Игры с кровью

      Он будто летел над плотной землëй. С набранной Вингвэйлоком высоты бескрайняя серая гладь действительно казалась чем-то твëрдым, словно дракон планировал над безжизненной пустошью некоего огромного континента. И не было этой серости ни конца ни края вот уже несколько долгих минут.       Мирак провëл скрытой перчаткой ладонью по поверхности опущенной на лицо маски. Особые чары артефакта хоть и унаследовали крохотный след влияния Апокрифа (как и еë форма), но силы своей не утратили, надëжно защищая глаза. Весь пепел, сквозь который недавно нëс его Вингвэйлок, осел на поверхности, несомненно, сделав медный цвет маски ещё более тëмным, а то и совсем серым. По крайней мере перчатка сразу покрылась липкими комками — следами смешения пепла и оставшейся в воздухе и в облаках влаги. Мирак улыбнулся, представляя себе нынешнее положение находящихся внизу эльфов, осмелившихся так подло (и глупо) напасть на его владения. Происходящее сейчас далеко внизу — на земле — вероятно, было даже хуже, чем в знаменитый Красный Год, принëсший Морровинду кошмар и невзгоды почти полные двести лет назад. Хотя нет, это никак не могло быть хуже того хаоса. Хуже будет, когда он добьëтся своего и окончательно покарает данмеров с их Великими Домами и их непомерной дерзостью. Не сейчас, а при помощи Дюрневира, естественно. Мирак не мог позволить себе перебрасывать все имеющиеся войска на возникший на востоке новый фронт. То, что он делал сейчас, было, как и планировалось, всего лишь частью урока и частью плана. Оставалось совершить совсем немного — красивое заключение, что ещё больше укрепит веру последователей.       По правде говоря, Мирак действовал милостиво и для воплощения задуманного избрал всего лишь три вулкана, хотя мог выбрать намного больше. Потакая порыву гнева за то, что прокля́тые серокожие бунтари чуть не сделали с Тафирой, он даже размышлял — не использовать ли в нынешних планах ярость самой Красной Горы. Но нет, гибельный нрав древней Дагот Ур и без того принëс немало бед. Не только Морровинду, но и многим другим. Извергаясь, Красная Башня могла наслать погибель намного дальше острова, на котором располагалась: Солстейм, восток Скайрима, даже север принадлежащих аргонианам болот — всë могло попасть к ней в немилость. Пускай же лишь вотчина данмеров станет жертвой, а заодно символом того, что будет с каждым, кто воспротивится подчиняться новым устоям власти и порядка. Иного исхода Мирак этому миру давать не собирался. Если какой-то земле не суждено было стать частью вершимого им единения, то пусть уж лучше она опустеет и погибнет, став шрамом на теле Тамриэля, напоминающим другим о наказании за глупое сопротивление.       Кстати о Тамриэле… Мирак уже не раз задумывался, что и это досадное недоразумение в виде названия стоит подвергнуть корректировке. Негоже мерам думать, что их самозабвенная речь вечно будет звучать уважением с уст людей. Как бы там ни было, о запутанных происхождениях языка стоит задуматься потом, когда очищение и объединение завершатся. Вероятно, через несколько лет. В общем-то, довольно скоро.       Мирак и его нынешний спутник в лице Вингвейлока провели у жерла каждого из трëх вулканов по несколько минут. Дракон-слуга, по правде говоря, присутствовал больше как наблюдатель. Впрочем, помощь Мираку и не требовалась. Он мог справиться и справился со всем сам.       Он глядел на испепеляющий гнев пламени глубинных недр и Голосом призывал его подняться. Он говорил слова, обращëнные к огню, и пламя, как и всякий живой разум, подчинялось его воле. Он велел Пепельной Горе гневаться сильнее обычного, приказывал Трольхе́тте нести дозор на границе, а ещё одному безымянному вулкану на далёком востоке пробудиться впервые за многие века и обрушить накопленную за минувшие годы ярость на успевших забыть о спящей угрозе данмеров. Мирак не просил, а приказывал жару из их глубин восстать и сделаться его слугой, его оружием — топором, подобным инструменту палача, что приводит в исполнение вынесенный преступнику приговор. Разница была лишь в том, что Мирак при этом также был и судьëй, а сам суд вершил не над одним провинившимся, а над тысячами непокорных, погрязших в абсурдном понимании жизни душ. Он велел огню и пеплу быть безжалостными, каким ныне был и сам. Он нëс урок завëдшим данмеров во тьму Великим Домам, которые покорили их умы своими высокими, красивыми, но лишëнными истины речами. Лишь этим способом было возможно показать несчастным глупцам, как глубоко уходит лабиринт лжи, чей фундамент возвëлся очень давно — тысячелетия назад, ещё во времена, когда лишëнные цели и собственной воли кимеры слепо последовали на восточную землю за Велотом, окрестившим себя пророком новой веры.       