Игры с кровью

Всë, во что ты навеки влюблëн, Уничтожит разом. Тысчеглавый убийца-дракон, Должен быть повержен он, Сильнее всяких войн Воля и разум!

— А.Большаков; А.Елин. «Воля и разум», Ария (1986 г)

      Владыка был светом для каждого из них — маяком, указывающим путь к истине, фонарëм, висящим над дорогой и дающим знать о близости дома, костром в разбитом лагере, манящим желанными теплом и уютом после долгой дороги. Владыка был для них всем — смыслом, целью, сутью и восторгом. Так было всегда, а иначе быть просто не могло. Эйла это знала, и другие это знали. Это знали все. Даже задумываться над этой простой правдой казалось глупостью и даже грехом. Какой смысл думать, рассуждать и копаться в истине, когда она и без того была до невозможности простой? Никому из них не надо было думать, ведь за них думал Владыка. Владыка познавал уготованные для всех беды, принимал на себя предназначенную другим боль, переживал и боролся за всех, а они боролись за него, тем самым отдавая ему свои уважение и почтение за великую, оказанную им всем милость. Не могло существовать большей радости и большего смысла, чем благодарно служить Владыке.       Очень-очень редко, но Эйла всë-таки позволяла себе думать чуть более свободно. Вот как сейчас. Совершала ли она тем самым преступление? Да, наверное, и ей было ужасно стыдно за свою непокорность, однако именно эти мгновения раскрепощëнной мысли и вольного рассуждения придавали ей ещё больше уверенности и питали еë веру во Владыку. Без них она чувствовала себя как-то неправильно: не воодушевлëнной, не озарëнной его ярким светом по-настоящему, не согретой изнутри собственной верой в него. Слабость это или, наоборот, позволяющая быть выше и просвещëннее других сила?       Эйла смотрела на наполовину сокрытый горизонтом диск солнца — ярко-золотой в середине и полыхающий вдоль каймы оранжево-тëплым маревом. Вот оно — истинное благословение Владыки и истинный символ его милости и власти. Даже немного забавно. Такое яркое, тëплое и прекрасное. Именно поэтому и истинное. Ещё один подаренный Владыкой день подходил к концу, чтобы преподнести этому миру новый дар — ночь, а когда и еë срок выйдет, настанет пора очередного дня, как вершилось раз за разом на протяжении уже… Сколько же прошло времени с момента воцарения Владыки? Годы или целые десятилетия? Точность вычисления давно затерялась в благоговении перед Его именем.       Думать о сроках бесконечного благополучия, несомненно, тоже было грехом и неуважением к Владыке, но и здесь Эйла позволяла слабости взять над собой верх. Опять же, лишь потому, что длина правления Владыки приумножала общий вес всей его милости и великодушия. Эйла тайно размышляла о том как долго живëт в счастье и покое и чувствовала ещё более великую радость, по-новому осознавая сколь сильно ей повезло быть одной из верных слуг Владыки. Им всем повезло: сперва острову Солстейм за восточными водами, затем всему Скайриму, а после остальному миру — всему Тамриэлю, погрязшему в глупых войнах и пустых распрях. Когда Владыка говорил, ему внимали тысячи разумов, прислушиваясь и познавая истину: «В моëм святилище. То, что вами было забыто, здесь вы вспомните то, что вы вспоминаете. Ночью к вам вернëтся то, что днëм было украдено. Далеко от вас, я всё ближе к вам. Глаза ваши были слепы — ныне вы прозреете. Руки ваши были пусты — ныне я дам им дело. И тогда весь мир услышит; и тогда весь мир увидит; и тогда весь мир вспомнит; и не станет больше мира». Никогда прежде не существовало более истинных и более справедливых слов. Все покорились им, а следом и Ему — своему новому Владыке.       Солнце опускалось всё ниже и ниже, постепенно скрывая свою красоту, а Эйла мысленно считала мгновения до того, как последний луч скроется из виду. Когда это произойдёт, еë должны будут сменить, она покинет пост и уйдёт на заслуженный покой до рассвета. Так желал Владыка, так желала она сама, и так происходило день за днëм. Но самым прекрасным в этом цикле было его окончание. Именно тогда Эйла могла лично видеть Его — когда проходила мимо, отправляясь в покои слуг. Иногда, правда, Владыки не было на месте, но в такие моменты Эйла не унывала, а довольствовалась взором на Его трон или Его алтари, где верные последователи денно и нощно возносили молитвы своему повелителю. Она и сама нередко останавливалась, дабы шëпотом вознести хвалу. Пусть она позволяла себе думать о том, про что вряд ли задумывались остальные, однако еë верность Ему была такой же твëрдой и искренней, как и у остальных. Возможно, даже больше и сильнее, чем у других.       Закат догорел, насылая на мир вуаль первых сумерек. Эйла не двигалась с места, покорно ожидая, когда к ней явится сменщик караула. Странно, обычно он не задерживался. Что могло измениться? Неужели была серьёзная причина нарушить установленный Владыкой порядок? Таких причин не могло и не должно существовать. Всë подчинялось воле Владыки и изменения были недопустимы — ни сейчас, ни, вообще, никогда.       Вопреки всем убеждениям и всей твëрдости, терпению не находилось покоя. Не оттого, что Эйла устала, а строго потому, что в размеренность жизни внезапно вклинилось недопустимое изменение. Им всем было дано дело, и каждый обязан был исполнять его в точности. Почему же тогда кто-то смеет перечить закону Владыки? Эйла одним только мыслям давала чуть больше свободы, но никогда желаниям и действиям. Она подчинялась беспрекословно, а желать могла лишь одного: чтобы все остальные были такими же праведными в следовании указам жизни повелителя.       