Игры с кровью

      Жар не уходил, мучая тело внутри и снаружи, практически испепеляя зудящую кожу, доводя сознание до иступляющего желания замереть, не шевелиться — найти максимально покойное положение и лежать так, лишь бы ослабить влияние жгущего плоть болезненного пламени. Холодный камень пола не помогал и, казалось, уже успел сам нагреться, напитавшись огнëм лихорадки. В грязном, больше напоминавшем мешок, драном тюремном платье было бы ещё хуже — в этом Эйла нисколько не сомневалась и потому никогда в него не облачалась. Никогда. Ни до его прихода, ни после. И так день за днём.       Это стало позорным, но постоянным циклом с никак не меняющимися факторами. Время перестало иметь значение, важными оставались только те немногие события, что происходили в течение размывшихся перед восприятием минут, часов и дней. По этим моментам и приходилось ориентироваться: обход, кормëжка, чьи-то вход-выход через скрипящую дверь и прочее тому подобное. Было бы крайне забавно узнать, что в какой период дня и ночи происходит. Было бы, но, увы, невозможно. С беспрерывно движущейся и повторяющейся чередой действий оказалось намного проще смириться, забыться в ней, утонуть, потеряться, перестать как-либо осознавать всякую жизнь, кроме той, что существовала в клетке.       Подземелье освещалось лишь несколькими факелами, но те находились слишком далеко от камеры Эйлы, а о свете солнца, лун и звёзд она давно позабыла. Темница не пустовала, были здесь и другие заключëнные, однако никто себя никак не проявлял, и причиной тому, конечно же, был тюремщик. Эйле казалось, что он никогда не спит, а вечно несëт свой пост, иногда проходит мимо решëток и дверей в них стройным, размеренным шагом, лишь изредка останавливаясь, чтобы на кого-то посмотреть или предупредительно ударить по прутьям своей дубинкой. Наверное, это был самый громкий звук, какой только мог наполнять подземелье — этот лязг шипованого металла о длинный и толстый металл. Если тюремщик делал удар, то звук от него ещё очень долго разносился по темнице эхом. Или это было помутнение в голове Эйлы — игра сломленного слуха? Непонятно.       Однако, в определённом смысле, Эйла была исключением, отличалась от всех остальных. К сожалению, исключительность эта являлась наказанием, а никак не благодатью. Кроме тюремщика с его дубинкой, миской жидкой каши или ломтëм чëрствого хлеба, к камерам никто не подходил. К другим камерам, не к еë. К Эйле приходил он. Вписать его визиты в общую череду событий не удавалось, ибо он всегда появлялся неожиданно, без каких-либо предупреждений. Сначала Эйла искренне ненавидела, когда это происходило, потом, осознав собственные бессилие и слабость, дрожала или даже позорно рыдала, а теперь… Теперь ей было всë равно. Теперь ни в чëм не было смысла: ни в криках, ни в ругательствах, ни в попытках сопротивляться. Когда он приходил, она просто молча смотрела и готовилась его принять. Когда он нависал над ней, она не шевелилась, стараясь расслабиться. Когда же он входил в неë… она издавала один единственный вздох и неизменно-молча терпела всë дальнейшее.       Лихорадка поглотила плоть почти полностью, проникла в каждую мышцу и завладела каждым дюймом кожи, ослабляя разум и его желание рассуждать о выпавшей на собственную долю судьбе. Но мысли невозможно было прогнать полностью. Они всë равно посещали голову, пусть и смутно, размыто и хаотично. Они заставляли еë вспоминать, переживать давно минувшее по-новой, сожалеть о произошедшем и мириться с ним. Только мириться, ведь исправить что-либо было невозможно. Прежняя Эйла, несомненно, была бы в ярости от такого подхода. Но прежняя Эйла давно умерла, а на еë месте осталась лишь блëклая тень, со временем перевоплотившаяся в новое существо. Да, именно в существо, даже не в человека. Человеком она себя уже не называла, ибо не имела на это права. По сравнению с нею, он и то был больше человеком, невзирая на всю свою чудовищность.       Сегодня мысли почему-то были ярче. Почему? Болезнь ослабла или, быть может, наоборот, это было приближение смерти, так необычно обострившее чувства? Как бы то ни было, сегодня внутренний взор Эйлы лицезрел картины минувшего особенно ярко. Каждый день, каждый час и каждую минуту. Она даже могла сосредоточиться на этих воспоминаниях, чтобы тщательнее их изучить и вспомнить детали. Этого тоже делать не хотелось, как и шевелиться физически, ведь каждая из мыслей резала сердце чуть ли не ножевой остротой, однако Эйла всё равно обращалась к задворкам памяти и, терпя муку в груди, вспоминала произошедшее. Знать бы ещё как давно это было. Недели, месяцы?.. Или годы назад?       