Игры с кровью

      Сожаление. Говорят, что о допущенных ошибках можно жалеть вечно. А если эта ошибка стоила тебе жизни? Вечность сожаления в буквальном смысле тебе точно обеспечена. Вечность… Любой истинный норд стремился быть достойным вечного пира в залах Шора: сидеть рядом с предками и героями древности, петь о доблести, пить золотой мёд и вкушать самое сочное мясо. Но как можно стремиться к этому, как можно пожинать плоды проявленной доблести вместе с праотцами, когда ты оставляешь позади себя братьев и сестёр, которых вот-вот постигнет ужасная беда?       Эйла ошиблась, и ошибка эта была сделана давно. Тогда она считала, что следует голосу разума. «Ты прирождённая охотница, сестра, — говорил ей в тот далёкий год Скьор. — Но неужели ты не хочешь стать совершенством? Неужели не хочешь быть истинным охотником, при виде которого у любой дичи трясутся ноги, а дух замирает в груди от осознания близкой смерти?» Тогда она ответила отказом. Даже больше! Она отказывалась принимать сам факт того, что Круг Соратников таит в себе настолько грязный секрет. Кровь волка… Проклятие Хирсина… Даэдра! Скверна Обливиона среди наследников Исграмора! Святотатство пред богами, бесчестье и унижение перед предками!       Всё могло быть иначе. Осознание этого пугало, разъяряло и одновременно загоняло в клеть тоски. Эйла чувствовала, как остывает тело, как слабеют мышцы, как вместе с кровью из жил истекает жизнь. Слух рассеивал лязг клинков и боевые кличи, двигаться не получалось — тело будто стало той землёй, на которой лежало, а взгляд… Глаза видели только вертикально повёрнутый клинок, торчащий из живота. Эйла смотрела на вражеское оружие, удар которого пропустила в свою плоть, и всё больше тонула в сожалении. «Эйла Охотница, лучшая вне Круга» — так её в шутку называли некоторые Соратники. Кто-то ставил её в пример, другие посмеивались, а прочие удивлялись: почему она не согласилась на честь войти в ряды лучших из лучших? «Да потому что они прокля́тые оборотни!» — так Эйле порой хотелось закричать, когда речи несведущих умов доводили её до белого каления.       Но это было в прошлом, а прошлое сейчас имело не так много власти. Важным осталось лишь настоящее — нынешняя беда, постигнувшая Скайрим и пожирающая его уже не первый год. И беда эта была тем, кого когда-то боготворили и знали, как героя. Кто бы мог подумать, что такое может произойти? Кто мог предположить, что Корим Серый — герой севера, защитник Скайрима, Довакин, избранный мудрецами с Высокого Хротгара — однажды разожжёт костёр собственной гордыни и построит алтарь собственному могуществу?       Сколько прошло времени? Кажется, почти два года. Пару с небольшим лет назад о Довакине ходили самые разные слухи, и последние из них гласили, что Драконорождённый герой отправился на восток, к берегам принадлежащего тёмным эльфам Солстейма. Зачем — неизвестно, почему — не понятно. Ясно было только одно: там, на Солстейме что-то произошло — что-то, что заставило Корима Серого стать тем чудовищем, которым его называли последние два года. Сначала Истмарк, затем Рифт и Винтерхолд — владение за владением, Старое Королевство покорялось воле Довакина, но только ценой кровопролитных битв и тысяч смертей и никогда переговорами, будто их существование было недопустимо само по себе. В народе Вайтрана даже родилось страшное (хоть и глупое) суеверие про красный восход: если встающее солнце окрашивало небо в алый, значит, на востоке свершилось очередное побоище, и тысячи мужей и жён окропили землю своей кровью на потеху Убийце Драконов.       И вот, сегодня так же глупо про восход солнца могут сказать где-нибудь западнее Вайтрана — в Рорикстеде, например, или дальше, в Пределе. Сегодня Довакин пришёл к стенам столицы равнин и лугов. Вернее, не сегодня, а уже четыре дня назад, когда ревущая и сияющая собственным безумием армия Драконорождённого заняла долины к западу от Глотки Мира. Четыре дня… Эйла продержалась четыре дня, а её братья и сёстры… Сколько они ещё продержатся? Сколько выдержит истощённый и обессиленный гарнизон ярла Балгруфа? Сколько погибнет храбрецов-ополченцев? Если откровенно, Эйле было плевать на всех, кроме первых. Соратники, её семья: братья и сёстры по оружию, молодые юнцы, пожившие достаточно и наполовину дряхлые старцы, члены опороченного кровью волка Круга… Как скоро и они пропустят удар, как это допустила сама Эйла?       