Наконец слева появилось движение. Эйла не обернулась к опаздывающему на свой ночной пост брату по вере и высказывать негодования касательное его непозволительного поведения тоже не собиралась. Если вина за ним есть, то Владыка сам свершит правосудие. Или, на крайний случай, это сделают самые близкие его советники.       Сменщик приблизился почти вплотную. Эйла же, следуя правилу, одела лук через плечо и несколько секунд смотрела туда, где скрылось зашедшее солнце, после чего, высоко подняв голову, проговорила:       — Благословен будь, Владыка Мирак, за новый День и за новую Ночь. Благословен будь, за дары Мира и Покоя свои.       Пауза. Почему подошедший к ней брат молчит? Он должен был продолжить за ней, сказать: «И будет так вечность!» Эйла ждала несколько секунд, но ничего так и не произошло. Неверие, святотатство, наглость! Она повернулась сама, готовясь столкнуться со взглядом непокорного, однако застыла на месте, в миг сломленная тем, что увидела… тем, кого увидела. Статная и крепкая — проще говоря, безупречная — прикрытая свободной и расписанной изогнутыми узорами мантией мужская фигура излучала величие и могущество одним лишь своим видом. Мантии в Культе Владыки были распространены, ибо многие желали подражать Ему во всём, быть похожими на Него. Но эти одеяния Эйла не спутала бы с копией подражателя. И главное — маска. Этот металлический лик, скрывающий за собой настоящий, никто не мог скопировать настолько точно. Эту маску мог носить только он.       Эйла не позволила себе усомниться, а просто упала на колени, склоняя голову так низко, как могла — как требовал закон Владыки. Закинутый на плечо лук неудачно дрогнул и сполз с места, неуклюже повиснув между рукой и землëй. Эйла хотела его поправить, но не хотела шевелиться и нарушать тем позу преклонения. Будь перед ней сменщик, которого она ожидала, и возможно, тогда она бы осмелилась. Но перед ней был сам Владыка. Он, во всём своëм великолепии, подобный только что зашедшему за горизонт солнцу. Будто светило вновь явилось к Эйле и сияло теперь только для неë одной. Какая великая честь!       — Встань, дитя.       Таким его голос и прославляли верные слуги, жрецы и последователи. Речь его была сильной, уверенной, громкой и отчëтливой, каждой своей нотой вызывая уважение и приковывая внимание слуха. Эйла не могла не подчиниться. Она встала, подняла полный искренней покорности взгляд на своего Владыку. Только лук остался болтаться на полусогнутой руке. Как унизительно! Она предстала перед ним неидеальной, не готовой к бою и несению службы. Она недостойна его светлейшего взгляда из-под золотой маски!       Однако опустить голову Эйла тоже не смогла — мощь близости Владыки сковала всякую волю, затмила все убеждения и порывы, оставив только блаженство, лишь немного подëрнутое страхом неудачи и возможного малодушия.       — И будет так вечность.       Сказал… Это он сказал. Сам Владыка ответил на произнесëнные ею слова! Какая же честь ей выпала! Как величественно… и даже самую малость забавно. Слова эти были ответом на еë хвалу, но говорили они будто обо всём сразу: не только о подаренных Им днях и ночах, покое, законе, процветании и счастье. Так будет вечность… Ах, целую вечность бы находиться рядом с ним, как сейчас; целую вечность слушать его величественный и могучий голос. Эйла знала наверняка, что отдаст за эту идею всё. Всё и всех, если Владыка того потребует.       — Идëм, дитя. Ты будешь со мной этой ночью.       Может, она спит? Может, весь только что прошедший день был лишь грëзой в той ночи, которую Он только что упомянул? Может, всё это лишь игра разума? Владыка пришёл к ней лично, удостоил своим обликом и голосом… Могло ли в реальности существовать большее счастье, чем то, что она испытывала сейчас?       Нет, это точно был не сон. Эйла всего мгновение глядела в его удаляющуюся спину, и ноги сами понеслись следом. Она шла, влекомая излучаемой еë Владыкой силой — благодатной аурой, что витала вокруг него, как мотыльки летают вкруг горящего фонаря. Это не было сном, это было явью!       «...Ты будешь со мной этой ночью». Так он сказал? Утонувшая в ликовании, Эйла не сразу осознала всего смысла этих слов. Вряд ли это могло означать что-то другое. Эйла слышала о многочисленных женщинах, что были у Него. Слышала, но не интересовалась — не имела на это права, но, признаться, думала об этом. Мечтала? Да, наверное, мечтала тоже.       Неужели подобное могло стать честью и для неë? Эйла взяла ноги под контроль, постепенно выверяя каждый шаг, идя следом за Владыкой. Видимо, могло. Кажется, еë верность сегодня будет вознаграждена. Сегодня ночью…

***

      Как до такого могло дойти? С этой единственной мысли начинался каждый переживаемый Эйлой кошмар, каждый проводимый в безумии день, каждая другая мысль. Она сотни раз отвечала на этот вопрос, искала разные подходы и другие варианты, но постоянно забывала уже пройденные и потому наверняка не раз повторялась. Она осознавала допускаемые ошибки, но не могла ничего запомнить и потому совершала их снова и снова.       Разум стал настоящей клеткой, каждый прут которой состоял из сожаления, страха или печали. Попытки выбраться из этого плена лишь по новой сталкивали Эйлу с прошлым, разрушая уверенность, терзая гневом, слезами и отчаянием. Убеждения, догматы, стойкая вера в закон — всë рассыпалось прахом, и эти останки прежней жизни ослепили еë, расстроили слова, затмили ясность ума. Этот кошмар стал постоянным спутником, свëл с пути, увëл в чащу. Она заблудилась и не могла ни сама найти дорогу обратно, ни просить о помощи. Иногда на пошатнувшийся разум снисходило озарение, и эти мгновения были как желанными, так и пугающими. Эйла старалась запомнить истину случившегося, но всякий раз утопала в приходящих вместе с ней страхе и сожалениях, терялась и забывала, чтобы вскорости пережить всë снова.       