Он пришëл вместе с другим захватчиком, однако вторжением не руководил. Вернее, не пришëл, а вернулся — возвратился с Солстейма, куда, согласно слухам, отправился. Что именно произошло на этом отдалëнном острове — непонятно, но в равной тому степени и неважно. Главным оставался один факт: Скайрим покинул один Драконорождëнный, а вернулось их двое. Вести о пришествии двух владеющих Голосом жестоких захватчиков прокатились по стране волной пугающих слухов. Два грозных, седлающих драконов воителя и огромное число их фанатичных последователей залили кровью сперва восток Скайрима, а после двинулись на запад, захватывая и присваивая города, деревни и власть над всем живым и неживым. Один из этих чудовищ звался Мираком, а другой… Эйла и сама сперва не могла поверить в это. Другим был Корим Серый — Победитель Алдуина, Серый Легат, а для Вайтрана ещё и тан. И не только тан раз уж на то пошло. Для Соратников он был братом по оружию, свежей кровью, молодым волком, грозящим вскоре стать одним из лучших в Круге.       Эйла вслушалась в стук собственного сердца, сокращения которого, совместно с воспоминаниями, рождали ту самую боль. Будь она младше, например, в своих двадцатых зимах, и тогда над еë чувствами можно было бы полноценно насмехаться. Да уж, хватило ей когда-то глупости — влюбиться в Довакина, пришедшего к Соратникам в поисках новых стремлений и новых подвигов. Эйла не сомневалась, что претенденток (а, может, и претендентов) на сердце героя Скайрима было немало, однако ни с кем из возможных Корим Серый жизнь так и не связал, вот она тогда и попыталась подпустить его ближе и, возможно даже, поделить с ним плод любви. Не получилось. Его отказ задел сердце не сильно, но всё-таки задел, оставив шрам. И теперь этот след горел с новой силой, ведь именно Корим Серый приходил к ней в клетку, именно Довакин сломал еë волю и саму еë суть, и именно бывший брат по оружию, к которому она когда-то так привязалась, брал еë силой.       Она давно перестала сопротивляться, давно смирилась и давно поддалась внутренней слабости, сломившей сперва еë саму, а затем и внутреннего волка в ней. Прежде наполняющее кровь благословение Хирсина замолкло, больше не требовало выхода и, вообще, кажется, ничего не стоило. Как это произошло — тоже непонятно. Эйла и не представляла, что может «сломаться» настолько сильно, что забудет столь бесценный дар, как кровь волка. Владыка Охоты оставил еë.       Она с трудом вспоминала первый раз, когда Довакин пришëл в еë камеру. Тогда она накинулась на него, сама не зная чего больше хочет: растерзать плоть предателя на месте или завалить его вопросами. Он легко отшвырнул еë от себя, не дал нанести ни одного удара и толком сказать ни одного слова. Кажется, он что-то крикнул — сказал слова на драконьем наречии и, услышав их, она возжелала исполнить любой его приказ. Он приказал ей оставаться спокойной, и она опустилась перед ним на колени в абсолютной покорности; он велел ей раздеться, и она послушно сбросила с себя всю одежду; он распорядился принадлежать ему, и она была рада ощущать его прикосновения и чувствовать его внутри себя. Когда же помутнение разума спало, и Эйла поняла, что вытворяла под влиянием чужой воли, пришли отвращение, ужас, ярость и печаль. А прежде их всех стояло непонимание — главный, обозначающий всё сразу вопрос: «почему?».       О происходящем вне стен Вайтрана и вне тюремного подземелья Эйла узнала из переговоров других пленников. Тогда ей ещё не было всё равно, и тогда угрозы тюремщика не пугали заключëнных так, как теперь. Последние вести дошли до острога Драконьего Предела очень давно и гласили, что Довакин и другой Драконорождëнный, которого, вроде бы, называли Мираком, приближаются к Солитьюду, готовясь взять столицу Скайрима в осаду. Удалось им это или нет? Скорее всего удалось, ведь Корим продолжал к ней приходить, продолжал возвращаться в Вайтран, а значит, безумное завоевание двух Драконорождëнных не останавливалось. Если, конечно, вовсе уже не завершилось.       Почему он пошёл на это? Почему убил стольких невинных, в числе которых были и братья с сëстрами по оружию? Почему ополчился против того, что так рьяно защищал прежде? Почему всё это происходило?!       