Иной путь

      Свинцовое небо Вашингтона давило, как и сама атмосфера этого дня. Дождь, начавшийся словно по команде, сразу после похоронной службы, хлестал по стеклу автомобиля, размывая и без того печальный пейзаж за окном. Конец июля ощущался началом осени, ветреной и дождливой.       Эдвард вел машину непривычно медленно, и я замечала на себе его беспокойный взгляд. Он явно чувствовал себя беспомощным, не зная, какие слова подобрать, чтобы хоть немного облегчить мои страдания. Но никакие утешения не могли исцелить эту рану. Мне просто нужно время, чтобы принять эту невероятную утрату и пережить ее до конца.       Миссис Фостер была не просто учительницей, наставницей в искусстве колдовства, но и родственной душой. Нас связывали нити такой душевной близости, что эта потеря отзывалась во мне оглушающей пустотой.       Последние дни я без конца прокручивала в голове наш разговор в лаборатории. Миссис Фостер знала… Она знала, чем закончится битва с Анной. Ее глаза, всегда лучившиеся мудростью и добротой, в тот день были полны печали и какой-то смиренной решимости. Слова давались ей с трудом, словно она прощалась не только со мной, но и со всем миром. Я тогда не поняла, что это было ее последнее напутствие, а книга — прощальный подарок.       Теперь каждое ее слово эхом отдавалось в моей голове, обретая новый, горький смысл. Она говорила о непомерной цене, которую приходится платить за обладание силой. О том, что иногда могущество требует самопожертвования. Я тогда отмахивалась, не желая верить в ее пессимистичные пророчества, считая их бредом уставшей женщины. Но сейчас, глядя в мутное от дождя стекло, я с болезненной ясностью осознавала ее правоту. Анна отняла у мира не только ее, но и вырвала кусок моей собственной души.       Эдвард осторожно взял меня за руку, переплетая наши пальцы в тихом утешении. По щекам вновь покатились слезы, и я небрежно смахнула их тыльной стороной ладони.       — Белла… — прошептал он, его голос дрожал от сочувствия.       Я глубоко вздохнула, собираясь хоть с какими-то силами.       — Все в порядке, Эдвард. Точнее… со мной все будет в порядке… Отвлеки меня, пожалуйста! — внезапно попросила я, умоляюще глядя в его глаза. — Расскажи, о чем думали люди. Может, кто-то заметил что-то странное?       Эдвард немного помедлил, словно перебирая в голове возможные варианты, а затем начал говорить тихим, ровным голосом:       — Дилан был раздавлен горем. Он отчаянно пытался изобразить подобие спокойствия. Кэролайн поглотили организационные моменты. А ведьмы из ковена Джеки и так знали правду от тебя и Кэти, так что у них вопросов не возникло.       — То есть дыра в стене заинтересовала одного лишь Чарли? — усмехнулась я сквозь слезы.       — Похоже на то. Дилан слишком хорошо помнил эксцентричность своей матери, поэтому счел это за очередную ее выходку, связанную со строительством. Люди зачастую пытаются найти самые прозаические причины необъяснимого…       В тот трагический день, после смерти миссис Фостер, Каллены и Лоран поспешно покинули Бивер. Было важно, чтобы все выглядело логично в глазах общественности. Эдвард сразу же позвонил в службу спасения и взял на себя ответственность за общение с полицией. В то время как я пыталась донести до Кэти всю информацию, которую мы должны были рассказать властям. По официальной версии, мы с Эдвардом заехали за моей подругой, чтобы вместе отправиться в поход. Но Кэти попросила нас повременить из-за внезапного ухудшения состояния ее бабушки.       — Хорошо, если так, — шмыгнула я носом, вытирая мокрое лицо.       Чарли прибыл в Бивер одновременно с Диланом и Кэролайн Фостер. До сих пор помню, с каким шоком и удивлением он разглядывал дом наставницы. Казалось, у моего отца было гораздо больше вопросов, чем у местного шерифа. По словам Эдварда, Чарли решил, что миссис Фостер была какой-то сектанткой, и теперь раздумывал, правильно ли он поступал, позволяя мне проводить столько времени у нее дома.       — Ты хочешь, чтобы я побыл с тобой? — тихо спросил Эдвард, когда мы пересекли границу города.       Совесть кольнула меня от этой осторожной интонации. Ведь перед похоронами я практически не отходила от Кэти, напрочь забыв о своем парне.       — Конечно, хочу! — прошептала я, чувствуя, как вина ложится каменной плитой на плечи. — Я была ужасной подругой для тебя в последнее время. Прости, но я не могла оставить Кэти одну. Должна была хоть как-то поддержать её.       — Ты думаешь, я настолько эгоистичен, что не способен это понять? — с натужной улыбкой проговорил он. — Белла, тебе точно не стоит об этом беспокоиться.       Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Пейзаж за окном мелькал размытыми мазками: сосны, коттеджи, свинцовое небо. Все казалось чужим и далеким. Даже Форкс, который я любила всей душой, сейчас давил своей угрюмостью.       — Расскажи мне… — попросила я, — как Кэти? Она почти не говорит в последние дни, а это на неё совсем не похоже.       Эдвард слегка нахмурился.       — Держится… внешне. Но я чувствую, какая буря бушует у неё внутри. Она винит себя, хотя ни в чём не виновата. Дилан и Кэролайн пытаются поддержать ее, но это тяжело для всех. В такие моменты никакие слова не помогут, нужно просто время. Время, чтобы хоть немного залечить раны.       — Да… Анна была невероятно сильной ведьмой, а миссис Фостер знала об этом. Когда-то давно она говорила мне, что их жизни связаны друг с другом.       — Возможно, так и было. Анна смогла создать иллюзию сражения для восьми вампиров и отражать ваши атаки. Но, наверное, именно это могущество ее и погубило! — задумчиво произнес Эдвард, глядя вперед.       — Почему ты так думаешь?       — У нас с Карлайлом возникла теория на этот счет. Анна была человеком, и ее тело просто не выдержало энергетический поток такой мощности. Проще говоря, ее сожгла собственная магия.       Я медленно кивнула, соглашаясь. Учитывая, что от тела Анны остался один лишь прах, эта теория казалась вполне вероятной.       — Что теперь будет с ковеном миссис Фостер? — растерянно спросила я. — Ведь она была их предводительницей. И если эти взрослые ведьмы как-нибудь разберутся без неё, то что будет с новым поколением?       — Скорее, ковен Кэти, — поправил Эдвард, — теперь ей предстоит решить его судьбу. У нее есть сила и наследие Джеки, чтобы возглавить его, если она этого захочет. Но сейчас, конечно, не время думать об этом. Пусть сначала переживет утрату.       Я представила себе Кэти, хрупкую и сломленную, и мне стало еще больнее. Она всегда была для меня олицетворением силы и уверенности, а теперь казалась потерянным ребенком. Как она сможет справиться со всем этим? Как сможет нести на своих плечах ответственность за целый ковен?       — Ты серьезно так считаешь?       — Так считаю не я, а Аделин. Седая ведьма из Сиэтла.       — Та что была в пиджаке с жуткими розочками? — получив кивок в подтверждение, я продолжила: — С ума сойти! Эта ведьма была очень недовольна тем, что я приехала с тобой.       Эдвард неопределенно передернул плечами, не отрывая взгляда от дороги, словно отмахиваясь от неприятного воспоминания.       — А что будет с домом миссис Фо? Кто будет заниматься лабораторией?       — Завещание еще не оглашено, но вероятнее всего дом перейдет Кэти. А ведьмы из ковена помогут ей со всем разобраться.       — Мне очень нравилась лаборатория. Когда-нибудь я бы хотела себе такую же.       Эдвард припарковал машину у моего дома. Выключив двигатель, он повернулся ко мне и аккуратно взял мою руку. В его золотистых глазах отражалась печаль и какая-то непоколебимая надежда.       — Белла, все будет хорошо, — тихо сказал он. — А когда мы переедем в Портленд у тебя будет такая лаборатория, какую ты только пожелаешь! Вместе мы справимся. У тебя будет возможность и дальше развивать свой магический потенциал, не знаю… познакомишься с местными ведьмами. Может, организуешь свой собственный ковен… — он пожал плечами и нежно коснулся моей щеки. — Все будет, как ты захочешь.       