Всë, что она обрела, было потеряно. В один-единственный миг. Сперва Эйла была покорной служительницей Владыки Мирака — такой же, как многие, мало чем отличающейся. Затем она была избрана им, как достойная его ложа… и его плоти, а после и его наследия. Другие женщины — по разным причинам — не вынесли оказанного им доверия, потеряли плод его семени. А вот она устояла — переждала срок, перенесла муки на родильном ложе, прижала к груди выросшее под еë сердцем дитя и передала чадо отцу. Он был счастлив. И она тоже. Еë главная служба была снесена и вознаграждена.       Но всё рухнуло. В один день, словно сам мир и сами боги пожелали Мираку этого жестокого и несправедливого краха. Он пал на глазах у Эйлы. Был убит предателем. Или, быть может, лжецом, что скрывался в рядах его покорных слуг? Убийца склонял пред ним колени, вëл себя так же, как все, чтил его заветы и ценил его дары… Чтобы втереться в доверие, стать ближе — так близко, чтобы клинок мог рассечь горло Владыки в самый неожиданный момент. И когда предательская сталь оборвала благородную жизнь повелителя, пришло безумие.       Она не смогла принять того, что нахлынуло на неë, когда Владыка пал. В разуме вспыхнуло что-то кажущееся истиной, но почему-то забытое. Правда вскрылась, как гнойная рана, и боль потекла, сводя вместе две пережитые жизни, двух разных людей, два их разума — тот, что был и тот, что появился вместе с явлением Мирака. Эйла вспомнила всё, что было прежде, чтобы тут же потерять эту память в круговороте переставшей существовать новой жизни и утратить всякое понимание себя. Не всегда она была такой: покорной, безвольной, фанатичной. Она была Эйлой Охотницей — последовательницей Соратников, наследников легендарного Исграмора. Она была гордой и сильной, сторонницей принципов северного народа, ревнителем веры в совсем другого Владыку — Хирсина, Князя Охоты, с которым Круг много лет назад заключил сделку, принëсшую в Йоррваскр Дар волчьей крови. Она была совсем другой… пока не пришëл Мирак. Он не был велик или благосклонен, честен или заботлив. Он был тираном — жадным, жестоким и ненасытным, преследующим личные цели, грозящие лишить весь мир власти смертных и богов, чтобы стать единоличным властителем. Поработителем. Он не был мил ни ей, ни кому-либо другому. Он околдовал их всех, держал в узде силой подвластной ему магии — своего Голоса. Он лгал им всем, не давая видеть истину, лишал их того, что приносило им мирские счастье и радости, а также испытания и невзгоды — всë то, что делало их по-настоящему сильными и свободными. Мирак отнял у них всë, заменив украденное грязной подделкой — иллюзией, ровняющей жизнь с существованием жалких рабов.       Она была его верной слугой, одной из самых ярых сторонников его веры, потом его женщиной; она принадлежала ему больше, чем кто-либо другой, слушала его грязную ложь с улыбкой и радовалась ей, как наивный ребёнок, не способный отличить правду от обмана. И всë же… Она была счастлива. Когда Мирак был убит, когда чары пали, долгие годы этой ложно-счастливой жизни разлетелись в разуме тысячами осколков, изранили его, и ослабленный рассудок пал на колени перед настоящим, не в силах принять истину заново. Ложь превращалась в правду, правда искажалась обманом, картины двух прошлых жизней сливались и разделялись сумасшедшими каскадами обеих сторон, а Эйла оказалась в самом сердце этого безумного круговорота, не ведая отныне ни себя, ни мира, ни путей жизни. Она перестала быть Эйлой Охотницей и перестала быть Эйлой Рабыней, став чем-то непонятным, бессильным и жалким. Эйлой Безумной. Эйлой Сломленной, Эйлой Разбитой…       Вспышка. Всё начиналось по новой. Мысли вились в голове точно пробивающиеся сквозь землю черви. Снова картины одной жизни наплывали на мгновения из иной, путали и дополняли друг друга, создавая смешанные и не имеющие смысла образы.       Вот она преклонила колени перед алтарëм, над которым возвышается статуя великого Охотника… Рядом с ним стоит Мирак, прикасающийся к вытянутому в боевой замах копью Хирсина, словно к собственному оружию, а на голове Отца Охоты, вместо гордой маски оленя, зиждется каменная, в точности повторяющая носимую находящимся по соседству чужаком.       Вот она в вечно праздничном Йоррваскре. Она сидит на почëтном месте в торце стола, салютует полным мëда кубком и славит Исграмора… а ей отвечают хриплые голоса полусгнивших трупов, занимающих остальные места за столом — тела убитых Мираком братьев и сестёр по оружию. Они живут и пируют, разделяя при этом холодные объятия смерти.       Вот она перед резной колыбелью, в которой должен был спать так любимый ею потомок крови Владыки. Но вместо дитя внутри лежит нечто жуткое, чешуйчатое, носящее за спиной хвост и короткие тонкие крылья. Изуродованное дитя не смеётся и улыбается, как помнила её мать, а скалится кривыми зубами и говорит странные слова, звучащие на непонятном человеческому разуму языки.       