Без унизительных минут, когда хотелось разрыдаться, не проходило ни одного дня, однако сейчас плакать было просто нечем — вся влага вышла из тела пóтом во время недавнего, особенно сильного припадка лихорадки. Оставалось лежать, продолжать не шевелиться и терпеть трещащий по коже жар, ожидая одного из событий в очередном сменяющем предшествующий цикле. Может, сегодня пришлют больше воды? Может, унизиться до умалений и попросить тюремщика? А какая разница? В конце концов ниже этого проклятого подземелья и своего нынешнего состояния она уже не упадëт. Некуда.       Беда была в том, что и позвать кого-либо за пределами клетки казалось почти невыполнимой задачей. Язык пересох, горло болело и воспалилось, а единственной влагой в нëм — с приступами режущего утробного кашля — становилась периодически выступающая кровь. Всë, что удавалось из себя выдавить — глухое сипение, едва ли походящее на отдельные слова. Ещё одно доказательство того, что Дар Хирсина каким-то необъяснимым образом истëк из тела и канул в небытие. С чего бы ещё Эйле быть такой уязвимой к обычной сырости и подземному холоду?       Шаги. За решëткой точно послышалась чья-то поступь. Пока что она звучала далеко, но приближалась и делала это, надо заметить, достаточно быстро. Эйла направила наполовину заинтересованный взгляд на дверь своей темницы, моргнула саднящими от воспаления веками, потом закрыла глаза совсем и прислушалась. Волчий нюх не узнавал запахов, зрение подводило, инстинкт охотника давно рассыпался прахом, и даже слух был не таким острым и сильным. Но всё же слышать удавалось лучше, нежели всë остальное.       Кажется, идущий был одет в сапоги. Это стало понятно по характерному стуку подошв и каблуков. Значит, не тюремщик, ибо последний не носил обуви в принципе, а всегда щеголял босиком, словно его радовали непроглядные слои грязи на ступнях. И вряд ли новый заключëнный — не станут же пленника одевать во что-то столь выдающееся или оставлять ему одежду, в которой он был задержан и захвачен. Значит, остаëтся… Поверхностный испуг мгновенно задел откровенный ужас в самой глубине души. Мгновение Эйла сотрясалась телом — впервые за всё последнее время не от озноба — а после сразу же обмякла, пустив наперëд всяких чувств смирение. Если это идёт он,то сопротивляться бессмысленно. Нет смысла усиливать и без того немалую боль во всëм теле, как не стоит и давать сбрендившему Довакину повода вновь применять против ослабевшего разума Голос, которым он был способен осуществить даже столь необыкновенное и коварное таинство — подчинить чужую волю. Лучше стерпеть очередной грязный визит этого безумного тирана, принадлежа при этом самой себе.       Хлопки сапог о пол замедлились, затем остановились совсем. Эйла приоткрыла глаза и убедилась в худшем развитии сценария собственной судьбы. Тень крупной мужской фигуры загородила собой скудный свет тюремного коридора. Это точно был он. Укрывающая силуэт одежда больше походила на плащ с капюшоном, а под ним наверняка находились доспехи или… возможно, та странная кожаная мантия с узорами, во многом похожая на носимую Мираком. Да, это Эйла помнила явственно. Когда два безумца со своей армией и драконами добрались через захваченный восток до Вайтрана, оба они были одеты близко к одинаковому: идентичные друг другу почти во всём мантии, на головах тяжëлые жëсткие капюшоны со странными масками — у Мирака грязно-медная, жуткая, с состоящим из изогнутых щупалец немым профилем, а у Корима — напоминающая плоский человеческий лик, но тëмно-синяя, цвета морских волн.       — Эйла, ты здесь?       Это был его голос, но почему он звучал так тревожно, без приказа и грубости? Неуверенная до конца, Эйла всё-таки позволила глазам приоткрыться шире, чтобы увидеть безумца лучше. Лицо его за прутьями решëтки она различила и маски на нëм не было. Это точно был он, однако что-то в нëм казалось иным — странным и как будто… знакомым что ли?       — Да, это ты, — в такт звучащим словам раздалась череда отрывистых щелчков, могущих быть только скрежетом ключа в замке. Являющаяся дверью часть решëтки, кратко скрипнув, отворилась, мужской силуэт скользнул через порог камеры и замер. — Боги, что они с тобой сделали?!       Он, верно, решил поиздеваться. Другого объяснения Эйла не видела. Вновь зажмурившись, она отвернулась, припала виском к холодной стене и замерла. Главное терпеть. Наиграется и уйдëт. Долго это продлится или пройдёт быстро — неважно. Выдерживала раньше, выдержит и сейчас.       Первое его прикосновение усилило волну колотящего плоть озноба, только отразившись внутри с большим отвращением, чем отвращение к себе за беспомощность. Сильные руки скользнули вверх по еë плечам. Почему вверх? Что он хочет там найти, если самое ценное для него находится внизу? Ведь всегда было именно так.       