Так она прокручивала этот безумный поток мыслей в голове, начиная с горести о безумном Драконорождённом и заканчивая своим сожалением о совершённой ошибке. Все мысли утыкались в это — в её ошибку, в её отказ от Дара, который когда-то предлагали Хирсин и — в качестве посредника — Скьор. Да, это скверна; да, это порок, пришедший из тёмного царства Обливиона; но ведь это и сила, причём, выбор был добровольным. Быть может, можно было использовать эту силу, а потом изгнать из себя волчий дух и очиститься в глазах праотцев, наблюдающих из Совнгарда?       Эйла не раз видела, как сражался Скьор. Он был яростен, быстр, силён и непоколебим, но за всем за этим чувствовалась именно сокрытая от глаз сила — та, которую даровала «проклятая» кровь волка. Эйла подмечала самые мельчайшие детали. Как-то раз они вдвоём выдворяли из леса близ Ривервуда распоясавшуюся бандитскую шайку, и Скьор, иначе не скажешь, должен был умереть, когда один из притаившихся головорезов пустил ему стрелу точно в шею. А что случилось на самом деле? Заламывая руку тому бандиту, с которым боролся, Скьор развернулся и поймал пущенную в него смерть рукой. Прямо в полёте! Несомненно, он слышал визг выстрела и скрип тетивы, чуял запах врага и исходящую от него опасность.       Были и другие моменты для сравнения. Вилкас и Фаркас — тоже вервольфы — действуя вдвоём, братья были непобедимы, проворны, как целая стая волков, и также беспощадны. Вызвавшись помочь им одолеть целый ковен каких-то ведьм-некроманток, засевший в болотах Хьялмарка, Эйла почти не смогла тогда поучаствовать, так как близнецы собственноручно разорвали каждую каргу и даже не запыхались. Правда, Фаркас тогда отморозил и потерял часть хвоста, но вскорости восстановился и более не жаловался.       Все те годы, что ей довелось хранить тайну Круга, она считала себя праведницей, а опороченных отравой Хирсина братьев забывшимися в могуществе глупцами, хоть и почти не говорила им об этом вслух. Как же она была глупа! Чем её гордость и устремление к идеалам Совнгарда лучше того порока, который поглотил Круг и даже Предвестника Кодлака? Более того, каким же мелочным казалось влияние чего-то тёмного на Соратников, когда в нынешней беде всего Скайрима (а, может, и всего Тамриэля) тьма и безумие сияло самыми спелыми плодами! В начавшейся войне против сумасшедшего Довакина и его сторонников пригодилась бы любая сила. Если бы Эйла не отказалась от неё… Если бы она не была так горда в своих устремлениях… Будь она такой же сильной, как члены Круга, и этот клинок не достиг бы её, потому что она бы услышала приближение врага и тихое пение несомой им стали. Дура!       — Дура, дура, — то ли Эйла повторяла это вслух, то ли просто громко думала. Губы не чувствовались из-за сухости, как и всё остальное лицо.       Вот, значит, какого это — умирать. Прежде Эйла думала, что слабости, которую навевает смерть, можно дать отпор, но оказалось, что это не так. Она не могла пошевелиться, не могла дотянуться до пронзившего тело меча, не могла заставить потерянную кровь вернуться в вены… и не могла остановить таяние разума. Мысли всё медленнее и медленнее добирались до ума, связь между ними ощущалась всё слабее. Что это за туман у неё в глазах? Это погода усложняет жизнь осаждённому городу или его видит только она? Почему всё становится таким размытым? Почему боль в животе слабее, а остальному телу становится как-то… легче? Что это за лёгкость подхватывает её и несёт вверх? Вверх, вверх и снова вверх — куда-то в неизвестность и в то же время прекрасно понятно куда.       — Нет, нельзя, — Эйла говорила, но сама едва ли слышала произносимые слова. — Слишком рано.       Свобода движений вернулась к ней и более ничем не сковывалась. Эйла глядела вниз и видела Вайтран. Но это был не тот гордый город, что стоял на холмах со времён Пяти Сотен, и который она помнила с юных годов. Купола Драконьего Предела обнимало яростное пламя, рождающее столбы чёрного, утекающего по направлению западного ветра дыма. Та же участь постигла крыши многих домов в Ветреном и Равнинном районах. В самом сердце Ветреного ужасал своим новым обличием обгоревший Златолист, а почти весь Равнинный изменился до неузнаваемости, превратившись в смешанную груду из пожаров и разрушенных построек. Невозможно было отличить грубые баррикады от порушенных домов и курганы сваленных друг на друга трупов от груд каменных глыб, которыми захватчики осыпали город из катапульт в первые дни нападения. И, конечно же, битвы. Бои велись повсюду. Отрезанные от общего большинства окружённые отщепенцы отчаянно боролись за последние мгновения своих жизней; основная сила обороны столпилась на холмах и лестничных подъёмах к Драконьему Пределу, готовая сделать всё, дабы не подпустить врагов к резиденции ярла.       А был ли ещё ярл? Ходили слухи, что личная гвардия Балгруфа вместе с ним самим попала под удар катапульт, когда правитель владения готовился присоединиться с силам сопротивления у ворот. Это было два дня назад, и с тех пор ярл действительно так и не появился, а организованными подразделениями командовали оставшиеся старшие офицеры городской стражи, да раненая Айрилет — данмерка, хускарл Балгруфа.       Кстати о чужаках… Кого только не было в армии Убийцы Драконов! Только самих крылатых монстров не хватало для полноты безумной картины. Эльфы каждой масти, орки из всегда придерживавшихся нейтралитета крепостей, даже легионеры Империи… С последними ситуация выглядела страннее всего. Одним из самых известных имён Корима Серого было «Серый Легат», ибо он стал героем войны, повергнувшим восстание Ульфрика Буревестника и его Братства Бури. Нынешний захватчик сам был присягнувшим на верность Легиону солдатом! А теперь… Как он сумел убедить защитников из восточных фортов подчиниться ему? Как он добился того, чтобы его безумное движение поддержали? Как он, вообще, так быстро взял под контроль восток Скайрима? Какая сила способна так скоро посеять единое безумие в умах тысяч людей и нелюдей?       Она посмотрела на свой дом. Йоррваскр пока что стоял нетронутым, но Эйла знала, что миг краха обороны праздничного зала является лишь вопросом времени. В пылу битв многие стражи, легионеры и ополченцы голосовали за то, чтобы дать часть командования Соратникам. Увы, их голоса не были услышаны, и Эйлу и её братьев и сестёр по оружию оставили в стороне со свободным решением: участвовать в битве самим по себе или подчиняться приказам.       Ещё один пример гордости, который, вероятно, погубил не одну жизнь. Эйла ожидала, что Кодлак будет говорить разумом, но старик почему-то принял отказ за личное оскорбление, и призвал Соратников сплотиться для боя на собственных условиях. Три дня они прикрывали отходящих, искали раненых, помогали бегущим за спасением к катакомбам под Драконьим Пределом, прерывали попытки врага прорваться глубже в город. А если бы они действовали напористей, так ещё и едино с основными силами? Не раз Эйла представляла себе, как, например, Скьор врывается в ряды вражеской армии в личине волкоподобного монстра и рвёт плоть недругов когтями и зубами, ловко уходя от их ответных ударов. И плевать, что тайна Круга была бы раскрыта! В этом чудовищном бою все средства были хороши.       