Сотни образов скользили сквозь изувеченный разум за считанные секунды, не давая сосредоточиться, ломая восприятие, заставляя кричать в огненной агонии мыслей… сводя с ума. Эйла снова видела неправильный дуэт из статуй, и какая-то её сторона желала изгнать прочь носящего маску чужака, а Владыке Хирсину вернуть истинный облик, однако в то же время другая хотела смотреть на Мирака неотрывно, наслаждаясь и одновременно ужасаясь. Она опять видела Йоррваскр — видела необыкновенно, в двух тонах: светлый, с зажжёнными факелами и канделябрами, наполненный боевыми песнями, запахом тел, еды и питья; и тёмный, в котором господствовали смерть и разруха, а облезлые до костей тела Соратников лежали в том виде, в каком их настигла гибель. В роли матери Эйла снова видела рождённое для Мирака дитя, однако и лелеяла, и ненавидела это существо, воплощающее в себе две столкнувшиеся в разбитом разуме стороны: милость, виденную под воздействием чар, и ненависть, кричащую об омерзении и кошмаре, что Мирак посеял в этом мире за время своего лживого царствования.       Снова и снова. Сотни, тысячи картин пережитого и каждая искажена и непонятна. Эйла не видела, где начинается истина одного и заканчивается ложь другого мгновения. Она пыталась отделить правду от обмана, пыталась запомнить сделанные выводы, но потом приходили остальные кошмары, и память разрушалась, чтобы позже вспомнить и пережить кошмар заново.       Иногда сквозь дурман безумия пробивались какие-то кусочки вернувшейся в свои законные права реальности. Вернувшейся, но властвующей над остальным миром, а не над миром Эйлы, в котором существовало одно лишь безумие. Кажется, сейчас она лежала на земле в какой-то грязной хижине или, вообще, под сенью деревьев, хотя при этом видела себя в тёплой постели и пыталась натянуть одеяло выше, дабы защититься от ночного холода. Она прижимала к груди шевелящееся во сне тельце своего новорождённого ребёнка от Владыки, и в то же время видела вместо дитя большой корявый корень дерева, вырванный ею откуда-то из земли.       Но чаще всего сквозь туман творящегося у неё в голове ужаса просачивалось одно конкретное лицо. Мужчина, молодой, улыбающийся, с добрыми карими глазами и серыми волосами до плеч. Эйла знала его. Это был Корим Серый — Довакин, великий герой, которым она восхищалась… и убийца Мирака, которого она ненавидела всем сердцем. Как можно любить и презирать так искренне одновременно? Это он нанёс Владыке удар! Это он освободил мир от тирании, но посеял хаос в её мыслях и наверняка в мыслях ещё многих — возможно, всех, кто был под чарами захватчика-Драконорождённого. А, может быть, сломалась только она? Может лишь она одна была так глупа, что позволила яду Мирака просочиться настолько глубоко и отравить её так сильно?       Эйла снова и снова смотрела в лицо убийцы-спасителя. Корим Серый улыбался ей и в то же время будто злобно скалился — по-разному для всех её восприятий. Она смотрела столько, сколько позволял разлом в разуме, пока его не заполняла очередная искажённая картина. Она смотрела, старалась понять, но не понимала. Она его любила или ненавидела?       Любила или ненавидела?..

***

      — Любила или ненавидела? — шептала она. — Люблю или ненавижу?       Странные, непонятно почему звучащие из её уст слова прервал знакомый насмешливый голос:              — Ещё одна сломана. Ещё одна моя победа, ещё одна их неудача. Ещё одна сломалась под пристальным взором и жестокой волей твоей, Хозяин. Прими же её, терзай же её, используй же её, а я буду ждать дальше. Буду нести службу, буду ждать новых смертных.       Эйла замолчала, открыла глаза и увидела холодную синеву неба. Да, это точно было небо, но цвет его не ласкал взгляд мягкой и нежной палитрой с белыми пятнами облаков, а пугал и отталкивал мрачной гладью, грязно-синий цвет которой больше походил на заплывшую отёком рану. Тяжёлые, местами подвешенные непроглядным занавесом тучи выглядели подобно трупным пятнам. От этого неба веяло безнадёжностью, постоянным чувством опасности и жутким холодом, какой бывает только в самой глубокой могиле под десятками слоёв земли.       — Лорд Бал, почему же ты молчишь? Почему не слышишь своего покорного слугу? — вновь зазвучали слова, произносимые всё тем же знакомым голосом. — Ещё одна смертная провалила испытания, названные Твоим ужасными именем. Прими же её, терзай же её…       Естественно, это был Распорядитель. Эйла чётко и ясно увидела его — он стоял в нескольких шагах от неё, вознеся руки к мрачному небу и продолжая свой монолог. Он стоял, а она лежала, будто сморённая сном и слабостью прямо посередь дороги. Впрочем, странность личного положения занимала не так сильно, как остальное. Впервые Эйла могла видеть Распорядителя полностью, не скрытого тенью и мраком, и потому сразу отметила, что форма тела даэдра-прислужника вполне обычная, под стать человеку или меру, а вовсе не туманная и неосязаемая какой казалась. Увы, точнее рассмотреть его не получалось из-за скрывающего истинный вид тёмного и свободного одеяния, походящего на мантию.       Однако, заострив на даэдра внимание взгляда, Эйла поняла, что видит и всё остальное — всё, что было вокруг них обоих. А вокруг была не ставшая почти привычной чёрная пустота, а куда более богатое окружение, если о видимом можно было, конечно, так сказать: сухая земля, почему-то отдающая грязно-лиловыми и холодно-синими тонами; жухлые и чахлые растеньица — преимущественно, жалкие кусты, лишённые всякой зелени; маленькие камни и более крупные булыжники. А вдалеке — очень-очень далеко, за холмами всё той же холодной и мёртвой земли — виднелись какие-то постройки. Это были колоссальные строения из чёрного металла, больше походящие на изогнутые башни, одним своим видом дающие понять, что возводила их далеко не рука смертного.       «Это Обливион», — рассудила Эйла, прийдя к полностью осознавшемуся и закрепившемуся в частично размытом разуме выводу. Она поняла ещё кое-что, но подумав об этом, сразу содрогнулась всем телом. Да, это был Обливион, но не Охотничьи Угодья, к чьим величественным и полным жизни краям она привыкла. Нет, это были владения совсем другого Князя — Совратителя, Молага Бала, чьи именные Испытания она проходила.       «Вот какая она — Хладная Гавань», — скользнула через голову очередная непослушная мысль, и от полной убеждённости в сделанных заключениях на Эйлу беспощадным потоком обрушилось всё пережитое: все страдания, весь опыт, всё увиденное, все выводы, каждое мгновение Испытаний. Несколько секунд она осознавала пронзивший её сознание и тело яростный поток жестокого хаоса, а потом, не сдержавшись, закричала во весь голос, не в силах вынести несомую вместе с ним боль. Когда дыхание полностью вышло из лёгких, Эйла схватилась за голову, словно это могло скрепить разрывающиеся мысли и помочь обрести спокойствие.       — Немыслимо.       Голос Распорядителя подействовал подобно канату, зацепившемуся за внимание и потянувшему её саму вперёд. По-прежнему лёжа на земле, Эйла вновь посмотрела на прислужника Бала, и в ту же секунду почувствовала, как боль отступает, сменяясь калёной яростью. Это он правил испытаниями, значит, он и терзал её тело, её душу, её разум. Да, он сам в этом признавался и вечно находил в себе наглость смеяться над тем, что делал. И ещё… Что он говорил мгновения назад? Звал своего Принца? Он был уверен, что она сдалась, что проиграла ему? Но ведь это не так! Она здесь, она чувствует боль и помнит случившееся во всех деталях! Значит, она жива! Видимо, она победила…       Не задумываясь о том откуда в ней взялись силы, Эйла вскочила с земли на четвереньки, быстро и ловко, даже не распрямляя спины — как самый крепкий и сильный волк — преодолела разделявшее их с даэдра расстояние и нанесла удар. Она налетела на него, сбила с ног, повалила на землю, а он, кажется, даже не попытался улизнуть, не стал растворяться бесплотным туманом, как это бывало тогда, в той темноте. Предполагая, что проклятый даэдра может провернуть подобное в любой момент, Эйла не стала терять заполученного преимущества. Она сцепила пальцы на горле недруга и сжала руки так сильно, что почувствовала ими каждую частичку его кожи. Плоть Распорядителя была холодной и грубой на ощупь, словно лишённой всякой жизни, но Эйла не хотела заострять внимание ни на чём-либо ином, кроме сжигающей её изнутри ярости.       — Бедная я, бедная. Бедная-обиженная Эйла. Бедная смертная, у которой отняли другого смертного.       Руки ослабили хватку почти самопроизвольно, невзирая на всё испытываемое желание прикончить мерзкое отродье Обливиона прямо на этом самом месте. Всё оттого, что достигший слуха голос принадлежал ей самой, а в её пальцах почему-то была сжата тонкая женская шея. Дабы убедиться в странной, явившейся глазам перемене, Эйла оторвала голову душимого врага от земли, подняла ближе к себе и с силой тряханула, сбрасывая с его затылка капюшон. Вопреки всем истинам и всему здравомыслию, из-под угловатого куска накидки на неё смотрела… она сама. Собственное лицо Эйла уж точно не могла ни с чем спутать. И пусть она давно не видела своего отражения для более точного сравнения, никаких сомнений не оставалось — сейчас перед ней была ещё одна она: её серовато-зелёные глаза, её рыжие, слишком долго не видевшие достойного ухода волосы и её намертво-въевшаяся в кожу боевая метка из трёх полос травянисто-зелëного цвета, диагонально тянущаяся через всё лицо.       — Бедняжку Эйлу обидели, побили и отняли игрушку, — по-идиотски улыбаясь, вновь заговорили губы ненастоящей еë. — Бедная Эйла-Охотница. Самая несчастная, самая обиженная…       — Заткнись! — Эйла повторно тряхнула лже-себя, вернув рукам прежнюю силу, отчего еë нацепленное на мерзкого даэдра лицо побагровело, а глаза налились кровью.       — Такая несчастная, — продолжала измываться еë копия, словно удушье нисколько не мешало говорить, — такая обиженная. Злой Драконорождëнный унизил бедную Охотницу, заставил жалеть себя.       — Я не себя жалею! — прорычала Эйла изо всё сил впечатывая затылок душимой твари в землю и наседая сверху, пуще усиливая хватку.       — Неужто?       Она снова ослабила хватку, но не потому что хотела, а потому что говорящий с ней собственный голос изменился, став другим, как и наполненное краснотой лицо. Теперь в еë руках было сжато горло… Лидии!       — Эйла собрала хускарлов, — заговорил неотличимый от настоящего голос воительницы Вайтрана. — Эйла повела их за собой, Эйла убила дракона, а плохой Драконорождëнный опять обидел еë, опять превзошëл. Эйла так расстроена, так зла, — губы лже-Лидии исказились ещё более мерзкой ухмылкой, — так слаба.       — Я не слаба, — зашипела Эйла, однако явственно почувствовала как гнев слабеет, и как попытки говорить почему-то выкачивают силы из душащего захвата рук. — Я хочу только…       — Отомстить, — теперь к ней обращались голос и лицо Вилкаса. — Месть, порок, осквернение… Лорд Бал приветствует это, но не терпит слабостей, а Эйла… — не договорив, лик Соратника изменился снова, превратившись в его брата-близнеца Фаркаса. Продолжил уже его голос. — Эйла Охотница слаба и жалка. Знаешь, почему?       