Чужие длани схватили Эйлу под подмышки и рванули… опять вверх. Жест был сильным, а в соприкосновениях кожи ощущалось нечто, что очень походило на панику и нервозность. Эйла осознала, что стоит на ногах. То есть, почти стоит — без держащих еë под плечами рук не удержалась бы. Изъеденные грязью и пропитанные болезненной слабостью ступни едва ощущали под собой каменный пол.       — Времени немного. Я выведу тебя, пока наверху творится Дагон знает что. Идти можешь?       Что за игру он затеял? Как всё это понимать? Эйла позволила векам разлепиться до тонкой щëлочки и постаралась приподнять голову, чтобы посмотреть на безумца. Тëмная пелена наполовину закрытых очей мешала разобраться точно, но Эйла убедилась, что перед ней точно Корим: его янтарно-карие глаза, пепельно-серые волосы, знакомые черты лица, только немного подëрнутые худобой и ещё наполовину отросшая борода, которой он прежде не носил, ибо был слишком молод для такой еë длины, даже являясь нордом. Но самым главным из отмеченного была общая и искренняя нервозность его лица. Он постоянно оборачивался по сторонам, словно боялся, что из стен камеры кто-нибудь появится и нападëт.       — Чего тебе надо? — окончательно запутавшись, Эйла не постеснялась лëгкой дерзости. — Я всë сделаю, только прошу: закончи с этим побыстрее, — сказанные слова стоили языку почти всех имеющихся сил. Понимая, что говорить дальше вряд ли получится, Эйла с трудом выжала. — Можно воды? Хоть немного… Прошу.       Она даже не поняла насколько быстро последовала реакция на озвученную просьбу. Губ коснулась прохлада, язык размяк в холоде оросившей рот влаги. Фляга! Ничего не видя, а просто действуя, Эйла подалась вперëд, наклоняясь, изогнула шею и жадно втянула губами несколько глотков. Вода одарила горло, а после и внутренности блаженством, от которого затряслось остальное тело. Однако далее последовало усложнение: внутри всë сжалось, вытолкнуло почти всë выпитое обратно, заставив подавиться и чуть ли не захлебнуться.       — Бедолага, — снова зазвучал голос Корима у самого уха. — Не знаю, что они тут с тобой вытворяли, но ты, похоже, совсем не в себе. Я тебя вытащу. Пока в городе царит хаос, мои сторонники удержат для нас проход. Постараемся отдалиться от города и добраться до южных лесов, а там видно будет.       Дальнейшее Эйла с трудом осознала, будто на некоторое время провалилась в бессознательную дрëму. В чувства еë привела лëгкая тряска. Взгляд распознал движущийся внизу пол, ноги и руки практически бессильно болтались в воздухе, слегка касаясь укрытого доспехом и плащом мужского торса, а в самом низу различались шагающие с быстрой периодичностью сапоги. Еë несли. Корим нëс еë, повесив себе на спину!       — Что ты… делаешь? — выдавила Эйла на очередном толчке мужского плеча в грудь. — Ты ведëшь меня к Мираку?       Они остановились, и Корим, кажется, чуть подбросил еë на себе, что отразилось неприятной волной боли во всём теле.       — Мирак мëртв, Эйла. Его убили. Кто-то из его самого ближнего круга, я думаю. Не знаю точно. Волей своего ту’ума он держал под контролем многих людей и даже драконов. И меня тоже. Сперва он хотел просто поглотить мою силу, но потом пересмотрел ситуацию и покинул тюрьму в Апокрифе с моей безвольной помощью, а меня самого оставил при себе для дальнейшего. Я… Я смутно помню, что совершал, будучи его рабом. Знаю только, что теперь должен исправить многое, что мы вдвоём совершили.       Самое основное из услышанного Эйла усердно удерживала в голове, цепляясь за эти слова, как за что-то материальное. Это помогало балансировать на отдалëнной от грани бессознательности линии и не проваливаться в темноту. Мирак мëртв, еë спасают, а Корим… ставший для неë олицетворением извращëнной жажды Довакин оказывается был всего лишь безвольным слугой. Напоминать себе последнее она могла долго и настырно, но была одна проблема. Ей не хотелось верить в то, что это правда.       Мимо прикованного к полу взгляда проскользнуло смазанное пятно. Так уж получилось, что именно в этот момент Эйла моргнула в последний раз. На секунду обострившееся зрение позволило разобрать рассечëнную надвое знакомую голову тюремщика, валяющуюся отдельно от тела в натëкшей кровавой луже. Миновав труп смотрителя темницы, Корим вошëл в темноту тюремного коридора, и уже в этой тьме Эйла сориентироваться не смогла. Запутавшись в обрушившихся на разум откровениях, собственных доводах и боли, она всë-таки потеряла связь с реальностью.