Скьор был ещё жив, а вот она… Она пропустила тот удар. Вилкас и Фаркас взяли на себя смелость отбить очередную попытку врага минуть уже изуродованные его стараниями Златолист и Храм Кинарет; Скьор повёл в бой ветеранов, а Эйла осталась с теми, кто был помоложе, но не менее горячим в бою. Они находились у статуи Талоса, когда неожиданная волна вражеских безумцев высыпала на площадь. Значило ли это, что Вилкас и Фаркас не справились — не понятно, но Эйла надеялась, что близнецы живы и ещё дадут ей возможность обнять себя после славной сечи. Её отряд сошёлся с вражеским в нешуточной резне. Сама она поначалу рубила неприятеля вместе со всеми, а потом отошла дальше и, заняв возвышенность, начала обстреливать недруга из лука. Укусивший её змей, воистину, оказался ловок и проворен. Враг обошёл её со стороны статуи Девятого, незаметно преодолел других лучников и напал исподтишка, раскрыв себя лишь в самую последнюю секунду. Выстрел Эйлы прошёл мимо, ей удалось достойно врезать ему плечом лука поперёк лица, но этого оказалось недостаточно, чтобы перебить ярость соперника. Так тот меч и достиг её.       Осматривая земли вокруг Йоррваскра, Эйла увидела и себя. Да, этот объятый неровным ореолом кровавой лужи труп точно принадлежал ей. Кинарет, смилуйся. Она умерла! Но почему же тогда ей сейчас так спокойно? Почему слабеет её беспокойство за братьев и сестёр, за Скьора, Вилкаса, Фаркаса, Кодлака и, возможно, уже мёртвого ярла Балгруфа? Отчего она позволяет себе так тихо устремляться… вверх?       Впереди ярко засияло нечто похожее на звезду. Этот свет притягивал, и Эйла не смогла заставить себя воспротивиться и отвернуться прочь. Она смотрела и смотрела, пока сияние становилось всё ярче и обрастало новыми оттенками — тёплыми, преимущественно. В самом центре этой «звезды» появился тёмный силуэт. Непонятно как, но Эйла с первого сосредоточенного взгляда поняла, что это такое. Она восхитилась. И испугалась. Ни одна книга и ни одна проповедь не могла передать всё величие Чертога Шора, однако сейчас Эйла не позволила себе ни толики сомнения. Это был он — Зал Героев, где царит вечный пир, где мёд льётся рекой, а песни и доблесть звучат, не переставая.       Звучат, не переставая… Где-то на границе сознания раздалось приглушённое, но громкое в своём источнике завывание. Ветер? Водопад? Нет, всё не то. Это был голос, даже много голосов. Хор.       Испуг возрос до предела. Ей это не кажется. Она уже ступила на путь и скоро встретиться с Тсуном, а там…       — Нет! — собственный голос удалось подчинить крику. — Нет, нет-нет, нельзя! Мой бой не закончен! Я была неправа! Я должна исправить ошибку!       Как, наверное, глупо это выглядело. Прежде уверенная в крепости собственного мнения Эйла Охотница, лучшая вне Круга, утратила ту жажду, которой подвержен всякий истинный норд. Никогда раньше мысль о Совнгарде не сеяла в душе такой страх и такое смятение. Как можно забыть о том, что сейчас происходит там, внутри горящего города? Как можно позволить этому хаосу вершиться дальше? Как можно дать Убийце Драконов продолжать сеять и пожинать безумие?       Страх сменился гневом — жгучим и разъедающим каждую мысль. Эйла смотрела на продолжающие приближаться очертания величественного Чертога Шора, но не видела в его величии ни доли благородности, а только вычурную гордость. Там за этими божественными стенами скрываются… герои? Какие же они герои, если жрут, пьют и горланят песни, когда их земля окрашивается кровью их потомков? Чем они лучше пропойц, которые проводят свой досуг в городских тавернах, спуская золото и жалуясь на несправедливость этого мира? Если не остановить того, что творится с оказавшейся в безумных руках Довакина Отчизной, то какой толк в ожидании Великой Битвы, на которую Шор позовёт сынов и дочерей Скайрима из Совнгарда? В этом нет смысла! Нисколько!       Совсем нет смысла!       — Будьте вы все прокляты! — закричала Эйла, пропуская свои гнев, негодование и тоску несправедливости в каждую частичку самой себя. — Будьте прокляты все боги! Верните меня назад! Назад!       