Слова Эдварда, полные ободрения и веры в мое будущее, прозвучали как бальзам на израненную душу. Портленд… Новый город, новая жизнь. Мысль о переезде казалась одновременно пугающей и желанной. Я мечтала о своем месте, где смогу полностью посвятить себя изучению магии, не боясь быть пойманной. И теперь эта мечта обретала реальные очертания.       За время нашего разговора непогода лишь усилилась. Дождь хлестал неустанно, будто небеса рыдали вместе со мной. Прежде чем я успела выйти из «Вольво», Эдвард накинул мне на плечи свой классический чёрный пиджак. Я натянула его на голову, тщетно пытаясь укрыться от бушующей стихии.       — Соседка из дома напротив когда-нибудь сведет меня с ума, — проворчал Эдвард, когда я, наконец, распахнула дверь и прошмыгнула внутрь дома.       Он последовал за мной, и мы остановились в прихожей, чтобы снять промокшую обувь. Капли дождя стекали с его непослушных прядей, очерчивая тонкие линии на его изящном лице. Серая рубашка потемнела на плечах и груди.       — Имейте совесть, мистер Каллен. Старушка на пенсии, живет на окраине города. Мы — ее единственное развлечение, — усмехнулась я, стягивая с себя насквозь мокрый пиджак. — Кажется, нам нужны полотенца. Тебе — особенно, — я потрепала его влажные волосы.       В следующее мгновение Эдвард молниеносно подхватил меня на руки, и мы оказались в моей комнате.       — Если бы не любопытство миссис Гроссман, нам бы не пришлось передвигаться на человеческой скорости и мы бы меньше промокли, — ворчал он, аккуратно ставя меня на ноги.       — Лучше принеси полотенца, Эдвард. Они в ванной.       Я включила отопление на максимум и повесила пиджак на спинку стула. Повернувшись, я наблюдала, как он вытер лицо, а затем закинул полотенце на волосы, превратив их в бронзовый хаос. Эдвард сел на край моей кровати, широко расставив ноги.       — Иди сюда, Белла.       Я сделала шаг к нему, и Эдвард принялся вытирать полотенцем мои лодыжки, слегка щекоча кончиками пальцев. Я сглотнула, глядя на выражение его лица и на то, как серая мокрая рубашка прилипла к телу, обрисовывая выпуклости четко очерченной грудной клетки и мускулы на руках. У меня пересохло во рту, а затем так же внезапно затопило слюной. Да, я пускаю слюни на своего парня.       — Спасибо, — я села ему на колено и играючи провела пальцами по его рубашке. — Можешь снять рубашку и кинуть на батарею, чтобы она высохла.       Эдвард поднял на меня взгляд, и я увидела, как потемнели его глаза. От этого зрелища по моей спине побежали мурашки. Каллен медленно кивнул, не отрывая глаз от моих. Он снял галстук, расстегнул верхние пуговицы и потянул подол рубашки вверх. Ткань, пропитанная влагой, прилипала к коже, сопротивляясь, пока он не снял её с тихим чавканьем. Под рубашкой открылось идеальное тело — бледная кожа, перекатывающиеся мышцы живота, которые напряглись под моим взглядом. Он небрежно бросил рубашку на батарею, и его руки вернулись ко мне, обхватив талию.       — Ты вся дрожишь! — прошептал он, притягивая меня ближе.       — Да, но не от холода…       Я наклонилась, касаясь губами его шеи, и вдыхая его невероятный эксклюзивный аромат. Эдвард издал тихий стон, когда мои губы спустились ниже, к ключице. Его руки сжались на моей талии, прижимая меня к себе.       Воздух в комнате казался густым, пропитанным напряжением, и я видела, как его зрачки расширились, поглощая меня целиком.       — Эдвард, — выдохнула я, запуская пальцы в его всё ещё влажные волосы, — не заставляй меня ждать.       Он улыбнулся той самой улыбкой — хищной, обещающей всё и сразу — и перевернул нас, укладывая меня на кровать. Его тяжелое и твердое тело накрыло моё, но движения были нежными и легкими.       