***

      Как жаль, что она пропустила большую часть славных битв, о которых, не умолкая, говорил и даже пел весь город. И весь Скайрим тоже! Спустя долгие годы междоусобной борьбы, раскола, вмешательств извне и общего кровопролития всë наконец-то было окончено. Достойная глава для грядущих хроник Старого Королевства, да и всего Тамриэля.       Частично сломленная и в то же время воодушевлëнная уже принятыми решениями, Эйла сидела у алтаря и ждала. Молча всматриваясь в тёмные глазницы волчьего черепа, она слушала клокот крови в ушах, практически наслаждаясь отзвуками звериного воя, доносящимися откуда-то издалека. Птицы, травоядные, крупные хищники и, конечно же, близкие к природе самой Эйлы волки — все они взывали к ней из царства зверей, донося милость Владыки Охоты. Сила Хирсина вновь наполняла её жилы, однако цена за это возрождение ещё не была уплачена до конца. Но скоро будет. Скоро эта череда событий, начиная от первого появления Корима Серого в Йоррваскре и заканчивая принесёнными им нынче победами, завершится. Оставалась одна единственная жертва — справедливая для одной толики разума и души Эйлы, желанная для второй и страшная для третьей. Как бы там ни было, выбор сделан, отступать поздно.       Война закончилась, но трон Верховного Короля пока что пустовал. Ярлы, таны и прочие, связанные с политикой лица до сих пор спорили о возможных кандидатах, однако заметное большинство было на одной конкретной стороне. Их позицию можно было попробовать понять, но вот беспрекословно принимать их суждение Эйла не собиралась, ибо оно было неполным и оттого неправильным. Они не знали о Кориме Сером всего, что знала она, а некоторые так и вовсе не могли этого знать, по той простой причине, что война унесла слишком много жизней и размыла слишком многие строки истории, сокрыв детали восхождения к власти Мирака и его протеже — как оказалось, лишëнного собственной воли.       Противники голосов, призывающих избрать новым Верховным Королëм Довакина, давили на одно простое, но крайне весомое суждение: именно он объединил разрозненные холды, когда со Скайрима наконец-то спал «дурман дракона» (так назвали таинство Голоса, которым Мирак подчинял себе чужие умы), и, встав во главе сотен и тысяч жаждущих единения и справедливости душ, заново перековал страну в жарком горниле множественных сражений — больших и малых. Надо признать, минувший сценарий написанной истории был не самым ужасным. Могло быть и хуже, ведь период войны исчислял немало прочих бед: попытка укрепления в стране ещё большей власти Империи, вмешательство проклятых эльфов со своим Талмором, да и освободившиеся от власти Мирака драконы не забывали досаждать.       Эйла не знала деталей только самого начала освобождения Скайрима, ведь в ту пору была по-настоящему сломлена. Наполненный страхом пережитого разум долгое время терзал тело ничуть не слабее, чем это делала плоть Довакина, пусть он и действовал, как всех убеждал, не по своему желанию. На восстановление ушло непозволительно много времени — многие недели и месяцы. Когда Эйла смогла вновь почувствовать в себе достаточную силу, чтобы натянуть тетиву лука или поднять меч, больше половины холдов уже были верны Кориму и его идее. Присоединившись к нему на полях сражений, Эйла скрывалась от него в многочисленных рядах объединённой армии, не желая выдавать себя. Когда он одерживал очередную победу, она уходила в леса, погружалась в мир зверей и молилась у самодельных алтарей, вроде того, перед которым сидела прямо сейчас. По мере того, как сломленное тело возвращало себе былую мощь, и как сила волчьей крови по новому укреплялась и благословлялась Отцом Охоты, росла и уверенность самой Эйлы в том, что однажды ей всё-таки предстоит встретиться с Коримом. Всего один раз и этого раза должно было стать достаточно, чтобы прояснить всё. Абсолютно всё.       Она прервала молитву, обострив слух и нюх. Время пришло. Его знакомая поступь была совсем близко. Значит, ему передали сообщение от неё. Вернее, сообщение было предназначено ему, а вот сам гонец не знал конечного адресата. Нельзя так рисковать. Всё должно остаться во мраке тайны, знать которую будет только сама Эйла. Если же узнает кто-то ещё… что ж, придётся с ними разобраться.       — Вот ты где. Клянусь башкой Алдуина, Эйла, почему ты выбрала такое далёкое место? Для чего?       Она не ответила, но спокойно обернулась. Корим стоял у самой каймы еë самодельного лесного шалаша и с легкоразличимым беспокойством озирался по сторонам. «Ну, хоть оделся не так вызывающе», — подумала Эйла, невольно вспомнив как сильно раздражала вычурность доспехов, которые Довакин цеплял на себя перед каждым сражением или простым публичным выступлением, направленным на поднятие боевого духа армии или жителей, чьи земли первая уже минула со своей освободительной миссией. В такие моменты Корим казался чересчур перекрашенной заморской птицей или сошедший с исторических книг фигурой, образу которой полагалось быть вызывающей и дерзкой, дабы вдохновить читающего. Эбонит, серебро и золото, а ещё короткий тëмный плащ до пояса с гербом в виде пронзëнной насквозь драконьей головы и длинный крова-красный плюмаж на шлеме.       Сейчас же этот человек выглядел немногим краше того молодого воина, коего Эйла когда-то впервые увидела на ферме под стенами Вайтрана: простой кожаный доспех с многочисленными, складывающимися в своеобразный узор заклëпками, обычные солдатские сапоги, плаща нету, шлема тоже. От встреченного и оценëнного по достоинству чужака, встреченного на той ферме, нынешнего Корима не отличало только по-прежнему молодое лицо без лишних морщин, всё той же длины серебристо-серые волосы и проникновенные карие глаза.       