Свет впереди исчез так резко, что Эйла с трудом отделила мгновение нахлынувшей на всё вокруг темноты от мига светлого. Далёкий чертог будто закрыла серая пелена, как тучи в бурю затягивают солнце и небосвод. В следующую секунду эту серость расчертила молния. Гром оглушил и, погрязнув в тишине ослабевшего слуха, Эйла снова разобрала голоса. Всё тот же хор, но в этот раз это было не уравновешенное пение, а гневный и бессвязный каскад выкриков, которые что-то орали наперекор друг другу. Странно, но Эйле показалось, что каждый из этих голосов обращается к ней. Она не могла понять слов из-за оглушения, но слышала интонацию и радушием от неё вовсе не веяло. Что происходит? Что она сделала? Она ли, вообще?       Падение началось резко. На смену гневным крикам пришёл свист ветра. Эйла ощущала спиной преодолеваемые облака, чувствовала с какой бешеной скоростью несётся вниз. Вниз… Обратно! Её возвращают! Её гнев услышали в Совнгарде и согласились с ним? Ей дадут шанс продолжить бой?       На смену разочарованности и ярости в разум хлынуло сладкое предвкушение. Она возвращается! Она возвращается в Вайтран, чтобы помочь своим братьям и сёстрам! Ах, какой будет эта битва! Вайтран держался четыре дня, воины давали отпор изо всех сил и косили последователей Довакина целыми толпами, хоть те и продолжали наступать. Они могут бороться! Они могут победить! Пусть Драконий Предел горит, пускай нету ярла, пусть сгорели Златолист и Храм Кинарет, но силы ведь ещё остались! Осталось оружие, припасы, а у Убийцы Драконов силы не бесконечны, хоть так и могло показаться в порыве отчаяния. Если бить выверенно и точно, то ход боя удастся переломить, а там…       Эйла вспоминала всё, что мимолётом слышала от воинов — как сынов Вайтрана, так и легионеров Империи, составлявших часть гарнизона. Она вспоминала и немо ликовала. Не всё потеряно, отчаяние неуместно! Говорили, что на юге, в Фолкрите, в ожидании подкрепления из Сиродила собирались новые силы. То же самое говорили о севере — про корабли с припасами и свежие силы, закреплённые на Белом Берегу. А запад… Предел так велик, что даже армии Убийцы Драконов не хватит, дабы захватить его полностью. Пусть безумца займут дикари-Изгои.       Продержится Вайтран или его защитникам и жителям придётся бежать, но война на этом не будет закончена. Раны затянутся, дух боя и жажда битвы в сердцах воспрянут, барабаны вновь загрохочут, и тогда безумному Довакину будет дан достойный отпор. Его загонят обратно на восток. Быть может, Морровинд сумеет помочь? Тогда Убийцу Драконов зажмут в клещи и не будет ему продыху, пока его обезумевшая голова не украсит какое-нибудь копьё, а тело не будет скормлено собакам.       Падение остановилось. Эйла огляделась кругом. Да, она всё ещё на том самом месте, где её подстерёг тот лиходей с мечом. Где её лук? Где меч и щит? Надо возвращаться в бой, пока не поздно.       — Фаркас, всё кончено. Слезами её не вернуть.       Голос! Эйла хорошо знала этот голос. Это говорил Вилкас. Но почему его слова так печальны? Она обернулась полностью и увидела перед собой три фигуры. Первая — Вилкаса — стояла в полный рост, вторая — Фаркаса — сидела на коленях на земле, а третья… Третьей была рыжеволосая женщина, и она лежала в руках у второго близнеца… бледная, с замершим взглядом серо-зелёных глаз и легкоразличимой сквозной раной в прикрытом разодранной кожаной бронёй животе. Широкая лужа застывшей крови под ней пропитала мелкую траву и сухой песок, создав полувязкую массу.       Эйла едва успела осознать истинную суть того кошмара, который явился её взгляду, когда небо сперва расколол гром, а затем прочертил зигзаг молнии. Звук был точно таким же, что она слышала совсем недавно, когда была там… выше этого неба. Может, ей показалось, но где-то за этим громом опять раздался хор гневных голосов. Нет, не показалось. Теперь Эйла слышала их чётко. Они проклинали её, как она проклинала их! Они порицали и отвергали её, как она отвергала Совнгард! Они были там, а она… здесь.       Эйла подняла перед собой руки и увидела их прозрачными, белыми и туманными, словно сделанными из снега и инея. Скованная ужасом осознания, она снова посмотрела на Фаркаса, который рыдал, нещадно тряся в своих крепких руках мёртвое женское тело. Её тело.

