Стармарш. Новеллы.

             Он лежал на монолитной, до половины проржавевшей металлической кушетке, вглядываясь в столь же проржавевший, потолок своего килобарачного отсека. Смена чернорабочего кончилась пять часа назад, ещё столько же оставалось до новой, но выспаться не получалось.       Где-то с нижних этажей доносились стоны. Стены килобарака, пускай и были толщиной в триста миллиметров в основном состоя из сотен слоёв краски и ржавчины словно слоёный пирог, но всё же имели железную основу, разносившую мельчайшие звуки на многие сотни метров. Несчастный не давал покоя ни себе ни соседям.       Остаётся только лежать, лежать сложив руки за головой, смотря на тусклую лампу, просвечивающую мутно-жёлтым через свой «прозрачный» корпус за долгие годы поросший потёками плесени и просто пыли. В тёмном, серовато-коричневом отсеке было душно, и немного жарко, пахло металлом, затхлостью и смазочными веществами, но благо не было сыро.       Это место было в ноского раз старше него, старше его родителей и их родителей. Сколько здесь 3успело побывать народа? Если не тысячи, то сотни за все годы существования этого килобарака, а если взять все килобараки, самые первые - то ещё больше. В такие минуты, когда времени самого, в силу обстановки, было некуда девать, его разу переполняли мысли и воспоминания. Кто бы что не говорил, но это было. Придаться раздумьям, или быть может заняться чем-то полезным? Он приподнялся, перевернув свой рюкзак заменявший ему подушку, открыв створки – полез внутрь. Из всех вещей, там был моток шнура, металлическая ложка, отрезок синтетической ткани, и книга. Математическая экономика – было выбито на потёртой, обложке бурого цвета. Наличие подобного чтива у жителя внешнего преториата, и тем более рабочего из килобарака - могло бы стать сюжетом для анекдота или юмористического скетча в визрсети. Когда и от кого она попала в его семью? Но это была одна из редких оставшихся книг, которую не пустили на продажу старьёвщикам либо для раскопки.       Он вынул книгу и осмотрев её, положил обратно. -        Нет, читать её уже в пятый раз. Да, сегодняшняя ночь пройдёт без пользы – с улыбкой иронии, захлопнув рюкзак, он вновь улёгся подложив руки за голову. Надо пытаться уснуть, пока мысли не закончатся сами, главное не дать им развиться и заполнить разум мечтаниями. Эта книга была вызубрена, и он мог бы сам преподавать математическую экономику, если бы имел средства на получение лицензии о частном преподавании, и мог бы оплатить собственное повышение квалификации для приобретения, даже среднего образования для этой самой лицензии. Или имел значительные средства что бы её просто купить, как делало большинство преподавателей, из центр-мегаполиса. Но что он? У его семьи не было таких средств, как и у многих во внешней зоне. И можно было жить дальше, как живут десятки миллионов по всему субъекту, и миллиарды по обеим конфедирациям. Но. Что делать с собственной семьёй? Где жить и как содержать детей и жену? Тем более такую, что не хочет как многие их ровесники по скорее покинув настырный внешний преториат, улепётать к Центр-мегаполис, для открытия собственного бизнеса и креативного самовыражения. Будь они оба такими, то может и не заинтересовались друг другом, ища себе, в их представлении, равную пару, в местах элитных, с престижным положением.       Крики с нижних этажей переросли в вопли перемешанные с предсмертным кашлем. Раздумья про свою прежнюю жизнь и планами на будущее, сменялись навязчивой тревогой. -        Там в низу умирает человек. Где? За двадцать, за пятьдесят, восемьдесят этажей ниже моего? Есть ли у него тоже своя семья, либо быть может нет, может у него вообще нет никого? Если есть – это больше горе, в килобараки идут он сугубой нищеты. Если нет, что же тогда есть у этого несчастного? Почему ни кто не вызовет помощь, неужели ни одному из сотен, десятков тысяч рабочих слышащих его - нет никакого дела до чужой боли? – он повернулся на бок, желая заткнуть уши, силясь, но совесть не давала ему так поступить.       Сейчас он может встать, выйти, спуститься через сотни этажей в килобарачный медпункт, дабы вызвать помощь. Благо правительство субъекта заботливо оснастило килобараки своего ценрт-мегаполиса системой стрелочной разметки на стенах, куда идти, на выход или в иное место куда кому надо. Ещё немного, и он пойдёт, пойдёт спасти одну жизнь какую сможет. Но стон прервался. Прервался словно выключенная передача. Н хотел бы верить, что кто-то вызвал помощь, и санитарные калькулянты вколов несчастному обезболивающее, уже тянут его в медпункт. Но понимая, где он живёт, понимая, что на прошлой неделе бастующую группу чернорабочих похоронили на нижнем этаже – это была детская, наивная мечта!  