Задумываясь над своими деяниями, Мирак иногда чувствовал горечь. Без этого было нельзя. В чëм были повинны предки данмеров? Только в том, что они (впрочем, как и все остальные народы) не стремились усмирить свою гордость или не боролись со своими слабостями, вместо этого идя на поводу собственных желаний, отвергая правду. А правда заключалась в том, что стояла она только за кем-то одним — за тем, кто доказывал свои права на неë волей и силой: волей, достаточно крепкой, чтобы бросить вызов основам порочных устоев этого мира; силой, могущей оправдать и доказать устремления такой воли. Правда могла быть только за такими, как сам Мирак. Как жаль, что прежде таковых не находилось, заставляя этот мир страдаить, ожидая просветления в непроглядной тьме невежества.       Он прекрасно понимал почему его так глупо отвергают и даже ненавидят. На протяжении сотен лет разумы смертных отравляли скверной неверных суждений и порочных путей власти. И скверна эта поразила сердца и умы так глубоко, что теперь казалась чем-то абсолютно здравым и устоявшимся, словно являясь законом природы и жизни. Неравенство в народе, абсурдность правителей, ошибки самих Богов — всё это лишило людей и меров понимания и стремления к покою, которые должны были существовать в них изначально. Именно к этому всех и каждого из них надо было привести, показать им истинную красоту смирения — не рабство и не вольность, только покойное существование, дарующее единое умиротворение, равенство и единый смысл. Один закон, один народ, одни желания… И один владыка. Он — Мирак, заслуживший это право на господство, но не рискующий повторить ошибок предшественников.       А ведь предшественников (хоть ему и неприятно было их так называть) насчитывалось немало. Например, Трибунал, некогда правивший той землёй, что прямо сейчас простилалась далеко внизу под брюхом Вингвэйлока, сгорая и задыхаясь в огне своего наказания. О, Мирак многое знал о самозванных Живых Богах Морровинда — правителях, сияющих золотом снаружи, но переполненных черным гноем внутри. Путь их был не так долог, как они сами рассчитывали, а наказание и того хуже — распри, приведшие к подозрениям и безумию, расколовшие Храм сперва в их триаде, а позже и в глазах почитателей. И всё-таки это была потрясающая в своём омерзении глава истории — ярчайшее доказательство того, что бывает, когда великая сила попадает в руки к недостойным. То же можно было сказать о планах и замыслах проклятого Шармата Шестого Дома, чьë имя носила и Красная Гора. Мотивы падшего Дагота Ура были малоизвестны даже для архивов Апокрифа, но незнание о них Мирак не считал большой потерей лично для себя, ибо светлым благом для этого мира они явно не блистали. Будь Сердце Мёртвого Бога в руках Мирака, он использовал бы его совсем в ином ключе, причём, вероятно, один-единственный раз. Мысли об упущении такой силы порой угнетали его разум, ведь имей он в руках эту мощь сейчас, и тогда не потребовались бы никакие войны и никакие уроки для непокорных. Возвысившись с Сердцем над всем Нирном, он бы явил населяющим его душам свою волю, и они бы в унисон раскаялись в своём непонимании и своих ошибках. Подчинились бы — все сразу, единой волей забыв о сбивающих с пути здравого толка распрях, уходящих корнями в мифы и легенды становления всего мира, начиная с богов и заканчивая высокомерными смертными властителями.       Нельзя забывать и легендарного Тайбера Септима, севшего на обожествлëнный трон и оттого ослепшего, подобно другим богам. Не было смысла думать над тем хотел ли он стать подобным отродьям Этериуса покровителем или же нет — правда заключалась в том, что ныне глядящий на Нирн со своей оси Талос был уже не тем, кем являлся изначальный завоеватель. Это было нечто иное — отражение прародителя династии Септимов, искажённое аэдрическим светом и мистическими событиями до неузнаваемости. Однако, даже признавая всё это, Мирак не считал гордеца-Септима равным себе. Не мог считать. Даже имея схожие с его собственными цели, Септим оставался недостоин. Даже неся в крови тот же дар, он не использовал его так, как надлежало, а полагался на более примитивные методы, опускающие его ниже высоты, с которой должен взирать настоящий властитель. Видимо, прославленный в балладах Тайбер при жизни оставался малодушным и неуверенным, раз допустил такую глупую ошибку, как разделение власти. Сохранить построенное он мог бы лишь поставив на охрану творения самого себя, но вместо этого позволил своей крови стать жиже — разбавил её, продолжил династию, хотя должен был стремиться к вечному правлению. К чему же пришли его потомки? Ровно к тому, с чего начинал их прародитель. Золото со временем стало серебром, серебро стёрлось до бронзы, которая, в свою очередь, вскоре сделалась простым железом, а последнее не замедлило покрыться коррозией и рассыпаться. Лишь незакалённый или закалённый неумело металл грозился дать нежданную трещину. Так и случилось.       