Почувствовав Любовь

Красному никогда не снились сны, даже близкие к реалистичным. Обычно это был конек Жёлтого, и не хотелось бы забирать его место под солнцем. Вместо этого, Красный проводил ночь плавая в своём теплом бесцветном супе из ничего. Или же, он мог встретить новое лицо, которое не было сделано из фетра, ершиков и клея с блёстками. Или же, сознание могло отправить его куда-нибудь в недры пустоты, буквально куда угодно, кроме реального мира. Яркая и изнурительная реальность оставалась вдали, порастая алым плющом глубокого (но не слишком, такой роскоши ему никогда не позволялось) сна. Несмотря на выше сказанное, и то, что Красный осознавал, что он точно спит, – он был спокоен, невесом и не чувствовал боли, – сейчас он смотрел прямо в полустеклянные глаза очень, очень реалистичного Утки. Каждый пернатый дюйм блестел от пота. Каждая мельчайшая деталь была идеальна, вплоть до запаха: он был как горелая кровь, как пыль, как выпотрошенная рыба, как стариковский парфюм. В теории, звучит ужасно. На практике очень даже ничего. Красный наклонился, чтобы почувствовать этот запах снова. Он был опьяняющим. Напомнило ему о том разе, когда пивная банка ожила, и преподала им единственный урок, который ему понравился. Глубокие, многослойные карие глаза моргнули в недоумении, смотря на него в ответ. Сны обычно не моргали. – Что ты здесь делаешь? – спросил Утка. Это было по-странному нежно и с ноткой надежды. Он будто говорил не с ним, а с падающей звездой. На этот раз Красный заметил новый слой аромата. Он был незнакомый, соленый, как полувысохшая влага. Как росинка, что уцепилась за травинку после ливня. Цепляющаяся изо всех сил. – Не спрашивай об этом меня, – ответил Красный. Его собственный тон был мягким, как будто смягченный ватными облаками вокруг, – Я могу задать тебе тот же вопрос, не так ли? Глупая птица... Красный обхватил руками его растерянное мягкое лицо. Внезапно, оно показалось таким же хрупким, как стекло. Ох. Он держал его. Отчёт в своих действиях ускользнул вместе с сознанием. Ах, ну. Это неважно. Настоящий Утка никогда не узнает. Настоящий Красный никогда бы не подумал заходить дальше похлопываний по плечу. Он проснется и забудет об этом всем как о ещё одной глупости его измученного разума и нужды в прикосновениях, которая пришла с его кошмаром наяву. Та же нужда, которая ранила каждую клетку его тела каждую секунду каждого дня. Неприкосновенный. Всегда неприкосновенный и недосягаемый. Но не сейчас. Утка ощущался слишком схоже с живым существом, от него исходило тепло. Такое, какое исходит от жареного животного. Его лицо залито жаром. Он отодвинулся, и этот резкий жест напомнил Красному потерю органа. – Я довольно зол на тебя, – сказал Утка. Но он не звучал злым, – Так что... не пытайся удобно устроиться. Я очень зол. На самом деле... Я очень на тебя обижен! – И почему же это, а? – Красный мягко усмехнулся. Темно-каштановые глаза опустились, впившись в место, где должен был быть пол. Конечно, это был не он. Просто кроличья нора туманной мяты. Лицо Утки стало более серьезным. – Ты знаешь почему. – Нет. Я правда не знаю. Скажи мне. Давай. – Ладно. Я зол, потому что ты оставил меня одного. В этом маленьком тупом ящике. И теперь я не могу ничего делать, кроме как лежать там. Сначала это было весело, но сейчас это отвратительно. Правда отвратительно. Красный замер. Он проглотил ком в горле и нервно посмеялся. – Что? – Ты хоть представляешь, как я себя чувствую? Я ощущаю себя так одиноко. Ненавижу это слово, но это то, что я чувствую, поэтому придется использовать его. Я одинок. – Но ты умер, – промямлил Красный, – Ты умер. Ты не должен чувствовать ничего, когда ты мертв. Ты же мертв. – Да уж. Кажется, мы не до конца поняли значение этого слова, – взгляд Утки вернулся обратно к тому, что был привычен для него, смотря с пронзительным безумием. – Нет, я знаю, что оно значит. Недоверчивый взгляд. – Тогда почему ты ничего не сделал?! Ты просто... Смотрел как меня погребают в грязь. Дышащего. Не мертвого. Тишина. – Я думал, что ты вернёшься, – признал Красный, – Ты всегда возвращаешься. Может быть, ты не помнишь, но– – Не недооценивай меня. Конечно я помню, – он замолчал, – Иногда. Так или иначе, ты и тот тоже всегда возвращаетесь, по крайней мере, как я помню, вещи работают так. И я помню... Как мне было страшно, когда вас не было рядом. Даже если это было ненадолго. Это заставляло меня чувствовать...