Наши губы слились в первом настоящем поцелуе после возвращения из Портленда. Он заставил меня пылать изнутри, напомнив, насколько я соскучилась по Эдварду за это время. Его губы оторвались от моих, чтобы оставить влажный след на моей шее, а затем спуститься к ключице. Каждое прикосновение было и клятвой, и вопросом, на который мое тело отвечало безмолвным, яростным согласием. Я выгнулась, чувствуя, как жесткая ткань его брюк и тонкая ткань моего платья создают мучительное, восхитительное трение. Его руки скользнули под мою спину, в поисках молнии, и в тишине комнаты раздался щелчок, громче, чем раскат грома за окном. Дыхание Эдварда стало прерывистым, а в следующее мгновение он отстранился.       — Белла, — произнес он моё имя так, словно это было заклинание, удерживающее его от края пропасти. — Прости, но у меня с собой ничего нет…       Смысл его слов долго пробивался ко мне сквозь туман страсти. И только спустя несколько секунд я поняла, что он имеет ввиду презервативы.       — У меня есть! — выдохнула я, встречаясь с его ошарашенным лицом.       Он замер, и в его глазах смешались недоверие, восторг и что-то первобытно-торжествующее.       — Ничего себе… — его голос был низким, хриплым от удивления.       — В Финиксе нам раздавали их на уроке полового воспитания, — призналась я, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Вот я и приберегла. На всякий случай.       Скинув платье, я подошла к шкафу. Презервативы лежали в косметичке на верхней полке. Достав фольгированный пакетик, я обернулась к Эдварду с улыбкой Чеширского кота.       Он рассмеялся — и этот смех прорвал напряженную тишину комнаты, будто всплеск чистой, освобожденной радости. Через мгновение его губы снова нашли мои, но теперь в них не было прежней отчаянной сдержанности — лишь стремительная, обжигающая страсть. Он снял с меня белье с такой сверхъестественной ловкостью, что у меня перехватило дыхание. Его взгляд скользнул по моему телу — немой, полный благоговения. Пальцы дрожали, когда он избавлялся от последних преград между нами, и эта крошечная человеческая слабость заставила сердце бешено колотиться.       Когда он вошел в меня, мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Это было не больно, а невыносимо правильно — как щелчок последнего фрагмента сложнейшей мозаики. Я застонала, но он поймал мой стон своим ртом, превратив его в общее дыхание. Его движения сначала были медленными, выверенными, будто он боялся мне навредить. Тогда я обвила его ногами, притянула ближе, глубже, моля без слов — забыться.       И он понял мою мольбу.       Его ритм ускорился, стал неудержимым, неумолимым, как прилив, наступающий на берег. Каждый толчок выбивал из меня искры, разжигал внутренний костер, который мог потушить только он. Я впивалась ногтями в его мраморные плечи, чувствуя, как под ладонями играет каждый мускул, каждый нерв — напряженный, совершенный, принадлежащий мне.       Он шептал мне на ухо нежные слова, а потом волна накрыла меня целиком, смывая все мысли и страхи. Это было падение в бездну света, взрыв изнутри, который вырвался из моей груди его именем. Эдвард, Эдвард, Эдвард. Мое тело сжалось вокруг него в спазме бесконечного экстаза, и это стало его последним толчком. Он вскрикнул и замер, погрузившись в меня до предела.       Тишина, наступившая потом, была гулкой и абсолютной, нарушаемой только нашим тяжелым, сплетенным дыханием.       Мы лежали, не в силах пошевелиться. Его лицо было спрятано в изгибе моей шеи, а я гладила его волосы, позволяя буре внутри него утихнуть.       Гроза за окном отступила, оставив после себя лишь мягкий стук дождя по стеклу.       Эдвард поднял голову, и в его глазах я прочла нечто настолько беззащитное и открытое, что сердце сжалось. Золотые искры медленно возвращались в его взгляд, растворяя черноту страсти. Он не сказал ни слова, просто прикоснулся губами к моему лбу, к виску, к уголку рта — невероятно бережно, как будто запечатывая невидимые клятвы.       