И ведь примеров краха самозваных правителей было ещё превеликое множество. Разумеется, за время своей службы во тьме Апокрифа Мирак узнал обо всех и даже мог выделить самых — в переносном смысле — значимых в общем числе недостойных.       Но, возможно, таким размышлениям не стоило давать много воли. Даже если Мирак не скрывал своего презрения к недостойным правителям прошлого, именно опыт допущенных ими ошибок стал главным двигателем для него самого — указанием того, насколько суров и сколь милостив он должен был быть. Заблуждения прошлого станут уроками для будущего, а следом придут мир и покой.       Впитанные уроки истории были давно усвоены, а потому и Мирак был уверен, что сейчас, в этот самый миг, он должен быть суров — настолько суров, насколько это возможно. Пепел вулканов Морровинда ослепит данмеров, а кровь, что прольётся позже, омоет и вернёт их глазам зрение. Лишь увидев плоды своей неразумности в этом алом свете, они познают покой и встанут на колени — сперва в страхе, а затем в добровольной покорности.       — Вниз, — заговорил Мирак, направляя шёпот Голоса напрямую в покорённый разум несущего его Вингвэйлока. — Покажи мне наших врагов. Я хочу видеть их ужас.       — Да, ThURI, — без промедлений прозвучал ответ.       Когда взятый драконом угол достиг максимума, Мирак напряг защищённое чарами маски зрение до предела. Вниз они летели настолько быстро, что могли бы, наверное, за час преодолеть весь Скайрим: от пиков Велотийских до вершин Ротгарианских гор. Под разъярëнную симфонию ветра, набранные Вингвэйлоком мили высоты истаяли за несколько секунд, и вскоре Мираку открылся вид на обширную пепельную долину. Серость здешней земли лишь в нескольких местах украшалась зеленью одиноких деревьев, да цветом растений, но и этому немногому проявлению жизни предстояло вот-вот исчезнуть, укрывшись под гнётом насланных извержений. Однако Мирака больше интересовали не обречённые деревья, а множественные, полыхающие на стенах небольшого форта огни, символизирующие собой совсем другую жизнь — солдат, осевших здесь после минувшего отступления с юго-восточной границы Скайрима.       — FaaS. Он пропитал их души, — рёвом констатировал Вингвэйлок.       Мирак не собирался не соглашаться. Он и сам чувствовал напряжение, витавшее в здешнем воздухе напополам с безвредными для него и слуги-дракона клубами пепла. До башен форта оставались секунды, и потратить их на скорый осмотр позиций врага казалось самым разумным. Занявшись именно этим, Мирак сразу отметил одну конкретную деталь — центральная из трëх башен имела полукруглую надстройку-балкон, растущую от самого купола и выступающую чуть больше чем на два ярда от основного строения. И прямо сейчас на сей маленькой пристройке стояла одинокая фигура. Каким именно образом — интуицией, слепой догадкой или по характерному доспеху — неважно, но Мирак понял, что это командующий. Вышел он поглядеть на отчаяние своих солдат или просто хотел полюбоваться видами (что вряд ли) — тоже неважно. Главным было само наличие подходящей цели, как зрительной, так и для складывающейся ситуации.       Мысль-приказ была направлена в разум Вингвэйлока, и дракон, не медля, повиновался. Сдержав в себе рëв, чтобы преждевременно не раскрываться, ящер расправил крылья шире, резко превращая ускоренный полëт в простое планирование. Секунда, две, три… Избрав и себе небольшое участие, Мирак дождался нужного мгновения. Когда Вингвэйлока и купол башни разделяли последние локти, когда дракон разинул пасть, чтобы схватить цель, Мирак жестом и словом сотворил заклинание, и находящаяся на балконе рядом данмером-командуюшим оружейная стойка тут же обеспечила его частью содержимого. Изогнутый, окованный эбонитом лук мягко лëг в ладонь, в то время как другая рука уже сжимала древко стрелы с наконечником из всë того же металла. Мирак подогнал стрелу к рукояти и тетиве в то самое мгновение, когда слуха достиг испуганный и болезненный вскрик, прозвучавший одновременно с лязгом смятого доспеха, хрустом костей и треском разорвавшейся плоти. Держа взгляд прикованным к горизонтально торчащей из пасти дракона верхней части туловища командующего фортом, Мирак поднял лук и вновь обратился к подвластному себе таинству Голоса:       — SU-GRah-DUN!       