я понимал... Утка покачал головой. Он расплылся в улыбке, лишённой зубов или злобы. – Ну. Так или иначе. Вот почему я не могу злиться на тебя. На настоящего тебя. И на того тоже. Вы оба, наверное, скучаете по мне так сильно, что на это жалкое зрелище больно смотреть. Вы, вероятно, плачете каждый вечер перед сном от осознания своей вины передо мной. Так что я не зол. Ха. Утка снова покачал головой. Красный, немного встревоженный его речью, постарался забыть о ней, пуская другого в свои объятья. Как будто это было то, где ему и место. Голова слегка кружилась. Слова, схожие со сном, все ещё отзывались эхом вокруг, это невероятное тепло живого существа в его объятьях... наполненного теми же органами и той же кровью, теми же мыслями и страхами, что были у них всех. У всех троих. Только у троих. На самом деле, это было очень ценно. У них были только они сами. Они должны ценить друг друга. Внезапно, это оказалось таким очевидным. Красный мысленно поклялся быть добрее когда он проснется. Хоть эта мысль и прояснила его разум, все снова стало неспокойным, когда он заметил, что Утка ёрзает в его руках. – Хей, перестань дёргаться, – пробормотал он, – Иначе нам никогда не удастся получше устроиться, не так ли? – Ох, – прощебетал Утка, – Точно. Просто, знаешь, я очень рад двигаться снова. Когда я не сплю, то больше не могу это делать. Эти грубые невежливые черви уже слишком сильно меня поели. Красный чуть не расхохотался от нелепости этой реплики. Его подсознание, видимо, подготовило все самое лучшее для этого сна. Уморительно. Правда. – Что... Что ты вообще несёшь? – он немного усмехнулся, – Ну же. Не говори так. Хоть раз побудь милым. Сделаешь это для меня? Это же мой сон, в конце концов. – Твой сон? – Утка рассмеялся, – Дурак! Это мой сон. Не притворяйся, что ты не что иное как продукт моего блестящего ума. Хотя, на самом деле, тебе нужно быть более чувственным. И чаще показывать свои зубы. И ты мог бы поцеловать меня, как в прошлый раз, если я тебе скажу. – Что!? – теперь настала очередь Красного кричать. Они пялились друг на друга, их глаза были как два магнита разных полярностей, которые встретились друг с другом. Оба стали осознавать, что происходит, но Красный был не уверен, кто понял это первым. Ты что...? Затем, облака начало трясти. Мир вокруг них начал гудеть. – Ох. Ну вот мы и сделали это, – промямлил Утка. Он вздохнул, – Ладно. Закрой глаза. Красный смог только моргнуть. Он не хотел прекращать смотреть, даже когда вокруг все начинало рушиться. Даже когда краски начинали трескаться, а вместе с ними и Утка. Красный закричал. Он и правда закричал. Знакомый аромат стал пахнуть гнилью, от искусственных груш он дошел до гнилых сердцевин. Красный откинул тело, которое осталось плавать в трескающем свете. Трясущиеся крылья бешено вцепились ему в грудь, держась из последних сил. – Не уходи, – сказал Утка, таким тоном, который он ещё никогда не слышал раньше. Теперь он никогда не хотел слышать его снова, – Пожалуйста, не покидай меня. Только не снова. Страх закипал у Красного в груди. Утка никогда не должен был звучать так. Даже когда он был напуган, то пытался скрыть это, даже если это было так же сложно, как поднять неподъёмную наковальню. Его оболочка никогда не ломалась, никогда не должна была сломаться. Его глаз лопнул. Выскочил. Кровь текла по лицу. Красный потянул свою шею к новообразованной дыре в небе. Зелёный-зелёный глаз, который был больше, чем они оба, наблюдал с полным ужасом. – Прекратите это! – умолял Красный, – Пожалуйста! – Вставай. Красный отчаянно уставился на Утку, череп которого уже виднелся из-под кожи. Из каждой щели сыпались опарыши. Из каждой дыры, шипя, слоился красный туман, окутывающий их. Сковывая. Красный провод. Красный туман. Унылый взгляд в микроволновку. Плач в телефонной будке. Отчаяние. Абсолютное отчаяние. – Вставай, – повторил Утка, – Вставай. Вставай. Просыпайся. Ну же. ВСТАВАЙ! Красный ахнул от удивления. Напротив него был уже другой Утка. Ухоженный. Без никаких ранений. Улыбался со странным ликованием. Прямо как прекрасный, но немного безумный ангел. Небо было плоским, цвета голубой малины. Это напомнило Красному о недоеденный конфетах в его шкафчике. Блаженно безвкусных. – Ну наконец-то, – сказал Утка. Его выражение лица