Он перевернулся на бок, увлекая меня за собой, так что я оказалась полулежа на нем, а он прижимал меня к своей груди. Его руки медленно водили по моей спине, чертя бессмысленные узоры, и каждое прикосновение заставляло кожу покрываться мурашками.       — Если бы миссис Гроссман могла видеть сквозь стены, она была бы в восторге! — пробормотала я, чувствуя, как его грудная клетка вздрагивает от беззвучного смеха.       — Я отправлю ей корзину с фруктами. Анонимно. В знак благодарности за… содействие, — он поцеловал меня в макушку. — Белла, я тут кое о чём подумал…       — Во время секса? — хохоча, перебила я.       — Нет. Когда мы были в машине, — он ответил чуть смущённо, прижимая меня ближе. — Знаешь, ведь нам не обязательно ждать целый год, чтобы переехать в Портленд. Мы вполне можем закончить школу экстерном и после Нового года уехать.       — Чарли не обрадуется этой новости.       — Чарли в любом случае будет недоволен. Несколькими месяцами раньше, несколькими месяцами позже — не важно.       От его слов у меня перехватило дыхание. Идея казалась одновременно такой головокружительной и такой естественной. Убежать. Не от чего-то, а к чему-то. Построить наш собственный мир, где правила диктуем только мы, где не нужно притворяться или скрываться.       — Ты прав. А Рене уже смирилась с тем, что я взрослая! — его пальцы легонько провели по моему позвоночнику. — И она хочет, чтобы я была счастлива. В этом я уверена абсолютно.       Он приподнялся на локте, заглядывая мне в лицо.       — Я хочу услышать твоё «да». Только твоё. Не потому, что я этого жажду, а потому, что ты этого хочешь.       В его глазах не было ни тени манипуляции, только чистая, открытая надежда. Он давил на меня ровно настолько, насколько давит человек, протягивающий руку и замирающий в ожидании, примет ли её другой. И я поняла, что хочу. Страстно. До дрожи в коленях. Хочу просыпаться рядом с ним не в моей детской комнате, а в нашем пространстве. Хочу ссориться из-за мелочей, и мириться, забыв, из-за чего начался спор. Хочу этой нормальности, этой простой, человеческой жизни с ним, существом, далёким от всего человеческого.       — Да, — прошептала я. Это было даже не решение, а признание того, что уже поселилось глубоко в душе. — Да, давай уедем.       Улыбка, озарившая его лицо, была подобна рассвету. Она не ослепляла, а согревала изнутри, растворяя последние тени сомнений. Он не стал кричать от восторга или крутить меня в воздухе. Его реакция была исключительно эдвардовской: он просто притянул меня к себе, заключив в объятия, в которых было столько благодарности и обещаний, что глаза на мгновение затуманились.       — Тогда это решено, — произнёс он прямо в мои волосы. — Мы закончим семестр, сдадим экзамены, а потом… потом мы будем свободны.       Слово «свободны» повисло в воздухе, наполненное новым, захватывающим смыслом. Для него свобода была в том, чтобы не скрываться, не играть роль вечного школьника. Для меня — в том, чтобы наконец-то выйти из-под родительской опеки, которая хоть и была порождена любовью, временами становилась удушающей.       Дождь за окном стих, превратившись в редкие, ленивые капли, скатывающиеся по стеклу. В комнате воцарилась та тишина, которая возникает после того, как произнесены самые важные слова. Не было нужды говорить больше. Мы просто лежали, слушая, как наши дыхания синхронизируются. Я закрыла глаза, погрузившись в мечты. Форкс, школа — всё это теперь было фоном, последним актом пьесы, которая скоро должна завершиться. А занавес откроется на новой сцене, где будет только он и я, и никто не будет знать нашу тайну, никто не будет смотреть на нас с подозрением или страхом. Мы будем просто молодой парой, начавшей свою жизнь. И в этой простой мысли было больше магии, чем во всех легендах о вампирах и ведьмах, которые когда-либо существовали.