***

      Срок времени перестал быть важен, как перестали иметь какой-либо вес ушедшее прошлое и безнадёжное будущее. Всё свелось к пустому ожиданию. Слухи оказались ошибочными или надежды переоценёнными, но никто и ничто не остановило Убийцу Драконов. Земля продолжала пылать пожарами нападений и пропитываться кровью, безумие войны продолжало цвести и, кажется, только разрасталось, захватывая всё больше и больше умов.       Вероятно, так думали другие. Но Эйла знала в чём дело. Теперь знала, ибо следовала за Довакином повсюду, куда бы его не несло. Без сна, жажды, голода и возможности как-либо на что-то повлиять, она просто слонялась среди рядов его армии, никем незаметная и абсолютно беспомощная. Вайтран, Ривервуд, леса Фолкрита на юге и снега Белого Берега и Данстара на севере, а после и западные земли: от просторов Предела до стоящего на скале Солитьюда — всё было захвачено в течении мучительно-долгих и кажущихся бесконечными последующих трёх лет. Предельцы надолго не сдержали Довакина, болота Хьялмарка не стали для него помехой, а Хаафингар по приказу впавшей в отчаяние Элисиф Прекрасной так и вовсе сдался сам. Скайрим пал на колени пред Убийцей Драконов, но на этом ничто не закончилось.       Эйла видела всё: переход через горы Ротгара, поочерёдные вторжения в земли вокруг Илиака, морские битвы, победа в которых не всегда оставалась за Довакином, но ход дальнейших завоеваний от этого почти не менялся. Империя слала против севера всё больше легионеров, Альдмерский Доминион, не имея выбора, тоже ввязался в войну и даже возродил старые союзы, призвав к единению альтмеров и босмеров ещё и каджитов Эльсвейера. Данмеры Морровинда, ослабленные катастрофическим разгромом в первых битвах с порабощённым Скайримом, заключили шаткий договор с Аргонией. И всё напрасно.       Эйла была подле него всё это время. Смотрела, слушала, желала ему провала хотя бы в чём-то, но ничто не могло противостоять его могуществу и сломить его жажды власти. Его голос покорял волю всех и каждого, на кого обрушивался. Враги становились бездумными слугами, а напуганные добровольцы тонули в своём страхе и дальше, пока не становились такими же безумцами, как их предводитель. «Безумный Легион» — так Эйла назвала эту непобедимую орду.       Он почти не спал, но когда всё же предавался сну, Эйла наблюдала за ним и слышала его безумные речи, которыми он общался с кем-то. Понадобились годы, чтобы сложить мозаику сумасшествия и правильно сопоставить друг с другом все факты. И чем больше Эйла узнавала, тем больше смирялась с кошмарной истиной. Нет, она не переставала ненавидеть его за всё, что он сделал, но где-то глубоко внутри своей проклятой души понимала, что обвинять Корима Серого несправедливо. Тогда, на Солстейме, он схлестнулся в бою с Мираком — первым Драконорождённым, заточённым в Обливионе. Он победил его физически, но пропитанная жаждой власти душа Мирака оказалась не менее прочной, чем тело. Последний взял верх над Первым в бою живых, но проиграл в бою душ и постепенно утратил себя. Мирак же… его тоже больше не существовало, но после поглощения - слияния двух в одно - появилась чудовищная и безумная совокупность при жизни во многом разных Драконорождённых. Ненависть к драконам переросла в ненависть ко всему миру, а жажда власти обернулась манией, границ у которой просто не существовало.       Остановить бесконечное безумие обретшего непомерное могущество смертного не могли, похоже, даже боги. Не раз Эйла становилась свидетельницей казней паладинов-монахов, прославлявших кого-то из Девяти, и даэдрапоклонников, клявшихся, что власть Лордов Обливиона остаётся нерушимой для смертных, хотя власть на всём континенте и умы почти всех его жителей давно уже были подвластны только Убийце Драконов — путём порабощения разума или путём параноидального страха.       Возможно, Эйла и сама подверглась безумию, а, возможно, нет. Годы сменялись годами, битвы битвами, но, в целом, ничто не менялось. Бесконечное шествие Безумного Легиона не прекращалось. У неё же самой был только один путь. Она шла за Коримом Серым призрачным преследователем, потому что надеялась, что хоть кто-то сможет его остановить. Однако её надежды всегда ждало поражение, а его безумные цели — победа. И ведь он, наверное, даже не осознавал этих триумфов. Именно в такие мгновения внутри Эйлы загорался крошечный огонёк сожаления к нему. Правда, он быстро сменялся жарким пламенем ненависти, но происходило это всегда в одном порядке и никогда иначе. Так она жалела и ненавидела его много-много лет.       