было нежным, – Я уж начал волноваться. – Чт... Где мы? Крыло указало на местность вокруг; знакомый луг, окружённый деревьями. Клетчатый плед. Море приготовленной еды. – Сегодня четверг, у нас куриный пикник, глупый! – А. Точно. Ура. Эм, прости, я что, задремал? – Ты абсолютно точно это сделал! Знаешь, ты говорил забавнейшие вещи пока спал, – затем, он усмехнулся, будто это и правда было нечто смехотворное. Сон уже ускользал от Красного, как это обычно и бывало. Что-то про ящик? Про глаз? Так что, он спросил, о чем он говорил во сне. Но Утка отказался ему говорить. Он сделал это так радостно, удовлетворенный знанием, которым он никогда не поделится. Я знаю что-то, чего даже ты не знаешь. Я знаю твое непонятное сознание больше, чем ты сам! Красный решил сдаться и оставить эту тему. Уже становилось ясным, что новый Утка, каким бы милым он ни был, был таким же упрямым, как и старый. Может, даже ещё более упрямым, раз уж ему уже несколько месяцев удавалось избегать смерти. Обычно, у старого Утки получалось продержаться максимум неделю. Так что, этот новый парень был не так уж и плох. По крайней мере, достаточно хорош, чтобы не чувствовать себя виноватым. Он был более хорошим поваром, более хорошим Уткой, и, возможно, более хорошей личностью. Красный нежно улыбнулся ему, все ещё не отойдя от полусна. – Что ж. Так или иначе, спасибо, что разбудил меня. Кажется, у меня снова был один из этих надоедливых кошмаров. – Хах. Вообще, я пытался разбудить вас обоих. Но другой спит как убитый. Утка указал на плечо Красного, прислонившись к которому дремал Жёлтый. Этот маленький парень в последнее время чувствовал себя более комфортно в прямом телесном контакте, и у Красного не было причин его останавливать. Было радостно осознавать, что один из них впервые в жизни искренне счастлив. Или же двое из них. А может даже и трое. – Это мило, – сказал Красный, сам удивленный своей внезапной честностью. Это заставило его немного странно, натянуто, но мило улыбнуться. – Я пытался разбудить вас, чтобы сказать, что я ненадолго отойду. Может быть на час. Или три. Или на полтора. Вероятнее всего, где-то на два. – Ох? – Красный аккуратно привстал, старясь не потревожить Жёлтого. Что-то внутри говорила ему, что с этого момента ему нужно было более внимательным, поэтому он, ну, старался это делать. – Да. Увидимся попозже. Хоть Утка уже отвернулся и был на полпути в темную чащу деревьев, Красный почувствовал неотчетливое, тянущее желание остановить его. В последний раз, когда они туда ходили... Красный не хочет об этом вспоминать. Ещё, какое-то время назад они встречали очень острый топор с глазами. И все прошло так, как все и ожидали. Так что, лес был небольшой запретной зоной. Красному стоило бы подняться, но Жёлтый заставлял остаться на месте. Поэтому, он попытался окликнуть Утку. – Это опасно, – настоял Красный, – Там правда опасно. И нам не стоит туда ходить, если никто из тех ребят не говорит об этом. – Ты знаешь, что со мной все будет в порядке, – просто ответил Утка. – Ну да, но... – пожалуйста, не покидай меня. Только не снова, – Куда ты вообще идёшь? Там ничего нет. Клянусь. Ничего, кроме... Внезапное воспоминание. Всплеск боли. Печаль просочилась через его глаза, руки, через каждый дюйм плоти и пуха. В ответ он получил теплый взгляд. Добрый. И только немного сочувственный. Не такой, какой должен быть у Утки – но он никогда не старался сильно придерживаться образа, когда они были только вдвоем. С Жёлтым он больше притворялся. Был идеальной, немного более доброй версией их старого приятеля. Но с Красным этот образ иногда ускользал. Уголок блестящего глаза выглядывал из-под искривленной маски. И так же быстро исчезал. Возможно, от страха. Он все ещё напуган. Все ещё полон стыда. – Если тебе от этого станет легче, – начал Утка, – Я хочу проститься с ним. Это всё. Возможно, он неправильно понял озадаченное выражение лица Красного, судя по его дальнейшему ответу: – Ох, тебе не стоит беспокоиться. Это не займет долго. Правда, не волнуйся, дорогой. Я вернусь домой к дневному чаепитию. И приготовлю спагетти. Дорогой. Красный все ещё не был уверен, как ему относиться к новым кличкам, которые использовал Утка. Клички, весело сказанные голосом, которые ему не принадлежал. Любовь, которую Красному подавали с ложечки, но которую он не заслужил. Утка повернулся и