К стыду и к жуткой глупости, Эйла допустила в голове мысль о том, что прекрасно понимала более молодую себя, дошедшую до идиотизма влюблëнности в этого человека. Да, Довакин не растерял былого шарма внешнего вида, однако это не умасливало всего того, что было им совершено. Благородство последних лет и привлекательность мужской молодости не покрывали грехов жизни, под какими бы предлогами они ни были совершены. Повторно напомнив себе эту простую истину и в очередной раз дотянувшись до висящего на шее ритуального амулета в виде разукрашенного клыка саблезуба, Эйла задержала взгляд на прикрытой изогнутым и тонким слоем кожи груди Корима. Противоестественно и в определëнном смысле неправильно, однако условия были поставлены и приняты, жребий брошен, а сомнения давно подавлены. Трагичности грядущему добавляло то, что волчья кровь, которую Эйла когда-то подарила Довакину в Нижней Кузнице при Йоррваскре, и которую должна была сегодня вернуть Хирсину, будто бы ощущала задуманное ею.       — Спасибо, что пришëл, — Эйла встала с колен и, бросив заключительный взгляд на алтарь, приблизилась к Кориму.       Он не шевелился, она тоже. Они просто смотрели друг на друга: он как-то странно — с почти по-мальчишеской улыбкой в глазах, а она глядела, скорее, сквозь него, чем просто в упор, продолжая чувствовать текущую по его жилам кровь. Голову посетила странная мысль, коей прежде не находилось ни места, ни предлога. То, за что Эйла ненавидела его… то, что он вытворял со сломленной ею в подземельях Вайтрана… Если он был одурманен Мираком, то почему замкнул свой выбор именно на ней? Почему приходил к ней всякий раз? Не кровь ли повинна в этой наклонности? Быть может, его вело именно их родство в глазах Хирсина?       Эйла моргнула, выгнав из общей копны мыслей лишнее рассуждение. Не для того она поставила перед собой свою цель, не для того сотни раз взвесила задуманное и не для того столько ждала этого момента. Еë вëл здравый смысл, которого явно были лишены простой люд, ярлы и таны. Они закрыли глаза на прошлое, решив строить новое будущее на шатком фундаменте, главным камнем в кладке которого был Довакин. Возможно, Корим Серый действительно был искренним в своих намерениях, возможно, всей душой желал исправить содеянное и нести отныне одно лишь благо, однако одних стремлений было недостаточно, чтобы устоять перед испытаниями грядущего. Однажды он потерпел поражение, и Скайрим (а мог и весь Тамриэль) утонул в крови и хаосе. Самим своим существованием и всем содеянным за время минувшей войны Корим доказывал то же, что доказывали множественные уроки истории: в не твëрдых руках и в не крепком разуме сила обращается в беду для простых людей, вынужденных ей подчиняться.       Лучше Трону Верховного Короля быть без правителя ещё какое-то время, чем принадлежать слабому владыке. Уроки минувших тëмных времён доказали, что Довакин не нужен этому миру дольше, чем уже отслуженный срок.       Амулет завибрировал в руке от одного лишь прикосновения. Заключëнная в нëм магия требовала крови и высвобождения. Эйла колебалась только мгновение и за этот миг почти утонула в воспоминаниях обо всём пережитом, которые не замедлили укрепить руку и дух уверенностью. Благо для страны и, вероятно, для всего остального мира станет успокоением для еë собственной души и бальзамом для причинённых еë телу ран.       Рунический клык обогнул пальцы Эйлы, обернулся остриём вверх и, сорвавшись с плетëного шнура, ударил точно в шею, войдя сквозь кожу и плоть по самое ребристое окончание. Не тратя ни секунды, Эйла отпустила нанëсший удар «клинок» и вцепилась обеими руками в плечи ненавистного Драконорождëнного. Он дрогнул в еë хватке и, казалось, затрясся изнутри, переживая боль удара. Улыбающиеся губы опустились в обратное положение, чуть разомкнулись и спустили с себя первые несколько капель крови, к которым вскоре добавилась целая хлынувшая изо рта струя. Эйла смотрела ему точно в глаза, не позволяя себе даже моргнуть или отвести взор хоть на дюйм. В ответном взгляде воцарился ужас, а следом за ним проскользнуло что-то ещё, что было сложно охарактеризовать. Это могло быть удивление, а могло и… осознание. Эйла искренне надеялась, что последнему всё-таки найдëтся место. Пусть он умрëт, понимая за что получает сей приговор.       Новые алые брызги с бурлящим хрипом окропили еë лицо, когда он закашлялся. Всё, что в этот момент наполняло его тело ощутимо надломилось, но сильнее всего чувствовались входящие в права скованность и непослушание движений. По мере того как жизнь покидала тело Довакина, Эйла встречала и поглощала каждую истекающую из него эмоцию, усмиряя их перед близящимся окончанием жизни. Дух человека уже был сломлен, а дух волка слабел на глазах, но всё ещё боролся, цепляясь за последние мгновения своего пребывания в смертном теле. Служа своеобразным проводником, Эйла направляла близкую по крови силу и следила, как та течëт по невидимым, но ощутимым каналам обратно к своему прародителю, который, вне всяких сомнений, наблюдал за происходящим.       Она отпустила нить звериного духа лишь когда Довакин упал и растянулся у еë ног пустой оболочкой. Толкнув тело набок, Эйла впилась пальцами в тупое окончание клыка и, резко выдернув его из израненной плоти на шее, вновь повернулась к алтарю. Совершив уверенный замах, она с силой и лëгким вскриком рвущейся наружу ярости нанесла вертикальный удар. Клык пробил дыру точно во лбу волчьего черепа на верхушке алтаря, и последний в тот же миг перенял от орудия убийства всю напившуюся из крови силу: пустые глаза вспыхнули алым, на голую кость легли повторяющие очертания плоти и шерсти тени, а чуть стëршиеся даэдрические руны вновь стали яркими и чëткими, будто их только нанесли.       Эйла слушала низкий воющий звук, сопровождающий процесс того, как сила вырванного из Корима зверя утекает в Обливион. Она смотрела на алтарь, не на оставшегося за спиной мертвеца и могла поклясться себе, что чувствует удовлетворение. Он заплатил ей и заплатил всем тем, кому причинил когда-то боль и лишения, как требовали многие традиции и даже не одних северян. Возможно, однажды они встретятся в Охотничьих Угодьях и тогда… Что ж, тогда у них будет предостаточно и времени, и поводов, и способов во всём разобраться. Хотя, в чëм здесь, вообще, разбираться? Эйла улыбнулась, ощущая ещё больший покой. Она ни о чëм не жалела.