Он и сейчас был рядом с ней, снова кричал во сне почти бессвязную нелепицу, которую она давно заучила назубок. Эйла лежала и смотрела на его покрытое каплями пота бледное лицо, на взмокшие серебристые волосы, на дрожащие веки, под которыми взгляд разума видел что-то ужасное, с чем пытался безнадёжно бороться долгие годы. Это было время сожаления. Эйла смотрела на безумного человека, которого когда-то знала героем по множественным байкам, слухам и рассказам, и жалела его, пытаясь понять всю глубину той ноши, коей являлось его безумие. Победитель Алдуина, Серый Легат и многие другие имена, титулы и звания, каждое из которых теперь было похоронено под одним-единственным — «Убийца Драконов». Надо признать, прозвище не было бессмысленным, ведь все крылатые твари действительно пали от его руки. Никто из них не спасся. Поглощённые души становились частью его и, вероятно, тоже поражались безумием. Что же случится со всеми ими, когда он умрёт? А умрёт ли он, вообще? Эйла сбилась с точного счёта, но, если говорить размыто и предположительно, Тамриэль погряз в непрекращающемся кровопролитии больше чем на двадцать лет. Корим Серый был молод, когда пришёл в Скайрим и впервые попал в Вайтран, недалеко от стен которого Эйла и встретила его, когда он умудрился одним точным выстрелом из лука свалить напавшего на ферму великана. Значит, ему сейчас не больше пятидесяти. А умирают ли, вообще, Драконорождённые, наделённые такой силой, как таящаяся в его крови и в его душе?       Снаружи поставленной для него палатки грянул гром. К этому Эйла тоже привыкла. Быть может, она правда сошла с ума, и это было просто помешательство, однако со дня падения Вайтрана и до нынешних пор, в каждом небесном раскате она слышала тот гнев, с которым её отвергли в Совнгарде и прокляли за дерзость в адрес богов и их планов. Кто бы говорил о дерзости. Боги слабы и совершенно непознаваемы, раз не смогли или не пожелали хоть как-то исправить то, что творилось с этим миром. В этом Эйла была уверена и не хотела лишний раз об этом думать.       Она продолжала смотреть на него ещё какое-то время, а потом отвернулась. Может, сдаться — уйти, пуститься в бессмысленное блуждание по захваченному и пропитанному кровью континенту? Эта мысль тоже много раз посещала её, но всегда отметалась. Нет, она будет ждать, будет наблюдать, будет нести своё наказание и дальше. Для чего? Цель была только одна: однажды этот кошмар закончится, однажды случится что-то, что остановит хаос, а мир начнёт восстанавливаться. И Эйла хотела быть рядом в момент, когда это произойдёт, чтобы убедиться, что ожидание стоило того. Если это её наказание за добровольный и, как она давно признала, по-глупому самозабвенный отказ от упокоения, то миг прощения и очищения однажды обязательно наступит. Она надеялась на это.       Да, прошло столько лет, а в глубине себя — за сожалением и ненавистью, где-то очень-очень глубоко — Эйла по-прежнему надеялась.       Куда безумие Корима понесёт его теперь, когда Тамриэль в его руках? На восточный Акавир, в разрушенную Йокуду, на потерянный по эльфийским преданиям Альдмерис, в замёрзшую Атмору? Неважно куда — Эйла собиралась быть рядом с ним до самого его конца, каким бы этот конец ни был. Вечно, если понадобится. И эту её упрямую уверенность, которую она неизменно называла надеждой, ничто не сломит.

***

      — Ладно, хватит. Мне это надоело.       Тело и разум насквозь пробило холодом. Эйла с трудом разобрала голос Распорядителя, потому что была поглощена безумным бормотанием голоса Убийцы Драконов. Голосом Корима. Её Корима…       — Корим! — она огляделась по сторонам, но не увидела ни палатки, ни кровати, на которой лежала сама и тот, кого она звала. Ничего этого не было. Её окружала темнота и пустота.       — Правила требуют, чтобы я был с тобой честен, смертная, и я буду. Вставай.       Эйла увидела перед собой затемнённую руку, потом разобрала знакомый силуэт в плаще, и лишь после этого осознала, что ей предлагают помощь. Однако вкладывать собственную ладонь в руку даэдра-Распорядителя она не спешила. Её колотило изнутри, но не так, как может быть при болезненном ознобе или влиянии северного холода на нагое тело, а как-то иначе. Что-то внутри неё разрывалось на кусочки и болело, но ощущения не были физическими.       Мысли в голове извивались и путались. Двадцать долгих лет внезапно сменились знакомой чернотой и воспоминаниями о происходящем с ней. Всё началось, когда она коснулась синего пламени в жаровне. Эйла поискала взглядом вспомненную конструкцию в виде чудовищной головы Молага Бала и увидела её прямо за спиной Распорядителя. Значит, всё было по-настоящему. А как же всё остальное?       — Что это было? — прохрипела Эйла, после чего сглотнула едва выделившуюся под языком слюну и вопросила вновь. — Что со мной произошло?       Всё ещё тянущаяся к ней рука сама сдвинулась вперёд и вниз, схватила её за предплечье и сильным рывком утянула вверх. Эйла едва поняла, что уже стоит на ногах, когда Распорядитель заговорил:       — Я поражён, смертная. За всё время моего существования и весь срок моей службы Лорду Балу, никто не выдерживал даже первого испытания. А вот ты… Мне даже хочется тебя поздравить, как вы, смертные, это делаете. Но я всё же не буду — не хочу опускаться до вашего жалкого уровня.       Эйла старалась ровно дышать, но грудь не слушалась, пропуская только обрывки вдохов. Ноги тряслись, пальцы на руках тоже, а в ушах и в голове продолжали плясать звуки и мысли пережитого. Тамриэль был утоплен в крови… Коримом Серым, сумасшедшим Убийцей Драконов, ведущим за собой Безумный Легион. Но ведь этого не могло быть. Корим Серый не был таким… Её любимого, вообще, не было. Его убил Мирак!       — Это, — Эйла запнулась на первом же слове, с трудом осознавая, что хочет спросить. — Всё это было нереально?       — Для тебя — нет, — отозвался Распорядитель, и его тёмный, почти невидный силуэт опять заскользил куда-то в сторону, заставляя всю темноту двигаться вместе с собой. — А вот для меня… Ты обыграла моё терпение, смертная. Долгие годы вашего исчисления я ждал, когда ты сломаешься, сдашься и дашь волю своей душе. Но ты продолжала настырно верить в лучшее, — даэдра издал визгливый смешок. — Это так глупо и одновременно так забавно! Всё-таки я слишком плохо знаю обитателей вашего мира. Вы не перестаёте меня удивлять!       «Не по-настоящему» — Эйла произнесла и повторила это словосочетание про себя несколько раз. О, Хирсин, о, кровь Исграмора, неужели всё это было иллюзией?! Все эти… долгие годы. Двадцать лет, если другая она всё правильно посчитала. Двадцать лет она наблюдала эту безумную иллюзия, а теперь… снова была здесь, у жаровни, рядом с Распорядителем. Это часть Испытаний Бала!       — Я ничего не понимаю, — выдохнула Эйла, сгорбившись и схватившись за голову, будто это могло привести перепутанные мысли в порядок.       — О, смертная, я объясню, — почти сразу ответил ей даэдра. — Испытание было предназначено для твоей души. Твоя душа, твой дух — то бишь сама ты, была помещена в сотворённую из твоих воспоминаний реальность, где прошла проверку на прочность. Дальше, я думаю, ты и сама поймёшь, — голос Распорядителя опять дёрнулся смешком. — Твоя душа стойка и крепка. Я так долго ждал, когда ты сломаешься, но ты упрямилась изо всех сил, сопротивлялась, и вот… Я сдался, а ты победила.       «Победила», — повторила Эйла про себя. На мгновение её захватило искреннее ликование, но почти сразу это чувство пропало, задавленное осознанием всей тяжести того, что ей ещё предстоит. Перепутанные и — нельзя сказать иначе — безумные воспоминания другой, ненастоящей Эйлы Охотницы всё ещё были свежи и тяготели в груди болью. Болью самой души — теперь она это понимала.       — Это ведь не конец, да? — выдохнула Эйла, выпрямляя спину и поднимая взгляд. Распорядитель обнаружился стоящим у полыхающей неизменно-синим пламенем жаровни. — Ты говорил…       — Душа, тело и разум, — медленно и с нескрываемым наслаждением произнёс даэдра, перебив её. — Позади лишь одно из трёх.       Одно из трёх. Эйла закрыла глаза, погружаясь в иную темноту, чтобы скрыться от той, что царила вокруг. Первое испытание оказалось истинным кошмаром и так болезненно ослабило её… дух, её душу. Пусть она выдержала испытание, но впереди ещё два, и если они окажутся такими же… Выдержит ли она?       — Что ж, я обещал всё тебе объяснить и объяснил. Продолжим, смертная?       Эйла открыла глаза, но не увидела Распорядителя у жаровни. Нет, тёмный и до конца неясный силуэт даэдра оказался совсем рядом с ней. Хуже того, холодное прикосновение достигло руки и тут же настойчиво потянуло её вперёд, обратно к синему пламени внутри приоткрытой пасти Совратителя.       На одно-единственное мгновение Эйле захотелось сдаться, но прежде, чем пальцы коснулись синего огня, она успела отогнать это желание прочь. Нет, она не сдастся, какой бы ни была следующая «игра» Распорядителя. К тому же, теперь она знала больше о сути этих испытаний. Быть может, благодаря этому знанию, станет чуть легче?..