сделал ещё один шаг. Надвигающиеся тени деревьев сомкнулись, они были готовы жадно поглотить его. Но он остановился. И снова заговорил. В этот раз так тихо, что Красный задумался, правильно ли он все расслышал? Не смотря на это, слова Утки все равно достигли его. – Даже если я никогда не встречал его лично, то узнал многое из дневников. И из того, что ты говорил о нем. И во сне, и наяву. Я узнал многое и о тебе. – он повернулся и снова улыбнулся. А затем исчез во тьме. Красный подумал, что да, он очень много улыбался. Старый Утка никогда не делал это настолько часто. Улыбался ли он когда-нибудь вообще? Мог ли он улыбаться? Его анатомия, по крайней мере, имела хоть каплю смысла. Новый же Утка мог изгибаться и деформироваться так тонко, как лагающий экран, что нарушал правила своего собственного тела. Но все же, Красный должен был признать, что он все так же ему нравится. Это пугало. Будто он перемешивает воспоминания, а затем обклеивает ими открытку. Поначалу, в те первые недели, было куда сложнее. Красный лихорадочно дополнял выдуманную историю подробностями, волнуясь, так сильно волнуясь о том, что Жёлтый может сделать, если узнает правду. Как более осознанный из них, Красный подумал, что держать ситуацию в узде – его долг. Ради Жёлтого. Ради Утки. И хотя бы немного ради себя. «Он в небольших непонятках после того, как он был мертв в этом гробу. Это выбило воздух из его мозга. Вот почему он думает о множестве разных вещей, и иногда говорит их вслух. Вот почему он не может вспомнить, что пёк нам печенья в прошлый раз. Вот почему, когда ты встаёшь посреди ночи, он иногда сидит и пялится в стену. Вот почему он все ещё пялится в нее утром. Мне кажется, что он уже не выйдет из такого состояния. Или, не знаю, может и выйдет. Но если этого не случится, нам все ещё надо относится к нему хорошо, окей? Он теперь не такой, как мы. Ему нужно много дополнительной помощи. И ему нужно, чтобы ты говорил ему, где кладовая.» Но Жёлтый был слишком рад, чтобы волноваться о чем-то. Он кивал на любую ложь, как послушный щенок. Его друга не было максимум несколько дней, краткосрочное горе превратило его в пепел, но затем он восстал из него, словно феникс. Взволнованный, неуклюжий феникс, у которого появилась привычка липнуть к руке Красного, когда он был в хорошем настроении. А теперь, он всегда был в хорошем настроении. – А что случилось с той надоедливой розовой штуковиной? – однажды спросил Жёлтый, глядя на пятно на стене. Красный открыл свой рот, чтобы сочинить очередную ложь, но Утка его опередил. – Он умер! – весело заявил он. – Хах? – вместе сказали Красный и Жёлтый. Утка усмехнулся, а затем самодовольно вернулся к своей газете. – Я убил его. Теперь вам не стоит о нем беспокоиться. Для Жёлтого этого было достаточно, и он вернулся к тому, чтобы узнать, сколько раз он сможет проткнуть свою ногу метательным дротиком. Для Красного же этого было недостаточно, но он решил проигнорировать. Потому что у этого Утки прекрасно получалось заставлять их думать, будто ничего не произошло. Этот Утка был прекрасен, и точка. Жёлтый и Утка стали неразлучны. Красный и Утка стали... Иногда друзьями, иногда просто людьми, что сидели рядом друг с другом. Но никогда не врагами. Они никогда не ругались и не пререкались, как это было раньше. Утка стал неотличим от прошлого, но была черта, которую он так и не перенял: злой умысел. Огромное эго. Жестокость ради жестокости. Они уже несколько недель не пользовались пластырями, потому что никого не покусали. Они даже поровну разделили "Chuddle Dollops". Они смеялись за обеденным столом и рыдали с грустных фильмов. Они были почти как семья. Может быть... Это было почти как... Улучшение. Да. Так что, может быть, так все было лучше. Может быть, Красному стоит вести себя больше как Жёлтый, и просто давать вещам случаться. Никогда не думать. Никогда не сомневаться. Никогда не спрашивать. Жизнь тогда будет легче. Красный посмотрел на аккуратно спящего Жёлтого. Заметил, что его немного трясет. Что он испуганно скулит. Наверное, ему тоже снится кошмар. Но кто же будет его винить, смотря на все, через что они прошли? У любого были бы кошмары. Красный все больше радовался, что не мог вспомнил свой собственный. Он закрыл глаза и позволил солнечному свету унести его прочь, вверх, вниз и назад в глубокую темноту земной пустоты. Его дом.