Чуть ли не самими руками чувствуя гибельную остроту ныне напитанной чарами стрелы, Мирак мысленно сосчитал до трëх и только затем отпустил тетиву и позволил себе вдохнуть порцию воздуха. Новый хруст знаменовал уже отрыв пронзëнной насквозь головы от сжимаемого пастью Вингвэйлока тела. Форт внизу пронëсся мимо и успел остаться далеко позади, а Мирак лишь удовлетворëнно улыбнулся, успев краем глаза заметить, как пущенная стрела вонзилась точно в середину правой створы запертых ворот, заодно приковав к тем и насаженную на себя окровавленную голову, увенчанную не спасшим от гибельной участи шлемом. Бесполезный теперь лук Мирак отпустил, позволив тому скрыться в ветре и напитывающем его пепле. Вингвэйлок — даже без команды своего владыки — сделал то же самое с остальным телом.       

***

      Хлад сумерек приносил дивное облегчение утомлëнным телу и разуму. Подобно укоренившимся нордским обычаям, весь минувший день был намеренно утоплен в беспрерывных песнях и ликованиях. Против воли самого Мирака, но к прочему веселью празднующих солдат прибавились ещё и целые бочки мëда. Недопустимо, однако в этот раз он решил не запрещать последователям отдаться слабости. Впереди у них ещё много битв во славу своего правителя и господина, и им ещё только предстоит познать истинную праздность — ту, что полнит тебя изнутри ликованием, но не воплощается в недопустимом для воина распутстве. Пусть же его дети веселяться, покуда он даëт им такую возможность. Пусть эти знаменующие победы и свершëнные уроки пиры будут последними следами старых порядков, ведь позднее они просто не понадобятся, ибо после единения и укоренения мира во всех сердцах и умах без исключения побеждать будет просто некого.       Вопреки собственной уверенности, Мираку совсем не хотелось гневаться. Он не мог допустить в рядах последователей такого глупого разгильдяйства, однако не мог и не улыбаться, глядя как солдаты (и даже жрецы — самые приближëнные приверженцы его пути) предаются простой утехе, сперва справляя успех недавно минувших битв, а затем и дошедшую до Скайрима весть о поднятом в рядах задыхающийся армии Морровинда белом флаге. Надломленный нерешительностью чувств, Мирак не стал задерживаться на границе и спешно отправился обратно на север.       В ожидающем его возвращения Виндхельме всякие сомнения и тревоги окончательно развеялись. Стоило Мираку сойти с седла Вингвэйлока в чертоге драконов, как рядом появился посланник. Точнее, лишь исполняющий сейчас роль посланника Хрольгун. Старик изрядно запыхался и потому говорил сбивчиво, но переполняющую его радость всë же донëс, заставив Мирака мгновенно позабыть обо всех прочих заботах.       До покоев придворного знахаря он домчался так быстро, как только мог, не обращая внимания ни на снующих по дворцу покорных слуг, ни на приветствующих его поклонами и словами последователей со свободной волей. Единственная мысль звучала в голове навязчивее всех прочих и от неë по телу разносился благоговейный трепет, ввергающий рассудок в омут не сдерживаемой ликования.       Оказавшись у цели и миновав дверь, Мирак увидел еë в куда лучшем виде, нежели опасался. Тафира сидела на занимаемой уже много дней подряд постели, свесив босые ноги до самого пола. Хрупкую девичью фигурку укрывала тонкая ночная рубашка, видимо, принесëнная ей кем-то из слуг после пробуждения. Однако куда больше Мирака интересовал сам факт свершения последнего. Личные наблюдения, а также заключения знахаря и попавшего в его подчинение Квинта Навала — всë твердило в пользу того, что яд подосланных ко двору данмеров-убийц грозил серьёзно повредить беззащитному телу девочки. Одни лишь воспоминания о том, как она задыхалась и извергала из повреждëнных внутренностей кровь, напополам с натужным кашлем, до сих пор вводил Мирака в ужас. И в не менее сильный гнев. Благо, что часть наказания за своë гнусное деяние Великие Дома Морровинда уже понесли, хоть их целью первоначально и являлся он сам, а вовсе не Тафира.       Она заметила его не сразу, а посмотрев, какое-то время странно хлопала глазами, будто не узнавала. Этот взгляд пронзил Мирака чуть ли не насквозь, принеся с собой очень неприятное ощущение, исток коего остался скрыт, но таился точно где-то в сердце, где у него неожиданно ёкнуло. Но всего лишь через несколько показавшихся слишком долгими секунд Тафира заулыбалась как глазами, так и губами.       — Это ты…       Она явно хотела сказать что-то ещё, быть может, назвать его по имени, однако не смогла сделать этого, резко закашлявшись и оттого согнувшись, почти касаясь подбородком груди. Мирак не позволил себе медлить. В два шага он преодолел разделяющее их расстояние и опустился перед воспитанницей на колено, поспешив простым, но требовательным жестом руки поднять еë голову и взгляд к себе. Тафира опять часто захлопала ресницами, ещё несколько раз сдавленно кашлянула и вернула губам улыбку, видимо, пытаясь тем самым высказать, что с ней всё в порядке, но Мирак оставался достаточно внимателен, чтобы углядеть на еë нижней губе крошечную каплю крови и ещё множественные следы уже застывшей, вероятно, выступавшей ранее.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он прямо, желая от девочки только честности.       — Когда я была маленькой, бывало и хуже, — достаточно внятно ответствовала Тафира и простым движением рукава утëрла с губы алое пятнышко. — Помню, одной зимой я заболела очень тяжело, и мама отдала самое дорогое, что у нас было, за лекарства. Тогда мне было так жарко, что даже спать не получалось.       Сочтя такой ответ достаточно честным, Мирак понимающе кивнул, вспомнив, что девочка уже рассказывала об этом — ещё тогда, в день их знакомства, когда он предал огню воров Рифтена. Кажется, речь шла о какой-то драгоценной броши, оставшейся от праматери семейства.       — Сейчас я себя чувствую гораздо лучше, — вдруг продолжила Тафира, однако в опровержение сему заключению голос еë прозвучал с заметной хрипотцой. — Так хорошо выспалась, как никогда прежде не было.       — Это прекрасно, — повторно кивнул Мирак и аккуратно, теперь уже без лишней настойчивости коснулся большими пальцами обеих рук шеи девочки, тайно, надеясь, что не причинит этим никакого дискомфорта. — За тобой следили день и ночь, делали всё необходимое, чтобы подавить влияние отравы.       Наверное, он всё-таки задел в ней что-то, но не пальцами, а именно сказанными словами. По крайней мере лицо еë мгновенно утратило жизнерадостность.       — Отрава, — медленно, почти по слогам проговорила Тафира. — Яд? Я помню… красное яблоко?       В конце фразы голос девочки заметно дрогнул. Мирак уже дважды, если не трижды, мысленно проклял себя за проявленную на эмоциях неосторожность речи, а потому решил действовать так, как надлежало сейчас лучше всего прочего. Привстав и подавшись вперëд, он обнял Тафиру крепко и в то же время не слишком, дабы не дать ей повода снова закашлять. Она помедлила, но потом всë же выпустила из себя тоненький, похожий на всхлип звук, и ответила, впившись руками в обтянутый поверх его мантии пояс.       — Ничего, маленькая, — Мирак просто говорил, стремясь принести утешение так, как подсказывали мысли и сердце. Прежде ему как-то не доводилось исцелять страхи детей перед смертью, только вдохновлять словами юных последователей Культа Дракона, отданных на воспитание жрецам. — Сейчас всё позади. Тебе вовремя помогли.       — Я что-то помню, — выдохнула ему в правое ухо Тафира, говоря при этом настолько тихо, что лишь этим ухом он и мог расслышать её слова. — Ты сначала громко кричал, звал меня, потом были чьи-то чужие голоса. Затем всё стихло и пришёл сон.       — Сон, — повторил за ней Мирак, осторожно гладя девочку по коротким, заметно утратившим чистоту волосам. — Что же тебе снилось?       Тафира чуть пошевелилась и сама подалась назад, высвобождаясь из его объятий. Пока она усердно морщила нос, должно быть, вспоминая что-то, и в очередной раз стирала с губ предположительный привкус крови, Мирак привстал и сел рядом с ней, теперь приобняв за спиной.       — Поверишь или нет? — девочка смущённо, но всё-таки вновь заулыбалась. — Мне снились драконы. Очень много драконов. Они кружили надо мной кольцом, как это часто делали крачки над озером Хонрик. Кружили и звали меня по имени, но голоса у них были человеческие, а не ревущие, как у твоих.       Мирак сам не заметил как задумался над только что оглашëнным кратким рассказом. И снова слова Тафиры напомнили ему день их первой встречи, когда он впервые — так открыто и поистине свежим взглядом — дивился еë необыкновенными смелостью и волей к жизни, не дающими форы трудностям сиротства и жестокости пропитанного насквозь преступностью Рифтена. Тогда он показал ей свою власть над драконами, а она, вопреки всем ожиданиям, признала еë, как нечто удивительное и прекрасное, как-то, чем можно было восторгаться, но не стоило бояться. Тогда и сам Мирак был восторжëн.       — Верю, конечно. Больше ничего не снилось?       Тафира повторно наморщила нос, однако теперь в этом жесте лица чувствовалось не старание мысли, а больше что-то неприятное.       — Они… драконы сперва звали меня по имени, а потом стали говорить другое — очень странные вещи. Они говорили что-то о судьбе, о грязи, которой хотят очернить их кровь. Они ненавидели эту грязь, но в то же время возлагали на неë надежду на какое-то освобождение, — договорив, Тафира в очередной раз кашлянула и подняла глаза на Мирака. — Я не поняла, если честно. К тому же, это ведь просто сон, а мама говорила, что сны приходят из ниоткуда и показывают то, чего нет, — она моргнула, тем самым подчëркивая свой вопрос. — А ты как думаешь?       Мираку не потребовалось много времени, чтобы решить, что ответить. Врать Тафире он вовсе не хотел, но и загружать почти невинный детский ум глубинной сутью столь необычной темы не собирался.       — Твоя мама была рассудительной женщиной, Тафира, и могла отличить явь от ночных грëз.       Девочка моргнула повторно.       — Значит, просто сон, — констатировала она. — Мне так нравятся твои друзья-драконы. Наверное, я нафантазировала.       Признаться, Мирак не знал как продолжить тему их разговора, чтобы не утяжелять его ненужной или сложной информацией. Много больше его интересовало физическое состояние Тафиры, ведь в трезвости и непоколебимости еë воли и мыслей он уже убедился. Почему-то сейчас, сидя рядом с ней, его не так сильно терзала ярость, хотя телом девочка заметно ослабла, вновь начав напоминать ту исхудавшую кроху, коей Мирак еë встретил. И всë это было по вине слепо-сопротивляющихся данмеров, всему народу которых теперь воздавалось за деяние своих правителей. Вспоминая как сильно Тафира вытянулась и похорошела с момента своего переселения в Виндхельм, и осознавая, что это было отнято у неë доставшимся ей по случайности ядом, он не мог желать ничего иного, кроме как справедливой расплаты за свершëнным над ребëнком преступлением. Естественно, сама Тафира просто не знала причин, по которым оказалась в своëм нынешнем положении, оттого и оставалась привычной собой. А смогла ли бы она, в принципе, думать в таком же ключе, что и сам Мирак?       — Ты знаешь, кто тебя отравил? — рассуждения буквально вытолкнули из него этот вопрос. Впервые за достаточно долгое время Мирак испытывал неуверенность в своих действиях и говорил на одних эмоциях. — Знаешь, что это были убийцы?       Кажется, от услышанного Тафира по-настоящему обомлела. Глубоко внутри Мираку всë-таки было очень неприятно посвящать еë в истину, но теперь, уже начав, он решил оставаться беспристрастным. Ожидая ответа, Мирак смотрел ей в глаза, стараясь при этом расслабить лицо, дабы не выглядеть излишне строгим. Девочка смотрела в ответ больше растерянно, чем с уверенностью, а еë привычная стойкость сейчас, казалось, полностью исчезла, не имея возможности укрыться за наивностью детского взгляда, как это иногда происходило.       — Отравленное яблоко? — медленно, будто не веря в эти слова произнесла Тафира через некоторые секунды молчаливого ожидания. — Мама иногда рассказывала мне сказку про одну принцессу, которую какой-то злой человек решил отравить таким яблоком, за то что она не соглашалась выйти за него замуж и…       — Дитя, это не сказка, — максимально спокойным тоном оборвал её Мирак, и осторожно поднял лежащую на спине Тафиры руку, приобняв её теперь за плечо. — Ты могла погибнуть, и даже я поначалу не знал, как спасти тебя. Хорошо, что нашлось лекарство.       Тафира ощутимо поёжилась, её тонкие ручки, вероятно инстинктивно, сплелись у живота и обхватили друг дружку. Мирак — мгновение размышления спустя — не вставая, развернулся, подтянул свободной рукой одеяло и накинул девочке на спину и плечи. Она приняла его и закуталась, небрежно смяв вокруг худого тельца.       — Я бы не хотела уйти к богам, — выговорила Тафира, и в голосе её вновь звучала решимость. — Они ничего не сделали ни для меня, ни для мамы, ни для кого. Они не вправе звать меня к себе. Вот если бы они жили среди нас, показывали себя…       Она продолжала говорить, а Мирак улыбался и, как часто бывало при общении с этой удивительной девочкой, делал это искренне. Всё же Тафира была чрезвычайно неоднозначным ребёнком, закалённым испытаниями жизни, способным найти разумение и ответ к вопросам, которые вряд ли понимало большинство её ровесников, даже смогшим сформировать свой собственный взгляд на столь сложную тему, как существование богов и их эгоистично-абсурдное безразличие к Нирну.       — …вот бы твои драконы были нашими богами. Они бы помогали нам, защищали нас…       Мирак не выдержал и усмехнулся, причём, сделал это, похоже, слишком громко, так как Тафира прервала поток своих откровенных заключений и пристально поглядела на него.       — Драконы уже были когда-то богами, дитя, — заговорил он, поясняя, — и это у них получалось скверно, поэтому наш народ сбросил с себя ярмо старой власти. Теперь они подчиняются мне, а я…       Мирак прервался, думая, как бы лучше объяснить ребёнку ту сложность, которую он изначально вовсе не хотел на неё взваливать. Но, раз уж обстоятельства разговора так сложились, то лучше будет открыться ей. Опасно, тревожно, но всё же лучше так, чем умалчивать и давать ей строить свои собственные домыслы дальше, чтобы однажды она могла понять что-нибудь неправильно и ошибиться.       — Ты права, Тафира. Боги недостойны править и благословлять на правление. Власть должен иметь только тот, кто её заслуживает, а получить такое право под силу не всем, — Мирак тихо вдохнул воздуха, собираясь с мыслями и в то же время принимая окончательное решение. — Я хочу, чтобы все думали так же, как ты недавно сказала: высшие властители должны жить вместе со своим народом, должны творить ради них, уничтожать ради них. Но это должны быть не боги, а мы сами — люди. Только мы можем знать, чего хотим, и только мы можем вершить свою судьбу путём праведных деяний и ошибок. Лишь свершив зло, можно отличить его от добра, сделать выбор. Я свой выбор сделал.       Он ожидал, что Тафира будет молчать, долго осмысляя сказанное им, однако девочка заговорила почти сразу:       — Ты что-то говорил о весах. Что-то про добро и зло на них, про то, что их должно быть равное количество, — она запнулась и опять нахмурилась. — Но разве ты делал зло? Ты убил воров в Рифтене, ты помогаешь людям и защищаешь их. Не этим ли должны заниматься настоящие боги?       Перед глазами Мирака появилась почти явственная картина той плотной пелены пепла, что ныне заполнила небо над Морровиндом. Он сделал это, хоть Тафира того и не знала, как не ведали до сих пор очень многие. И не только это… Он оградил страну данмеров от своей, готовя почву для последнего урока — приказал драконам беспрерывно блюсти надзор за горами, силой своих голосов не пуская гибельную завесу вулканов в Скайрим; он уже строил планы наперёд, не намереваясь заставлять остальных заблудших ждать; он вершил дела, недоступные никому из смертных.       Следом за этим, также быстро, внутренний взор посетило абсолютно всё: от осознания свободы в миг, когда пали цепи Апокрифа и до нынешнего мгновения. Видение растворилось, и теперь Мирак видел одну только Тафиру, глядящую на него с неизменным вопрошанием и жаждой скорее получить все ответы. Невольно, но к несомненному удовольствию, он вдруг представил девочку такой, какой она встретила его незадолго до того, как слегла с попавшей в кровь и лёгкие отравой — одетой в мантию, подобную тем, что носили его самые верные последователи. Представив эту картину, Мирак позволил себе пойти дальше и увидел Тафиру совсем другой — высокой, взрослой, с глазами полными всё того же огня и той же решительности. Она стояла подле него, олицетворяла собой его волю и разделяла его устремления. Она была к нему ближе всех. Ближе всех к… не к богу, но к иного рода владыке этого мира — такого, каким он сам возжелал быть и добился этого.       Однажды эта картина обязательно оживёт.       — Боги слабы, мелочны и не могут стать лучше, ибо прикованы к миру, — Мирак говорил от чистого сердца, утратив последнюю неуверенность. Тафира должна была выслушать его. — Их сила — это их же оковы. Когда вера людей в них истает, цепи падут, и боги исчезнут. Тогда и только тогда я буду править, как…       В этот момент скрипнула дверь. Замолкнув на полуслове, Мирак повернулся и увидел вошедшего в комнату Квинта. Молодой имперец нёс в руках плоский деревянный поднос, на котором стояла такая же деревянная плошка, источающую из себя жаркий пар.       — Владыка! — поднос в руках алхимика заметно дрогнул, но не упал. Ловко и вовремя выровнявшись, Квинт поклонился одной только головой. — Простите, я не знал, что вы здесь. Меня просили принести девочке мягкую пищу для восстановления и укрепления.       