В этот раз она чëтко разглядела, как лживое лицо перед ней окутала дымка. Мгновение и мимолётная пелена пропала, но облик уже изменился. Резко осознав, что смотрит в карие глаза Корима, Эйла разжала пальцы и отшатнулась. Веки стремились сморгнуть, будто это могло прогнать ложь того, что видели глаза, но она не позволила себе этого, продолжая смотреть на коварный обман.       — Мне почти жаль, что смертные так подвластны этому глупому чувству. Любовь. Такой недостаток! Это отвлекает, рушит покорность, делает вас упрямыми и неподатливыми, а порой — наоборот.       Льющаяся Эйле в уши речь была неотличима от голоса любимого, которого она уже никак не надеялась услышать. Корим лежал прямо под ней, смотрел на неë теми же глазами, улыбался той же своей улыбкой — так бывало в ночные минуты их близости. А потом, будто стремясь воплотить в реальность только что ею вспомненное, его рука потянулась вверх, коснулась еë бёдра, скользнула выше и побрела двумя пальцами по животу.       — Что за порок ты таишь в себе? — заговорил он, и в этот раз с уст Довакина сорвался визгливый голос Распорядителя. — Что заставляет глупое чувство смертных в тебе обращаться столь пылкой яростью? Что укрепляет твою волю настолько, что позволяет избегнуть безумия разума? Насколько тонка грань между твоими любовью и ненавистью?       Эйла поймала себя на мысли, что полностью осознаëт смысл говоримого ей. Издевался ли над ней этот даэдра или прекрасно понимал о чëм говорит, но прикрывался лживым неведением — неважно. Куда более весомым было то, что он оставался невероятно близок к сути еë чувств. В отличие от других — Вилкаса, хускарлов, глупой Дельфины, напыщенных Сераны и Валерики — он понимал, что именно питает еë. Да, он при этом насмехался над ней, но всё же понимал. Никто не был так близок к Кориму, как была она. Никто из них не понимал еë боли и сути еë ненависти, родившихся в ней в тот миг, когда Мирак бросил к еë ногам шлем Довакина, гордясь своим преступлением, как подвигом. Если никто кроме неë не понимал всей глубины порока этого чудовища, то как они могут пытаться понять еë?       — Насколько тонка грань? — тихо переспросила Эйла, смахивая чужую длань со своего тела и вновь наклоняясь, чтобы снова обхватить горло негодяя обеими руками. В этот раз она сдавливала его шею медленно, осознанно, полностью отдаваясь той ненависти, которую испытывала, и силы в ней от этого заметно нарастали. — Настолько, что не поймëт никто в Нирне и Обливионе. Настолько, как не было ни в одном присланном к тебе на пытки смертном.       Она сплела пальцы так, что коснулась одними других, полностью передавив шею проклятого лжеца, притворяющегося тем, кого она любила. И от этого он слышимо захрипел, изменился в лице, даже потянулся руками ей наперерез, однако Эйла не ослабила хватку, лишь надбавив силы и ярости. Когда даэдра попытался схватить еë за запястья, она зарычала и выжала из мышц последнюю крупицу доступной силы. Он тоже зарычал, но надорванно, хрипло, слабо. По ненастоящему лицо поплыла очередная дымка, смывая карие глаза, знакомые черты и улыбку. Несколько секунд и на Эйлу смотрел совсем другой, надетый на нечеловеческую голову лик — серый, с кроваво-красными глазами, заострëнными как у эльфов ушами и толстыми отростками-рогами, своеобразно заменяющими бороду и бакенбарды на висках. «Дремора», — усмехнулась про себя Эйла. — «Просто жалкий дремора».       — Не понимаю, — просипел даэдра-Распорядитель, чьи глаза покраснели ещё больше и даже исторгли несколько капель крови из лопнувших от удушья сосудов. — Любовь — ваша слабость.       — Нет, — Эйла вся горела изнутри откровениями, которых от неë никто прежде не желал так упоительно слушать. — Любовь — это всё что у меня есть. Память о ней будет со мной всегда и поможет мне свершить правосудие.       — Она заставит тебя колебаться, — выдавил едва слышную фразу дремора и сразу следом обмяк в еë руках, звучно треснув затылком о землю.       Эйла улыбнулась замершей в безжизненной гримасе морде даэдра, склонила голову почти вплотную к нему и медленно, беря уверенную и жëсткую паузу после каждого слова, прошептала:       — Я… не буду… колебаться.       Тело Распорядителя объял чëрный туман, и дремора бесследно растаял прямо в хватке Эйлы, лишив еë равновесия. Оказавшись в безжизненной и едкой пыли, она почувствовала опустошение — странную слабость, будто все мышцы в теле разом стали чем-то жидким и растеклись в стороны от костей. Точнее, почти все. Только в правой руке удерживался сноп невероятной силы и крепости. Метнув взгляд туда, Эйла увидела знакомые рисунки метки Бала, контуры которой постепенно вычерчивались поверх кожи. Метка словно рисовалась по еë руке заново, только на сей раз боли от этого она не испытывала. Только мощь и уверенность.       Земля под коленями затряслась, серый песок затрепетал крошечными пылевыми вихрями, а осколки гравия запрыгали на месте. Казалось, тряска нарастает с каждой секундой, и вот, через совсем короткое время и сама Эйла начала невольно подпрыгивать, не в состоянии ровно сидеть или лежать. Где-то впереди раздался треск, а следом за ним рëв, словно сама земля Обливиона кричала в гневе. Стараясь сконцентрировать взгляд, Эйла обежала им вокруг себя и почти сразу пришла к выводу, что находится уже не на едином пласте тверди, а на небольшом еë осколке — острове, оставшемся от прежде единой земельной массы.       — Какого беса происходит?! — в сердцах, не зная к кому именно обращается и не без откровенной паники прокричала она, едва слыша саму себя в рокочущей симфонии трещащих и разламывающихся на куски камней.       