, как отдельный круг ада. Пятница – родители, уставшие и решившие расслабиться после напряжённой недели; суббота – их красные расплывшиеся лица: проспиртованные, громкие и кричащие; воскресенье – отходняк, тогда он тихо-тихо пробирался в комнату к двум бездвижным бледным телам и сидел рядом, вслушиваясь в их дыхание. Дышат? Нет? Сам задерживал, чтобы точно не спутать, потому что... боялся? Боялся, что даже такие отстойные родаки однажды не проснутся – то ли понимал, что один загнётся, то ли просто любил их...       Однако они его видно не очень.       Мать свалила, когда мальчишке было семь. Пить перестала и свалила. Он кулаком стирал злые слёзы, но не просил, чтоб она осталась, не цеплялся ручонками за её выцветшее платье, лишь хмуро провожал до ближайшего поворота, пока она окончательно не скрылась из вида. В груди что-то неприятно скрипнуло.       «Навсегда…» — понял тогда Сашка.       Он долго ещё смотрел на дорогу, кутаясь в шарф. Не заметил, как насквозь промок под холодным осенним ливнем, как подхватил воспаление лёгких и провалялся в постели около месяца. Будь его воля, он бы также свалил, потому что надоело – отец, дом, школа, скрипучая кровать с пружиной… Всё! Однако он мужчина – выдержит, а вот бабы – слабые, к тому же все суки. Так говорил отец. И Саша соглашался, потому что других объяснений не было. Его бросили. Бросили, как бросают в воду новорождённых щенков, как топят котят…       Предали.       А предательств он не прощает.

Седой

      Жизнь Саши Беклемишева не просто катилась под откос, она неслась к краю семимильными шагами. И лишь только Бог знает, почему парень оставался на плаву.       Он сбегал из дома в батиной фуфайке и шлялся где-то до поздней ночи. Бекля – так первый раз назвал его Седой – высокий, тёмный парень. Суровый и серьёзный. Седого звали Сергеем, однако кличка прижилась лучше. Когда-то в детстве его так приложили головой, что правый висок побелел. Серёга отлично дрался, хотя и казался слишком слабым. Худощавое тело, майка-алкоголичка с пиджаком, белый шарфик, да бабайка из каракуля – со стороны странный прикид, однако он гроза района. В кармане финка, в зубах дешманская вонючая сигарета. И ухмылка – злобная для чужаков, но почти родная для своих. Бекля пытался её повторять, но выходило не очень.       Иногда Седой пел. Пел тихо высоким завывающим голосом – тенором. Знал на гитаре всего шесть аккордов, однако выходило так трогательно-щемяще и грустно, что все заслушивались. Гитара, шедшая обычно по кругу, останавливалась на нем надолго. Он пел про Родину и зону, пел дворовые песни, бардовские и шансон, также изредка мелькали знакомые мотивы из пионерлагерей, но было их очень мало и любили их не так сильно.       Седой был фурагой.       «Фураги ходят чуть сутулясь, засунув руки в карманы, сплёвывают цвикающими тягучими плевками сквозь зубы и пахнут дешевыми сигаретами и вином. Раздувают пластиковые канистры кипятком, чтобы затем наполнить алкоголем. Цепляются к прохожим, грабят ларьки и любят Ленина» — примерно так их видел Бекля.       Именно здесь в Куйбышеве на окраинах они и появились среди общаг, двухэтажных заводских бараков с коммуналками, корпусов складов и баз, где часть улиц усыпана гравием, а если асфальт и есть, то в трещинах и выбоинах, вокруг покосившиеся заборы, да бледная потрескавшаяся краска на домах и скамейках. Здесь они рождались и взрослели, формировали свой стиль. Отсюда они распространялись по всему Куйбышеву, устанавливая свои законы.       Фураги – хулиганы с рабочих районов. И Бекля сам не заметил, как под руководством Седого стал одним из них.