***

      Алтарь преобразился в мгновение ока. Волчий череп сменился оскаленной пастью неописуемого чудовища, красный свет внутри пустой кости стал холодным синим, а тени на ней расплылись в стороны и… поглотили всё вокруг. В этот же момент тело пронзила боль, заставившая бессильно рухнуть на колени. Если бы Эйла не пережила всего того опыта, который несла за плечами жизни, то, наверное, даже не смогла бы понять вторгнувшейся в тело агонии. О нет, она могла, прекрасно ощущала и понимала каждый скользнувший по коже и плоти след: боль от ран, немощь болезни, лихорадочные озноб и слабость, а в заключение всего этого — боль от грубого и резкого соития. Помнится, однажды они с Коримом потеряли контроль, предаваясь любви — она не остановила его, а он, войдя во вкус, утратил всякую связь с человеком, отдавшись внутреннему зверю и изранив еë внутри так, что она потом ещё долго переживала отголоски испытанного лоном страдания.       — Корим!       Лишь в отчаянии позвав любимого по имени и вспомнив ненависть, что терзала еë жалкие секунды назад, Эйла осознала истину. Жаровня, синее пламя, темнота… Именно это было реальностью, а не всё только что увиденное. Испытания. Она проходит Испытания Бала и, как и некоторое время назад, видит ложь, навеянную еë разуму и еë чувствам Распорядителем. Это обман ради глупой проверки достоинства! Еë Корим никогда не был заодно с тираном-Мираком, он был его жертвой, а не рабом его воли. Не считая того, только что вспомненного на пике эмоций раза, еë Корим всегда был с ней нежен, заботлив и никогда не брал у еë тела больше, чем позволялось, никогда не терзал, как какой-нибудь кусок мяса или грязную шлюху, привыкшую мешать боль с наслаждением за золотую монету. И, конечно же, ей самой никогда бы и в голову не пришло наносить единственной в своей жизни любви подлый удар, стремясь за что-либо отомстить.       — Ложь, — прошептала Эйла, укрепляя собственную уверенность и чувствуя, как от этого осознания мучающая тело боль слабеет. — Всë ложь. Всë не так, не по-настоящему.       — Не совсем, смертная, — насмешливый и в то же время серьёзный голос Распорядителя зазвучал у правого уха. — Помнишь, что я говорил? Испытания берут начало внутри самой тебя. Если ты поступила так, как сделала с этим… как его… твоим избранником, то могла бы поступить также и в реальности, если б судьба сплела свои нити не так, как тебе довелось запомнить. Этим ты бы ответила на свершëнное над собой насилие, — шëпот сместился к левому виску, темнота вокруг уже привычно поплыла и задвигалась. — Не пытайся этого отрицать.       Эйле жутко захотелось развернуться и врезать проклятому даэдра по его нечеловеческому лицу, да вот только в наличии самого лица у него она сильно сомневалась. Распорядитель будто принимал и терял форму по желанию и, вообще, словно являлся одним целым с окружающей тьмой. Однако ещё сильнее раздражали эти глупые игры слов, которые, похоже, любили все коренные порождения Обливиона. Сперва Владыка Мора закладывал убеждения о судьбе и о том, что знает всë наперëд вершимого, теперь и порождение Бала пытается перевести внимание к подобному.       Тем не менее, слова Распорядителя не выглядели лживыми, а, наоборот, звучали уверенно и убедительно. Неужели он не врал? Возможно… Если бы пережитое ею действительно было реальным опытом, то Эйла, несомненно, горела бы жаждой мести — справедливой расправы за унижение личное и унижение других.       — Тебе не сломать меня, — процедила она, не пытаясь отыскать даэдра взглядом, а смотря в чëрную поверхность под собой, заменяющую в этом странном междумирье пол. — Ты можешь извращать Корима как хочешь, но я не забуду каким он был. Он никогда не стал бы таким, каким ты его представляешь в этой… этой обманке.       Что-то холодное скользнуло по коже у лица и больно впилось точно в шею, за секунду усилив хватку до уровня силы клешней взрослого грязевого краба. Хрипнув, Эйла попыталась отползти назад, но темнота за спиной словно приобрела форму стены и не пустила ни ноги, ни тело.       — Не зазнавайся, смертная, — голос даэдра теперь звучал точно перед лицом. Эйла, чуть ли не выпучив глаза, уставилась вперëд себя, однако всë равно не увидела лика прислужника Бала. Еë же собственный, тем не менее обдало холодом чужого дыхания, донëсшего слова. — Я признаю твою необыкновенную силу — ты прошла дальше всех, кого твои соплеменники мне когда-либо посылали. Возможно, ты и вправду ценна для Владыки, но не думай, что от этого становишься чем-то исключительным, — холодные, сжимавшие горло пальцы разомкнулись, а дальнейшее Распорядитель договорил, успев незаметно отплыть сквозь темноту куда-то в сторону. — Дух твой закалëн стойкостью, упорством и не колеблется, а тело крепко и не ломится перед болью. И всë же, главная связующая нить ждëт впереди.       