Ответило ей дуновение ледяного ветра, окатившее и пронзившее всë тело насквозь откуда-то с фронта. Стараясь держать остроту зрения, Эйла посмотрела перед собой. Увиденное возродило в груди прежний кошмар, который она в последний раз переживала тогда — в ином уголке Обливиона, в той пещере, где ей явилась Триада Принцев. В прошлый раз он представал перед ней в своей меньшей форме, видимо, в не истинной, ибо во владениях Хирсина, скорее всего, не имел всей силы. Сейчас же Эйла видела его в полной мере и настоящем размере. Видела, ужасалась, но узнавала: нечеловеческий лик из острых, как клинки очертаний, огромную, наполненную длинными зубищами пасть, загнутые рога, растущие откуда-то с затылка… и, конечно же, глаза — две большие, наполненные холодным сиянием бездны, сочащие наружу, кажется, весь страх и весь существующий на свете ужас.       Он стоял перед ней в своëм истинном облике, однако она не видела его тела дальше угловатых, изогнутых шипами плеч, ибо всё остальное скрывалось внизу — в разломе земли, под которым мерцала хладным светом пугающая пустота. Его глаза не имели зрачков, но Эйла всë равно чувствовала, что он смотрит строго на неë. И под этим презрительным, леденящим и ненавидящим взором она не могла устоять, а потому, как только тряска земли ослабла, согнулась в поклоне, выказывая всё то уважение, какое могла к нему иметь. Правда, это было, скорее, не уважение, а банальные страх и трепет. Ничего иного она предложить ему не могла. Только себя.       Новый поток холода пронзил еë вместе с гулким, шипящим и в то же время рычащий дыханием. Один его выдох, кажется, был способен заморозить всё, даже огонь, в том числе и тот, что совсем недавно пылал в самой Эйле. Трясясь от холода и ужаса, задержав собственное дыхание, она молча ждала. Что ещё она могла сделать, как не это? Говорить? Бежать? Уверенности не было ни в чëм.       — Брат Мора был прав насчёт тебя, маленькая смертная Охотница, — пророкотал правитель Хладной Гавани, и голос его звучал отовсюду сразу: и совсем рядом, и отражаясь от самых далëких гор тëмного царства, будто весь этот искажëнный мир стремился повторить слова своего владыки.       Эйла молчала, с силой сдерживая в груди и разуме каждую эмоцию. Простейшая логика предостережения подсказывала, что похвала от Совратителя может быть такой же болезненной, как и его гнев. Недовольство Отца Охоты ей прежде испытывать не доводилось, но из достоверных источников она знала, что разочаровавших Хирсина охотников ждала не самая светлая судьба. А на что был способен Князь Вероломств, можно было лишь гадать и ужасаться этим предположениям.       — Твоя воля бросает вызов самым потаëнным твоим кошмарам и всем твоим амбициям. И лишь твоя холодная самонадеянность равна ей в силе.       Может, ей всё же надо ответить — выразить благодарность и почтение? «Нет, не стоит», — сразу осекла себя Эйла и продолжила, не шевелясь, молчать.       — Первая за целые века. Я был бы впечатлëн, не имей ты такого жалкого и слабого к смертным стремлениям сердца.       Она и не ожидала, что он поймëт. Уподобленный ему в суждениях Распорядитель пытался понять, и то не смог преодолеть своего природного презрения к ней и тем чувствам, что испытывала она и все остальные, кому довелось пробудить в сердце жаркое пламя любви. Да и чего стоило ожидать от самого чистого воплощения жестокости и насилия? Впрочем, всё это было неважно. Принцы взяли с неë слово и приняли еë клятву. Они помогут ей, а она отдаст себя им. Небольшая цена для становления справедливости за преступления Мирака против Корима, против неë и против всего Тамриэля. Правда, до последнего Эйле дела было меньше всего и она не стеснялась этого признавать. Она окажет услугу миру и заплатит цену, с которой смирилась уже тогда, когда решила искать помощи у Хирсина, пусть даже еë стремления и обрели большую отзывчивость Обливиона, нежели ею планировалось изначально. Корим тоже вëл дела с Князьями тëмного мира и не стыдился этого, творя добро и благо. Значит, и она не будет.       — Твои испытания не закончены, Первая, — вновь загремел стальной голос возвышающегося над ней Совратителя, — но сейчас можешь довольствоваться своей победой. Продолжай путь, утоляй свою жажду и неси мою святую скверну, пока не добьëшься цели.       Скверну? Эйла почти осмелилась поднять голову, но одумалась в самый последний миг. О чëм бы Бал ни говорил и как бы извращëнно ни думал, на первом месте было еë собственное понимание действительности. Для неë, естественно, не для него. Даже если он — в своих искажëнных и тëмных помыслах — говорил истину, какую скверну она может принести? В отличие от безумного захватчика-Мирака, она преследовала цели, что принесут покой. И ей, и этому миру.       «Так и будет», — мысленно кивнула Эйла самой себе.       — Теперь твоë тело готово стать сосудом для нашего дара. Ступай, моя Первая, жди знака от судьбы.       Сперва еë окутал показавшийся успокаивающим свет, но сразу после тело пронзил холод, словно она заживо замерзала где-нибудь на вершине Глотки Мира. Эйла стиснула зубы, напоминая себе, что за минувший срок Испытаний (истинная длина которого до сих пор оставалась для неë неизвестной) успела вкусить и пережить сотни куда более страшных мук. Ради этого мгновения — этой победы — она прожила несколько жизней, была неупокоенным призраком, жертвой насилия, сломленной, рухнувшей в пучину безумия слугой… но всё вытерпела. Если это не было доказательством еë достоинства перед грядущими свершениями и праведности еë мотивов, то вряд ли могло найтись что-то более худшее и страшное. ядке.