Дресс-код

      Однако фурага – не просто хулиган.       Фурага – стиль жизни!       Если назвался груздем – соответствуй. Живи по правилам, дыши по правилам, одевайся по ним же:       У своих девок не отбивай, не нападай даже на быка, если он с тёлкой, лежачего не бей. Во всем, правда, есть исключения, да и разбираться кто будет?.. Но правила – есть правила.       Прическа самая удобная и дешевая. Гул машинки, пять минут и готово.       — Под ноль, — улыбался Бекля, совершенно не расстраиваясь летевшим на пол волосам, отросшим за пару месяцев.       Мелочь на стол, ещё несколько копеек в кармане – останется на сиги или газировку.       Джинсы почти нигде не найти, дорогущая палёнка на рынке или фарца таких же занебесных цен – не хватит и с трёх отцовских зарплат. Да и к чему эти заграничные тряпки? Что в обиходе? Треники? Пойдут! Брюки? Тоже. Достаточно лишь подвернуть и перештопать штанину так, чтобы нога едва влезала. Не болтается? Можно жить. Пусть драться и не шибко удобно, зато штаны-дудочки не как у быков или волосатых хиппи. На шее галстук – без галстука фурагам никуда. Хотя «стошкинские» их почти не носили, Бекля в том числе. Возникали вопросы – бил в глаз, чтоб неповадно было, не носил он и белый шарфик. Поверх надевал невзрачный пиджак или олимпийку – синюю кофту с короткой застёжкой-молнией, такие наводнили все магазинчики. Куда не плюнь – сплошная синь. Но иногда он носил и рыжий свитер, связанный бабушкой. Обувь – коры – ботинки со срезанным каблуком.       Такой вот джентльменский набор.       Но главным элементом, конечно, была бабайка! Эдакая фуражка, давшая название всем фурагам. Ходили в ней везде и всегда, снимали её только перед сном, чуть ли не после трусов. У Бекли она тоже была. Самая простенькая и на размер больше – аэродром. У других же мелькали бабайки из дефицитного махера. Вот на чём, а на ней обычно не экономили.       Фурага без бабайки – не фурага.

Робин Гуд

      Саша Беклемишев читать не любил. Совсем. Как и любая шпана, он прогуливал школу, внеклассные занятия и кружки, предпочитая вместо этого драться, да гундеть с утра до вечера дворовые песни под подъездами. Однако кое-что он запомнил. Был в средневековых английских легендах интересный персонаж – грабил богатых и раздавал деньги бедным – благородный разбойник Робин Гуд.       Бекля никому не говорил, но ассоциировал себя вовсе не с образом Ленина. Не с великим вождём, который смотрел будто бы даже осуждающе со всех плакатов, листовок и постаментов страны и считался «первым фурагой», даже не с авторитетным Седым и тем более не с ублюдком отцом. А именно с Робин Гудом. Как бы сильно Бекля не ненавидел всё иностранное, но вот этого героя любил. Парнишка тоже грабил буржуев и частников – нарушителей строя.       В одном Саша был уверен точно. Когда-то давно Ильич не успел перевести социализм на новую ступень, писал в завещании, мол, после смерти объявите – «коммунизм настал». Но узнавшие об этом зассали и запретили распространяться. Такой вот буржуйский заговор. А коммунизм – это хорошо. Это значит, что денег быть не должно. Приходишь в ресторан – там бесплатно блюда подают. Все магазины бесплатные, парикмахерские и транспорт тоже. Кино без билетов смотришь, на отпуск не парясь катаешься. Красота... Не жизнь, а сказка. Особенно для них, простых пацанов с рабочих районов.       Поэтому обокрасть кого-то богатенького, ломануть ларёк и получить статейку за хулиганство было делом чести!       — Бекль, ты сегодня как? — увязывался за ним Сика.       — Чё?       — Ты с нами? Обнесём чёй-нибудь и махнём в город с бычьём разбираться.       Губы Бекли растягивались в усмешке, отзеркаливая Сику.       — А то! — он пихал товарища в плечо и направлялся домой за сверлом.       Бекля, как настоящий Робин Гуд, готов был очистить все районы Куйбышева от предателей, точно от глистов, а также разграбить злостных нарушителей строя – ведь это не воровство, а справедливость!       

«Буревестник»

      В детстве Саша всегда боялся остаться один, из-за чего относился ко всем с подозрением. Привык. Приятелей почти не заводил, любое общение сводилось к выгоде. Когда ты готов, предательство неожиданностью не станет; когда у тебя нет близких – не будет больно. Всё просто.       Однако это было и слабостью, а у таких как он их быть не должно. Саша храбрился, усмешка почти не сходила с лица. Он много общался, стараясь скрыть свою ахилесову пяту, однако ничего не помогало – ни заумные словечки, которыми он сыпал направо и налево, даже не задумываясь об их значении, думал, так выглядит умнее, ни напускная весёлость и безбашенность. Бекельмишев никому и никогда не признается, что чувствует себя маленьким-маленьким и одиноким. Никому. Даже себе.       Бекля всматривался в зеркало, сосредоточенно выводя на груди звезду. Та немного косила на правый луч и всё норовила распластаться непонятной синей кляксой. Шариковая ручка заедала, а ладони слегка подрагивали – не от страха – с непривычки. Он стал другим. Стал тем, кем всегда мечтал быть – совершенно бесстрашным и сильным. И пусть сердце больше не бьётся, а солнце приносит дискомфорт – это лишь досадная мелочь. Зато у него есть тушки, которые последуют за ним хоть на край света, те, что точно не предадут.       Губы растягиваются в злобной усмешке. Он насвистывает заученную с детства мелодию: «...На мне наколок целый килограмм. А мне плевать, я фургаплан…». Ещё раз разглядывает импровизированную татуху и сам себе кивает. Звезда на груди надёжней пионерского галстука.       Теперь всё будет иначе и в лагере и дома!