Мирак коротко кивнул ему и вернул взгляд к Тафире, которая, судя по выражению глаз, утратила сейчас всякие нити интереса к его словам, променяв их на чувство голода. Оно и не удивительно. Пусть он восхищался её небывалой смышлёностью и той гибкостью ума, с которой девочка принимала и почти с первого раза осознавала все тонкости его взгляда и мировоззрения, но Тафира всё равно оставалась ребёнком — едва ли минувшим десять лет жизни юным разумом, податливым и готовым к обучению и принятию истины. Возможно, она была таковой, но и ребёнком быть не переставала.       — Накорми её, — приказал Мирак, решив, что будет лучше продолжить разговор позже.       Через какое-то время Тафира уже сидела за частично расчищенным столом в окружении склянок и горшочков с растениями. Ничуть не неуверенно сжимая ложку, девочка отправляла в рот небольшие порции каши, не смея с указания Квинта излишне торопиться, дабы не навредить оправляющемуся после действия яда желудку. Сам алхимик стоял рядом и зорко наблюдал за её занятием, что позволило Мираку отлучиться и достичь уединения с мыслями. Он вышел на имеющийся при покоях балкон, прикрыл за собой створу внешней двери, но не до самого конца, оставив крошечную щёлку, через которую и наблюдал за ныне происходящим в уголке придворного знахаря. Лицезря картину скромной трапезы Тафиры, он окончательно уверился, что самого владельца этих покоев надлежит вышвырнуть прочь, а на его место поставить куда более внимательного и исполнительного Квинта. Не имейся иных забот, это уже было бы сделано.       Вечерело. Далеко на западе равномерным заревом вдоль горизонта сиял алый закат. С символизмом этого явления Мирак никак не мог не согласиться, ведь именно там, на западе, находилась его нынешняя цель — в обители, где правила жажда алого нектара жизни. Покидая поверженный на колени Морровинд и пересекая границу, он, признаться, только и думал, что о сделке с Дюрневиром, главному аспекту которой вот-вот надлежало свершиться. Однако теперь взгляд ощутимо сгладился. Сперва реакция его армии на победу в совсем короткой войне, затем пробуждение Тафиры и её поистине умиротворяющее общество — всё внесло свою лепту и, как бы неприятно это ни было, твёрдость убеждений и желаний пошатнулась.       Мирак в последний раз посмотрел на горизонт и также в последний раз перевёл взгляд с него на Тафиру. «Решено», — твёрдо сказал он сам себе и даже кивнул в подтверждение этой мысли. Сейчас он нужен был девочке куда больше, чем прежде, как и она ему самому. Конечно, им предстоит серьёзный разговор, даже, наверное, множество разговоров, но Мирак был уверен, что Тафира всё поймёт, раз уже поняла основы его заветов.       Вечер напускал на дворцовые стены привычный холод, однако Мираку было тепло изнутри. Нет, сколько ни отрицай, всё-таки он никак не мог от себя ожидать, что настолько привяжется к кому-то из последователей, а ведь именно таковой уже можно было считать Тафиру — пусть и юную, но обладающую именно тем складом ума, который был нужен для будущего осознания и принятия истины. Да, пока что это оставался всё тот же наивный детский разум, однако Мирак был вынужден признать, что наполняющей его чистоты, честности и опережающей возраст рассудительности вполне хватило, чтобы поколебать давно устоявшиеся планы. Решение без лишних промедлений снаряжать драконьих наездников и уже с рассветом отправляться к Волкихару рассыпалось, подобному тому пеплу, что уже этой ночью засыплет города данмеров на востоке.       Лишь одно во всём этом омрачало победу и переменившиеся на ближайшее время (как сейчас казалось, к лучшем) планы. Мирак прекрасно осознавал, что Тафира заставила его пойти наперекор тому, во что он сам так рьяно верил. Несомненно, разделение власти было ошибкой завоевателей и объединителей прошлого, и он вовсе не планировал повторять их опыт. Однако в разуме по-прежнему ярко полыхала та картина: он и она — вдвоём, но олицетворяющие одни стремления. Кем эта надуманная Тафира могла для него быть, если находилась настолько близко? Кем иным, если не наследницей? Но он не должен ни с кем делить власть. Он должен быть один и как владыка, и как символ обновлённых законов не менее нового мира.       Продолжая мысленно повторять себе это, Мирак тем не менее, не удержался и в очередной раз позволил взгляду скользнуть за приоткрытую дверь. Вновь увидев сидящую за столом девочку, только теперь доедающую принесённую ей Квинтом кашу, он понял и, вопреки всему, заставил себя поверить, что ему нравится это маленькое отклонение от строгого вектора. Мыслить иначе просто не получалось.