      ***

      Эйла не поняла как смогла увидеть произошедшее, если в то мгновение ещё полноценно не очнулась, но почему-то видела всë подробно и ясно. Зал, запомнившийся ей как личные покои Валерики, озарила яркая вспышка, послышался звук, походящий на схлопывание капкана, и всë помещение взорвалось хаосом: мебель слетела со своих мест, гобелены на стенах с треском оборвались и сползли вниз, ковры взметнулись над полом, а прочие мелкие предметы так и вовсе на секунду устремились в воздух, чтобы потом со звучной и разноголосой какофонией рухнуть в случайном порядке и случайных местах.       Ярче и громче всего прочего был звон битого стекла, и Эйла сразу отметила, что виной тому вовсе не выбитые окна, хотя последние постигла именно такая участь. Даже в воцарившейся кругом разрухе несложно было заметить встающую с пола у дальней стены Валерику, вокруг которой блестели сотни мелких осколков, а за спиной виднелась опустевшая рама. Должно быть, вампирша тоже была застигнута этим непонятным хаосом и, не сдержав его напора, со всей силы влетела в зеркало.       Проведя несколько секунд в навязанном поединке с сияющим янтарём взглядом матроны Волкихара, Эйла повторно огляделась. За разбитыми окнами, судя по тёплым краскам, багровел закат, кровать, на которой она лежала выглядела в точности также, какой была на момент начала ритуала, а сама Эйла по-прежнему оставалась нага, но холода не ощущала, хотя помнила, что тот царил в замке практически повсеместно.       В голове царило спокойствие, кажущееся чем-то неправильным. Всё пережитое было таким естественным и таким живым… Если бы Распорядитель Бала не прерывал Испытания, когда признавал своё поражение в них, то Эйла, наверное, не отличила бы одну иллюзию от другой и, вероятно, сошла бы с ума. Впрочем, именно это с ней и произошло в той лживой жизни, где она опустилась до унизительного служения тому, кого презирала и ненавидела. И даже до худшего, чем просто служение. Неприятно было это признавать, но проклятый дремора, определённо, умел найти подход к той «работе», что возложил на него Совратитель. Пусть виденное в Испытаниях и было ложью, но ложь эта основывалась на реальности, брала за основу что-то из существующего ныне, существовавшего когда-то и могшего существовать в будущем. Искренне удивившись гладкости и простоте своих мыслей, Эйла качнула головой, выгоняя абсурдную логику. Она никогда не совершила бы тех ошибок, что допускала в видениях. Или нет? Отказалась ли бы она от Дара Хирсина или от Совнгарда, ради возможности нести правосудие? Возможно, ведь здесь и сейчас она уже отдала столь многое ради достижения нынешней цели. Сломалась ли бы она под пытками? А подчинилась ли бы чарам Мирака?       Эйла повторно замотала головой — в этот раз усерднее и яростнее, чтобы наверняка выдворить прочь следы всего, что с ней произошло. Это было позади. Она справилась, выжила, даже вновь говорила с Князем Вероломств. Он сказал ей: «теперь твоë тело готово стать сосудом…» Прикрыв глаза, Эйла постаралась ощутить в себе что-либо необычное, но ничего такого не почувствовала.       — Мама!       Дверь покоев распахнулась, и в зал с едва уловимой для взгляда скоростью влетела Серана. Сияющий и цепкий — почти неотличимый от материнского — взгляд девушки-вампира первым делом также столкнулся со взором самой Эйлы. Но в отличие от Валерики, Серана глядела на неё куда более раскрыто, позволив прочесть на своём лице настоящее изумление, через некоторое время сменившееся чем-то таким, что смешанно напоминало искреннее беспокойство.       — Клянусь древней кровью, — вновь нарушила висящее в зале молчание вампирша. — Неужели?       — Определённо, — почти сразу ответила ей мать. — Метка Лорда Бала была им оправдана, — матрона сделала паузу, чтобы окончательно подняться с пола, после чего аккуратно отряхнула подол носимого платья и только потом продолжила. — Впервые за всю историю десятков культов.       Ещё одну похвалу Эйла приняла уже с раздражением. Много больше её интересовали факты, конкретика. Что же с ней произошло, не считая того, что две эти кровососки заставили Лидию изувечить её тело, а также всего, что произошло с ней там — по ту сторону границы между мирами? Что именно значили слова Бала про сосуд? Как это должно было отразиться на ней? Она рассчитывала стать сильнее, но вовсе не ощущала в себе больше сил, чем было обычно.       Воспоминания о самом начале организованного Валерикой ритуала будто ожили в памяти с новой силой. Частично смутившись из-за собственной беспечности, Эйла только сейчас во всех подробностях вспомнила то, что вытворяла одурманенная её стараниями хускарл. Та боль была… нестерпима, хоть и послужила ключом к началу Испытаний Бала. Первым делом Эйла поглядела на свои руки. Она хотела лицезреть шрамы или раны от ударов Лидии, но увидела нечто совершенно иное, и это ввело её в глухой ступор негодования. На ней не было никаких шрамов, плоть была цела, кожа тоже, но по всей её длине тянулись, вились и струились хорошо знакомые узоры. Эйла даже на секунду задумалась о том, не перепутала ли она по глупости собственные руки.       — Вот.       Говорила подошедшая совсем близко к кровати Валерика. Эйла не сразу вникла, что вампирша имела ввиду своей короткой фразой, но разглядев протянутый в её сторону заострённый обломок зеркала, не задавая лишних вопросов, сразу взяла его и подняла перед собой. Осколок был средних размеров, угловатый и с небольшой паутинной трещиной в верхнем углу, однако, в целом, свою роль играл исправно. Правда, поначалу Эйла не поверила тому, что увидела в нём. Вернее, не всему. Из отражения на неё смотрела… да, она сама, но какая-то не такая. Эйла метнула взгляд к своим плечам, опустила ниже, рассмотрела ноги до самых стоп, а потом опять уставилась в зеркало. Нет, отражение ей не лгало, просто сама она изменилась. И, надо признать, далеко не в сторону привлечения взглядов. Рыжие волосы почти потеряли свой цвет, и только несколько случайных, будто беспорядочно избранных в общей массе прядей всё ещё пестрили яркостью. Остальные же превратились в серую, почти белую гладь.       Преображение изумляло, но о поседевших волосах Эйла забыла почти моментально. Гораздо более важной, выделяющейся и даже пугающей особенностью были рисунки, во всём подобные тем, что прежде иссекали её правую руку, которой Совратитель лично коснулся в День Призыва. Те же пересекающиеся, разные по размеру, цвету и сложности написания символы устилали всё тело Эйлы — от стоп и до самой головы, заходя даже на лицо и оставляя лишь небольшой объём кожи нетронутым. Иными словами, она выглядела как стена в каком-нибудь даэдрическом храме, где фанатичные поклонники сил Обливиона строчку за строчкой оставляли свои молитвы, желания или предупреждения для других последователей.       — Ты сказала, — начала Эйла, возвращая взгляд теперь едва различимых на общем фоне лица глаз к Валерике, — что метка…       — Оправдана, — кивнула матрона, и на её губах всего на долю мгновения сверкнула восторженная улыбка. — Воистину, Лорд Бал благоволит тебе, Эйла Охотница.