Потерев шею, избавляясь от лëгкого, но нежданного удушья, Эйла опëрлась на одно колено и привстала. Вопреки только что сказанному Распорядителем, тело отозвалось на этот жест слабостью и задушенной агонией, словно все пережитые в ложной реальности испытания разом дали о себе знать. Отрывисто вдохнув и стиснув зубы почти до хруста в них, Эйла повернулась к видной отовсюду в кромешной тьме жаровне. Освещëнная, наполненная синим пламенем, выполненная в форме жуткого лика Молага Бала, конструкция одновременно отпугивала и притягивала взгляд. Уже два раза Эйла касалась этого непостижимого артефакта и два раза следом за этим проживала две другие жизни — длинные, наполненные ложью и страданиями, и в то же время краткие, обрывистые, уже осознанные ею как ложь.       Осознанные…       — Разум, — невольно прошептала Эйла, хотя планировала просто подумать об этом.       — Самое хрупкое в вас, жалких смертных, — отозвался даэдра откуда-то из темноты. — Ваши души можно осквернить и присудить, ваши тела можно изуродовать и подчинить… Но именно мысли приводят отродий Нирна к моему Лорду, ко мне, ко всем нам. Менять и извращать мысли, строить в них клетки, возводить столпы гордости и копать ямы страха. Ты даже не представляешь какая это забавная игра, смертная, — он замолк, чтобы продолжить через секунду, а пламя в жаровне задрожало интенсивнее, словно стремилось пылать в такт его словам. — Давай же, подойди и узнай: стоило ли тебе пытаться постичь скверну Лорда Насилия.       Эйла подошла к жаровне, но отнюдь не по приглашению, а строго из личных побуждений. Иных мотиваторов действия у неë и не было. Пусть паразит Бала и дальше издевается, пытается подначивать еë гнев и тешит собственную важность. Она прошла два испытания из трëх и это при том, что Распорядитель был поражëн успехом ещё в первом. Так ли уж сложно будет преодолеть и третье?       Рука потянулась к огню, но не коснулась танца синих языков. Эйла задержала пальцы в каких-то дюймах от цели. Душа, тело, разум. Как коварно. Если даэдра не лжëт, тогда понятно отчего это испытание было поставлено им в конец. Чтобы насладиться поражением претендентов, разумеется. Прежде Эйла не допускала себе глупых вольностей, но теперь ей стало искренне интересно: сколько Испытания Бала успели погубить до неё? И главное: что ждёт тех, кто проиграл?       — Что ждёт, смертная? Ты правда желаешь знать это?       — Молчи!       Эйла крикнула это во всю силу голоса, на которую была сейчас способна. Проклятье, она ведь совсем забыла о мерзком умении Распорядителя читать её мысли. Несомненно, именно так проклятый даэдра и строил свои «испытания» — выискивал в глубинах её разума картины прошлого и искривлял их, менял местами самое важное: от решений и сказанных слов, до событий, её не касающихся. Что ж, кажется, теперь у него в руках все самые ценные карты. Без умысла, а просто случайно — из совпадения мыслей — Эйла в очередной раз вспомнила Фроднара и ту каджитскую карточную игру, в которую мальчишка увлечённо проиграл все свои скудные накопления во время их поездки в Вайтран. Правила той игры ведь заключались в накоплении и сборе сильных комбинаций… вот и Распорядитель собирает из кусочков её разума нечто такое, чем потом попытается сломить её, одолеть, загнать в угол.       Темноту сотрясла череда хриплых звуков. Далеко не сразу, но всё равно достаточно скоро Эйла осознала, что тьма буквально смеётся над ней визгливым женским голосом Распорядителя. Она могла бы повторно потребовать от него заткнуться, но резон заключался в том, что мерзостный прислужник Бала действительно имел право поднимать на смех складывающуюся вокруг неё ситуацию.       Однако каков иной выбор? Мысленно отрезав себя от продолжающих звучать отовсюду кругом хихиканий противного голоса, Эйла сделала шаг вперёд, и вытянутая рука потонула в пламени жаровни. Возможно, ей показалось, но именно в этот миг — перед тем как взгляд начал затуманиваться, а ощущения перестраиваться в восприятии — смех Распорядителя прекратился. Жаль, что задуматься над этим Эйла уже не успела, так как все мысли расплылись и затерялись в неизвестности, оставив на своём месте пустоту, готовую заполнится очередной ложью.