***

Стоя по среди серого моря степи, она погрузилась в раздумья. Когда это случилась? Когда наступил тот момент, момент когда пути нет назад. Нет, не месяц назад когда плантатор выдал новый счёт уплаты за жилсъём – это следствие. И не в прошлом году, даже не за два до сего момента, нет. Не после для их знакомства, и не до того. Это произошло вероятно ещё задолго до её рождения, и она не смогла бы повлиять на события лично. Это следствие, следствие. Её размышления прервал поток грязевых брызг из-за изгороди, напомнив заодно и о работе. За метровым, решётчатым загоном копошились в грязи пара свиней с распухшими складчатыми телами, больше напоминавших громадных личинок. Их головы и ноги, под действом селекции, давно вросли в тела выпирая наружу только пучками роговых отростков. Она вспомнив, прервала мысли потянув кормовой шланг к загону. Серо-коричневая рыхлая, пахнущая слизнями и медью масса, словно размокшая бумага, потекла по желобам сразу в атрофированные рты свиней-личинок. -        Работаешь? Ну давай, дорогуша, работай. Быстрее дорогуша. – со стороны усадьбы донёсся злорадный голос плантатора. От этого напыщенного голоса её побрали холодящие судороги, и отбросив шланг она отстранилась в противоположную сторону. -        А ты не прячь личико, не прячь. Под моей ведь крышей живёшь, от руки моей кормишься, порции семейке отправляешь. – на лице плантатора читалось злорадство охотника, поймавшего долгожданную добычу. Ней не хотелось отвечать, не хотелось слышать и видеть хозяина плантации. Если бы она могла исчезнуть, раствориться или улететь в небо, пусть никого здесь не будет и ни кого. Она ощутила холодную дрожь. -        Знаешь, как говорит превмонопочтение, как там его, ну то есть главный курет? Будьте раболепными к начальству. – плантатор поучающее постучал пальцем по перилле загона, сокращая расстояние до служанки. -        Я не куриистка! Просидите, но я спешу, надо работать. – отрезала она, повернувшись в противоположную сторону. -        А куда спешить? Ты можно сказать – дома. Или что, всё не как не выкинешь того простофилю из головы? Он же никто, червяк. А ты вообще знаешь где он, а? Думаешь он так же сидит, помнит? Наивная, нужна ты ему. Такие как он бегут в центр с одной целью! Не люди – дно! Давай, надейся, надейся, у вас же общее дело, семья. Враньё! – задор в голосе плантатора постепенно спадал на всё более неуверенные нотки. Она не обращала внимания на истерику хозяина. Плантатор продолжал посмеиваться, но осознание своей беспомощности всё же дошло до него, заиграв на мимике гримасой капризного недовольства. -        Ну хватит комедию ломать! - плантатор метнулся к ней, рывком схватив её за запястье, дёрнул к себе впившись в лицо взглядом. -        Да пойми ты, дурочка. Ни кто не будет любить тебя по настоящему так как я! Брось ты его, кто он? Нищеброд, плевок а не человек, как и все во внешней зоне. А я, я единственный кто будет ценить тебя по настоящему? Ну, у тебя будет всё, ассигнаты, земля, связи, не будет грязи, работы, наёмного долга, ты сама станешь хозяйкой для работяг. Только оставь их, откажись, забудь о прошлом, о преториате, забудь, их не было. Если так хочешь, отсылай им бандероли, мне-то что. Но скажи только одно – но плантатор не смог закончить, как она, смотря в глаза с испуганным отвращением, вырвалась и быстрым шагом устремилась прочь. Прочь, в посевы, к барачным хижинам других работников, бетонным хлевам и котлованам, только бы не видеть плантатора, бежала не помня себя.  -        Беги скорее, нищая дура, беги по дальше от человеческой жизни! И помни, твой рабочий день увеличен на восемь процентов! – взахлёбный визг плантатора колол её в след, эхом разносясь по угодьям. Но она не слышала, и не хотела, убегая дальше и дальше, прочь, пытаясь забыть об о всём.